Александр Шаргородский
Из цикла «...как на войне...»
Монолог вечно первого
I
Как фальшиво поют
нашей юности громкие трубы!
И песок на зубах,
а не та богоданная манна...
Может это не я —
молодой,
неуклюжий и глупый
опускаюсь по склону
на влажное дно котлована?
Может всё же помедлю?
У самого края присяду?
Закурю не спеша
и насмешливо голову вскину?
Только первым беру
неудобную эту лопату
и мешу сапогами
тугую и липкую глину...
II
Видно робость моя
да нелепая совесть повинны...
Я в стотысячный раз
на себя, остолопа, в досаде.
Лучше прятаться впредь
за широкие чьи-нибудь спины:
во чужом, во пиру
и спокойней, и правильней —
сзади...
Вспоминать бы почаще
про хату,
которая с краю…
чтоб призывным речам
не внимать,
не вздыхать обалдело...
Ведь уже не впервой
я поспешно
плечо подставляю
под любое большое
и якобы общее дело!
III
Эти двое лежат
будто просто с устатку уснули.
А не хочешь быть третьим —
пригнись и поглядывай в оба...
Осыпается грунт:
это ИХ аккуратные пули
подстригают травинки
по самому краю окопа.
Я шинель подстелю.
Я у стенки привычно прилягу...
На войне береги поясницу,
а выйдет — и нервы...
Но когда лейтенант,
матерясь, прогорланит: "В атаку!"
Я поспешно вскочу
и увижу,
что всё-таки — первый!
80-е, 90-е годы — 2003
Чернобыльские посвящения
Памяти В.М.
Он сидел,
отходил
от привычной текучки дневной,
ежедневной,
проклятой,
(заради насущного хлеба).
Как всегда улыбнулся,
здороваясь тихо со мной,
той улыбкой своей,
что была б у другого нелепа.
А ему — в самый раз.
Так легка,
так по-детски нежна.
Я представить теперь
не могу его даже
с иною.
И топорщились волосы.
Лёгкая их белизна
никогда не казалась
мне тем, чем была, — сединою.
В арсенальском подвале
я сел за обшарпаный стол.
"Напиши обо мне" — он просил.
Я ответствовал хмуро,
что какого-то стержня,
идеи ещё не нашёл,
а без этого всё
обернётся банальной халтурой.
А потом разошлись.
Уходили (так вышло) вдвоём.
Разговор — на ходу.
Только это запомнилось всё же.
Он под лёгким хмельком
мне опять
о своём,
о своём:
"Саша,
ты был не прав.
Ну, зачем ты так резко — Серёже?"
Я-то думал потом:
снова встретимся,
выпьем,
замнём.
Позвоню и улажу.
Ведь мы и не ссорились вроде.
А потом
с опозданьем
узнал от кого-то о нём...
И теперь не вернёшь! — говорится об этом в народе.
Что же делать теперь?
Быть умней
и внимательней впредь?
Это вечный укор.
Неизбывный.
Болезненный.
Строгий.
...........................
Мне б хотя бы за день
до того как ему умереть,
написать для него
покаянные
добрые
строки!
Январь 1998
Из цикла «Июньские ливни»
Пройдёт, говоришь…
Мы и сами
с годами пройдём,
как облака тень
проскользит
по вечерней аллее.
Морзянка сомнений —
по стёклам колючим дождём.
Удары судьбы
поражают острее и злее.
Колышется время
над трудной огромной страной,
которая трижды
во многих обидах повинна,
но тысячу раз
остаётся до боли родной
на долгих путях
своего нелюбимого сына.
Единственный город…
Здесь — дружеской встречи уют.
Табачный дымок
в ожиданьи ночного трамвая.
Хоть мне-то известно,
как дёшево здесь продают,
как здесь настигает
хмельная тоска ножевая.
Так досками накрест
забить опостылевший дом?
Утешиться фразой
про горечь родимого дыма?
…………………………
Но… как же мой город
с тревожным
июньским дождём?
Прекрасным дождём,
так светло
пролетающим мимо!
октябрь 1988 года
Итак, с начала, Моцарты мои...
Итак, —
с начала, Моцарты мои!
Начнём игру
мелодии и слова!
И пусть разбудят
птицы и ручьи
придуманного нами Птицелова.
А что исход,
который недалёк,
который сами
нехотя пророчим…
Лишь по спине —
внезапный холодок.
Да зябкий жест, —
как будто, между прочим.
Что за душой, —
то затаить изволь.
Перетерпи,
перемолчи — хоть тресни,
чтоб страх ночной
и скомканная боль
не просочились
в утренние песни.
Чтоб стайки нот,
беспечны и светлы,
из наших окон
выпорхнувши снова,
расселись по деревьям,
как щеглы
придуманного нами Птицелова.
март 1992
Из цикла «Сочинение на заданную тему»
Бывает память...
Бывает память,
тронуть — уколоться,
испачкать руки,
душу испоганить…
Но свежею водою из колодца —
наивная,
мальчишеская память.
Пусть это боль —
на выдохе, на стоне,
когда сурово каменеют лица.
Но плещет
светлый голос в телефоне
и по щеке прохладою струится.
Не сбыться,
не возникнуть,
не начаться,
тому,
что не сбылось и не случилось…
Не захлебнуться
от избытка счастья…
Один глоток.
Единственная милость.
