Владимир Ободзински

С любовью и ненавистью

«Здесь я не нужна, там я невозможна»
Марина Цветаева

Не знаю почему, но август для меня печальный месяц. Быть может потому, что это конец лета и предчувствие осенней поры, когда природа начинает медленно умирать прекрасной смертью и не помогает сознание того, что это — всего-лишь смена сезонности, что после долгой зимы снова придет весна.

В августе расстались с жизнью в одном и том же возрасте в 48 лет, две женщины — очень разные, которых к тому же разделяли две тысячи лет, Дева Мария (Мириам) и Марина Цветаева. Мириам родила сына, давшего миру любовь, исполненную веры в добро, миру, не принявшему эту любовь. Марина дала миру поэзию, исполненную любви. Мать не должна пережить свое дитя, знаю, что Мириам до конца дней была несчастной и, быть может, поэтому прожила так мало. Истинная трагедия христианства не в том, что Иисус был казнен, но в том, что его слова оказались слишком пророческими: «Не мир пришел принесть вам, но меч». Он знал, что надежды на человечность людей нет никакой, что его слова будут использованы не во благо, но против самих же людей.

Знала и Марина, что ее поэзия не улучшит мир, не сделает людей более счастливыми, но она творила даже в самые тяжкие дни изгнания и возвращения в пустоту, именуемую родиной.

Поэты не нуждаются в духовном, они — носители духа, это их предназначение, их судьба — магией слова выложить свой крестный путь. Можно с благодарностью и почтением говорить о Марине Цветаевой, восхищаться ее поэзией и прозой, больше похожей на поэзию, но как же лицемерно будет наше восхищение ее талантом, ведь если представить себе, что мы, перенесясь в то время, оказались бы где-то рядом с ней в ее страшные дни возвращения во враждебное лоно родины и стремительного отторжения от мира живых, среди которых не нашлось никого, кто бы спас эту Совесть, это Сердце, это великое женское Слово. Что бы мы сделали, оказавшись в том времени, для погибающей поэтесы, для других, умирающих быстрой или медленной смертью поэтов? Ничего… Каждый бы думал о своей интеллигентской шкуре.

Когда я слышу о русской интеллигенции, я плохо понимаю о чем идет речь, о какой интеллигенции во множественном числе, подразумевающем слой общества, можно говорить. В России были и всегда будут люди, творящие истинное искусство, но они всегда будут алмазными крупицами в горах песка, они всегда будут гонимы и неузнаваемы, а после их смерти всегда будет начинаться истерическое самобичевание и демонстрация угрызений совести так называемой интеллигенции, которой как слоя общества никогда не было.

Толпа, собравшаяся на площади, чтобы выслушать Понтия Пилата, не спасла Иисуса даже когда право выбора — жить ему или нет — принадлежало ей, толпе. И русская интеллигенция видится мне этой толпой, которая ничего не сделала для спасения своих пророков в искусстве. День смерти Марины Цветаевой для меня, как почитателя ее поэзии, не день траура, но день ненависти к русской интеллигенции, всегда и повсюду поющей гимн своему вымышленному гуманизму и образованности. Каждая трагическая смерть русского поэта — несмываемая печать позора на всем русском народе, но на интеллигенции — во сто крат видней эту печать.

«Здесь я не нужна, там я невозможна», — эти слова Цветаевой, написанные ею в эмиграции, — истинный гимн миру людей, в котором нет места живым поэтам.

Август, 2004.