Марк Котлярский

В белый морок, в никуда…

В белый морок, в никуда
Я протягиваю руки…
Ю. Левитанский

Бог мой, я даже не знаю, дойдет ли до тебя мое письмо! Я даже не знаю, что с тобой, хватило ли у твоей семьи терпения, чтобы вынести все эти умопомрачительные бакинские события; вполне возможно, ты давно покинула апартаменты на улице Саляма Адиля и перебралась в какой-нибудь тихий российский городок. (И тогда... тогда мое письмо отправляется в неизвестность, в никуда, в небытие, но об этом почему-то не хочется думать. Хотя прекрасно понимаю, что такой исход наиболее вероятен. И все же... и все же... и все же...)

Ириша, ты слышишь, я здороваюсь с тобой:

Здравствуй, Ира, здравствуй, Ира Макарова. «Снова выплыли годы из мрака», и снова, как и десять лет назад, — вдруг, — неожиданно, — властно и нежно пробудилась какая-то неведомая щемящая сила, до поры до времени дремавшая где-то в отдаленьи; и сквозь пелену тяжелого сновиденья, сквозь непонятные и невнятные символы мне было явлено твое лицо. Ты не поверишь, но это действительно так: вновь повторился тот эпизод из сновидения десятилетней давности, когда... когда незнакомая женщина со следами былого, но тем не менее присутствующего обаяния нежно и печально промолвила: «Я Ира Макарова. Неужели ты не узнаешь меня?». Но тотчас этот кадр ускользнул, промелькнул и забылся, а из каких-то черных линий, какого-то спиралеобразного вихря вынесло, выкинуло в мою сторону сконцентрированый сгусток света, и оттуда медленно, медленно, медленно покачиваясь на невидимых нитях, поплыл ко мне твой лучезарный облик, твое лукавое молодое лицо, обильно усыпанное веснушками. Я смотрел на тебя, шестнадцатилетнюю, юную, рыжую и чувствовал, как корявые спицы памяти впивались в меня, сминая кожу, и корявая боль воспоминаний раздирала все мое существо.

Мы стоим на школьном дворе, возле школы номер 19, и это всего лишь второй класс, и я помню, отчетливо помню, вихрастая рыжая девчонка с веснушками. По-моему, это был второй "А" класс, педагога звали Ефросинья Семеновна, а потом ее сменила педагог, которую звали Тамила Шамсиевна, а может быть, все было наоборот. Но тебя я помню всегда. Вот ты, Катя Сулейманова и еще кто-то (не помню... не помню!) — у меня дома, это, по-моему, уже третий или четвертый класс. Мама моя что-то спрашивает у вас, вы что-то отвечаете, но что именно — я не помню, я только отчетливо это вижу; кажется, вы рассказываете о своих занятиях гимнастикой; затем, словно прорезается голос, как это бывает в кино, когда пропадает, а потом вновь появляется звук; и этот звук — звук твоего голоса: «Катя, — говоришь ты, — ну, чего ты стесняешься, покажи «свечку». И Катя, длинная Катя прыгает на диван и образцово показывает «свечку».

...Подъезд твоего дома. Я провожаю тебя, не помню, как это получилось, по-моему, мы шли откуда-то шумной веселой компанией — и так вышло, что по дороге раздробились, каждый в свою сторону, и мне выпало идти вместе с тобой. (А это уже шестой-седьмой класс.) Я помню... помню — ты стоишь на ступеньках, собираясь подниматься на четвертый этаж, а я хочу сказать что-то и... не могу. Хотя мне хочется упасть перед тобой на колени и признаться тебе в любви (отчетливо помню это чувство, как и ту театральность, с которой мне хотелось это сделать).

«Ну, все, — улыбаешься ты, — я пошла». И уходишь.

Ты помнишь, Ириша, что чуть ли не до девятого класса нашим любимым развлечением была коллективная невинная игра «ручеек»? И как замирало от восторга мое глупое сердце, когда мне удавалось, проскальзывая сквозь лабиринт, выхватывать неожиданно твою ладошку, а ты... ты сердилась, фыркала, но все это так, понарошку, и как же было мне тогда весело и хорошо.

Я действительно помню многое, что связано с тобой. Я помню твою маму, возвращающуюся домой из детского садика, где она работала. Я помню твою сестру Таню, которая даже была у нас в классе какое-то время вожатой; и еще я помню, как сидел у тебя дома и тут же сидели ее друзья; и чувствовал я себя как-то неловко, они казались мне такими взрослыми и я робел, и даже, по-моему, сморозил какую-то глупость. Помню Таню твою беременной, и еще помню, если не ошибаюсь, училась она в медицинском институте. Но вот что я никогда не сумею вычеркнуть из памяти ? это тот маршрут, которым я проходил почти каждый день мимо твоего дома. С закрытыми глазами, через двадцать, тридцать лет могу описать я этот короткий маршрут. Вот он: я выходил из своего подъезда, обходил с левой стороны хлебный магазин, прилепившийся к нашему дому, огибал будку часового мастера (ты помнишь, конечно, кто это был? дядя Саша, отец Иветты Мирзаян, он еще ходил с палочкой постоянно, носил в любое время года шляпу и каждый раз, когда видел меня, интересовался, как я поживаю) и шел вдоль трамвайного полотна. Базар, прачечный комбинат, баня —нехитрые приметы нашего странного советского быта-бытия, кадры хроники, повторяющиеся изо дня в день. Все это располагалось неподалеку от пути моего следования в гастроном. И все это осталось в памяти только лишь потому, что каждый раз, отправляясь за покупками, я проходил мимо твоего дома. Понимаешь?! И каждый раз я, затаив дыхание, ждал — вдруг, случайно ты появишься на балконе или в окне.