Чтоб после,
в пустоту уставясь слепо,
припоминать губами,
как он бьётся…
на сгибе у запястья,
под браслетом,
тот родничок…
И станет память эта
водою из заветного колодца!
Цикл «Связь времён»
Где кони, АнИчков,
на том перекрёстке
беседуют, встретившись,
Пушкин и Бродский.
Спеша, семеня
и сутулясь немного,
на Невском раскланялся
с Зощенко
Гоголь.
Нелепая шутка!
Немыслимый казус!
Пути их скрестились,
не пересекаясь.
И право,
впустую выдумывать — вредно.
Пусть общее место,
но разное время!
Но —
общность пространства.
Но —
родственность судеб.
Но едкая страсть —
добираться до сути,
как общая вера
у этих,
столь разных…
Да здравствуют Музы!
Да здравствует Разум!
Апрель 1988
из триптиха, «Связь времён»
Пушкин
А на земле в Святых Горах
светильник
горел всю ночь,
покуда не погас…
Герман Писецкий
Эти годы
на всякое щедры:
кто в молебнах истратил свой пыл,
кто как-будто повыбился
в мэтры,
кто на всё это дело
забил…
Кто политик.
Кто стал "деловаром".
Кто далече.
Кого уже нет....
А в именьи
запущенном, старом
жжёт свечу
одинокий поэт.
Тех друзей,
что наивны и пылки,
а порою как дети смешны,
разметало —
опалы и ссылки,
хоть иным —
ордена и чины.
На исходе —
второе столетье,
и надежды —
что пепла в горсти…
Снова он за Россию в ответе,
а ответа никак не найти.
Те, кто всё же
здоровы и живы,
все несут
несусветную дичь.
И не минуть —
зарыться в архивы,
чтоб ответ потаённый постичь.
Но в архивах —
сожмёшься от страха
и застынешь душою
дрожа:
то измена,
то дыба,
то плаха,
то кровавый размах мятежа.
И у власти не выгадал выгод,
и в церквах
не снискал благодать…
Но хотя бы надежду на выход!
Да надежды
и той не видать…
……………..
Глушь.
Деревня.
Метели стенанье.
Поздний вечер.
Пора уже лечь…
Только он встрепенётся —
и к няне:
- Слышишь, слышишь —
подъехали сани!
Прикажи, чтобы свечи и печь…
Лишь метель
по селу до околиц.
Волчий вой в занесённых полях.
- Ну почто ты взметнулся, соколик?
Успокойся родимый,
да ляг!
А столетье идёт
за столетьем.
Год за годом —
в безвестье и тьму.
Суетимся.
Торопимся.
Едем.
Но никто
не заедет к нему!
1988-1997 гг
Чернобыльский цикл
Беда
Рушники
Сквозь любые дела
мне однажды припомнится вдруг:
У околиц села
мелкой травкою выстелен луг.
За опрятной церквушкой
возвышено ясен и прост
поднимался крестами,
вставал деревенский погост.
Я прошёл по селу.
Переулки молчали — пусты.
У порогов домов
шелестели полыни кусты.
Но на старом погосте
безлюдью тому вопреки
обвивали кресты
рушники,
рушники,
рушники...
Есть иные погосты.
И там не кончается счёт.
Белой кровью туман
на холодные плиты течёт.
И на голые ветви
всё нижутся капли дождя,
человеческой скорби
нелёгкий итог подводя...
Но трудом и упорством
и болью несглаженных строк
затвердим этот горький
на долгие годы урок.
Чтобы помнилось остро
всё то, что случилось вчера.
Чтоб не скрыли погостов
заборы из криков "ура!"
Чтоб без пошлых парадов
на горе остывшем людском,
эти строки вяжу
рушником,
рушником,
рушником...
Помедлив, словно виноватая...
Помедлив, словно виноватая
(не удержать,
как ни радей!),
стена хоронит,
тяжко падая,
беспечно верящих детей.
Что,
не соврёшь — не проживёшь?
А правда — пыль?
А совесть — дым?
Их убивает наша ложь,
а мы
в раскаяньи глядим…
Что прогуляли мы?
Что пропили?
Что,
растеряв — не сберегли?
Как воздаянье
за Чернобыли —
слепой, глубинный
гнев земли.
Оборвалась живая нить…
И есть ли кара нам
страшней:
в земле
любимых хоронить,
а после
вновь ступать по ней?
Земля враждою обесчещена,
а мы привыкли,
мы — смогли…
Вот
меж людьми змеится трещина
и проникает вглубь земли.
Земле не вмочь постылый гнёт,
бездумно длящийся века.
Однажды
нас она стряхнёт,
как конь
хмельного седока.
Декабрь 1988
Жестокое литературоведение
Ты бросаешь нас, держава
В окровавленную пасть...
Леонид Киселёв, "Русская поэзия"
Эта юность
так азартна и упряма,
словно в каждом,
ну ни капельки раба!
Расскажи им про поэта Мандельштама,
мол, такая
неудачная судьба...
Их начало — беззаветная атака!
Как готовы —
безоглядно,
на "авось"...
Расскажи им
про поэта Пастернака:
ну, не всё ему,
бедняге, удалось!
Расскажи им,
как лелеяла держава
тех, кто в жизни
был наивен и высок...
Маяковского грохочущая слава
оборачивалась пулею в висок.
Расскажи им,
что недолог миг полёта,
что не спрятаться
в уют удобных тем...
Что поэзия —
опасная работа.
А иначе —
не поэзия совсем!
| 