Иногда ты улыбалась мне, чаще злилась, заметив, наверное, пристальное мое внимание к твоему балкону. Почему-то сейчас, когда нам с тобой уже за сорок (знаешь: на самом деле, к своему возрасту я отношусь довольно-таки спокойно, но почему-то не могу представить, что тебе — за сорок), так вот, именно сейчас мне стало интересно ? А что ты думала обо мне тогда? Какие чувства испытывала? безразличие...? презрение...? насмешку...? досаду...? Или иногда было что-то другое? Неужели?

Четырнадцатая школа. Спортивный зал. Гандбольный матч. Ты возглавляешь команду девочек нашего класса. Ты — порыв, смятение, ты с мячом в руках взмываешь над штрафной площадкой, бросок! Го — о — о — л!!! И растерянный вратарь вытаскивает маленький гандбольный мяч из сетки ворот. Но стоп-кадр моей памяти зафиксировал тебя в тот момент, когда ты с мячом в руках взмывала в воздух, как бы парила над площадкой. Этот бьющий в глаза рыжий свет твоих волос, это золото веснушек, эта бездоказательная порывистость.

Кажется, в классе восьмом я вдруг вздумал сочинять стихи, и конечно, первый мой опус был посвящен ей, Ире МАКАРОВОЙ. Поразили меня твои волосы, рыжие, как огонь. Мучаюсь и страдаю я, как заезженный конь. Вот так, не больше и не меньше. Но мучался ли? Но страдал ли? Но любил ли?

Когда-то сын моей хорошей приятельницы, Иды Мартиросян, непосредственный малыш-философ Вартан, рассказывая кому-то обо мне, заметил: «А этот — мамина ошибка». Может быть, и я был твоей ошибкой, или моей ошибкой являются воспоминания о тебе? Это странное чувство, Ириша, оно отнюдь не похоже на первую любовь, и уж точно — ничего в ней нет от неутоленной жажды обладания, неудовлетворенного зова плоти. А может быть, есть жажда образа, бесплотного, как тягучая тень? Но я же ясно вижу тебя, осязаю, вижу твои глаза, волосы, лицо, тонкую фигуру, нежные руки. Иногда я думаю, что, может быть, ты — это обобщающий симол тоски по несбывшемуся, щемящая тяга к вечной нежности, недовоплощенного идеала. Но почему с такой странной закономерностью ты вдруг возникаешь из забвенья, приходишь ко мне в сны и напоминаешь о себе так, что становится не по себе?! Так что, оголтелая, полусонная ночь смешивается с явью и уже не понимаешь, в каком измерении находишься, проваливаясь, просачиваясь в воронку прошлого! Когда мы встретились с тобой в последний раз, я спросил тебя, почему ты не ответила на мое письмо, которое я — в таком же безумном припадке настрочил на обрывках бумаги и послал тебе, не надеясь, что это послание дойдет. Но, как ни странно, оно дошло, и ты прочитала его, но то ли не поняла, то ли не нашлась что ответить, а может быть, и не сочла нужным. Помнишь, мы встретились случайно в этом Богом проклятом третьем микрорайоне, неподалеку от стадиона, и на мой вопрос ты спокойно ответила: «По-моему, и так все ясно, ты сам все написал в этом письме...». Я знал, что у тебя уже был ребенок (а, вообще, их у тебя — двое?), но мне ужасно хотелось знать, кто же твой муж. Но я так ничего и не выяснил. Почему-то мне казалось, что ты должна была выйти замуж за Юру Голубева, с которым стала встречаться еще до окончания школы. Помню, как встретил вас на одном из школьных вечеров. Вы зашли в зал, держась за руки, лицо твое светилось сиянием неизъяснимой прелести. И еще помню, как я сказал как-то Юрке: «Ты понимаешь, с кем ты встречаешься?!». «Да!» — воскликнул он. Но это, разумеется, плоды моей собственной фантазии. Боже, я многое отдал бы за то, чтобы узнать, вспоминала ли ты хоть раз обо мне за все это время, или тот неожиданный эпизод с письмом остался для тебя странным эпизодом, сумасбродным моим поступком, не заслуживающим никакого особого внимания? Как объяснить тебе, Ириша, что, видимо, тебе суждено так или иначе присутствовать в моей жизни, пропадать и вновь возникать, материализуясь в странных, изматывающе тревожных снах. Я как бы выделил тебе отдельную страницу, отвел тебе, как сейчас говорят, отдельный сайт, и в нем — в виртуальной реальности ты пребываешь всегда. Но я-то здесь, в мире, который далек от тебя. В реальности, о которой, скорее всего, ты не знаешь ни-че-го. Я здесь, на Святой Земле, на Земле Обетованной, в Палестине, Израиле, Эрец Исраэль, Эрец ха-Койдеш... Говорят ли тебе что-нибудь эти звуки, как говорят они мне? Если бы я только знал, что это письмо дойдет до тебя, я бы исполнился красноречием и рассказал бы тебе, Ириша, о золотом Иерусалиме и поднебесном Цфате, печальном Назарете и лукавом Тель-Авиве, кучерявой Хайфе и розовощеком Эйлате. Но куда я пишу? Боже, кому я пишу? В какое далекое никуда? В какой белый морок я протягиваю руки? Нет-нет, я пишу и не надеюсь, что это письмо дойдет до тебя, но все же, Боже, сотвори мне удачу. Если это лихорадочное, странное и длинное письмо дойдет до тебя, Ириша, прошу тебя, снизойди! И черкни пару строк. Почерк твой стремительный и четкий, округло-наклонный и лукавый. Улыбнись, читая эти строки. Ира, Ириша, Иришка, Ирина Михайловна Макарова, моя ненастная рыжая звезда, виртуальная невеста всей моей непутевой жизни.