Другие берега / Полина Смирнова

Мои воспоминания — как лоскутное одеяло. Разноцветные квадратики, хранящие частички прошлого — вот этот лоскуток, синий в белый горошек, был когда-то тетижениным платьем, или только его родственником? То есть кусочком той же материи, из которой у тети Жени было платье? Вот этот, с бабочками, стрекозами, в мелкую точечку — кусочек пододеяльника, вот этот пылающий оранжевый, как хвост жар-птицы — обрезки материала, из которого мама сшила сарафан, вот этот в цветочек — остатки маминого платья, оно мне очень нравилось: с оборками, такое носили принцессы или куклы, изображавшие принцесс...

Наш дом всегда был зеленого цвета, не только “зимой и летом”, но всегда, сколько я его помню.

По обе стороны от калитки раньше росли березы. Весной папа иногда привозил березовый сок, еще помню березовые веники, кажется, они висели в беседке, или на чердаке, или в душе, но я не помню, чтобы кто-нибудь использовал их по назначению. Каждое лето выросшие за год ветки обрубались (наверное, это из них потом получались веники) — чтобы не доставали до проводов, так что постепенно березы превратились в два обрубка, служившие опорой сначала для качелей, потом для дикого винограда, а потом их выкорчевали — чтобы не отбирали последние соки у и без того истощенной земли. Пространство слева от дорожки постоянно менялось — сначала там росла клубника, потом — я помню, что в то время мы жили на даче с папой и он принимал непосредственное участие в работе — клубнику выдернули и воплотили в жизнь мой очередной ландшафтный проект: речка из мха, два мостика и соответственно обустроенные берега. Постепенно речка заросла травой и мостики обветшали...Теперь на этом месте стоит машина.

Справа раньше тоже все было по-другому. Во-первых, вдоль забора росли не яблони, а березы, во-вторых, это была самая заросшая, дикая часть сада (хотя мы никогда не называли садом дачу: официально это был садовый участок, шесть соток, мы же называли его дачей): тропинка через заросли высоких цветов (помню, что там были люпины) вперемешку с травой вела к малине. Наверное, заросли были не такими высокими, просто я тогда была маленькая. Именное в этой части сада был мой кусочек земли. Больше всего мне всегда нравились суккуленты (в детстве они назывались проще — мох). Не знаю, сколько видов насчитывала моя коллекция, там были: зеленый мох (позвольте мне использовать терминологию детства), цветший желтыми цветами (кажется, взрослые называли его “очиток”), сизый мох, цветший белыми цветами (его я выменяла у Наташки) и несколько “капусток”(их называли “молодило”) — ими я особенно гордилась, но приобретены они были нечестным путем — во время прогулок с бабушкой в Ботаническом саду... За домом росла картошка (хотя строго говоря, это была правая часть дома).

Как приятно вспоминать эти времена — как будто в них возвращаешься! Но одновременно грустно — потому что знаешь, что вернуться туда нельзя.

Мои воспоминания о даче дробятся и память выхватывает кусками фрагменты. Может быть, когда-нибудь удастся отвоевать все?

Хлебцы, которые нам жарила бабушка. Или оладьи из кабачков!! Почему-то часто вспоминаю, как я мыла в душе ноги и вытирала их — обычно на весу — детской пеленкой (специально выделенной для ног). Еще помню, как мама собиралась в Москву, и я срезала для нее ромашки, кажется, недавно прошел дождь, и они были мокрые — большие, крупные цветы, которые потом почему-то пропали. Мне было грустно, что мама уезжает, потому что я была “маменькиной дочкой”, очень к маме привязана.

Еще: как мы с Наташкой плели макраме, мучали саранчей (так мы называли больших кузнечиков, которые почему-то водились только на одном поле — “за сеткой” — наше садоводческой товарищество “Юбилейное” было огорожено сеткой, не знаю, то ли от “местных” — поселковых — служило оградой, то ли просто так было “положено”, но эта сетка имела несколько лазеек, которыми вовсю пользовались дачники, чтобы сократить путь до магазина, пользовались ими и мы — когда ходили за грибами “вдоль канавы” (за этой самой сеткой была канава, полная ржавого цвета воды, консервных банок, целлофановых пакетов и прочего мусора) или ловить саранчей. Чаще всего эти походы были импровизацией, заранее не планировались, поэтому добычу я иногда приносила домой в носке, испачканном коричневыми пятнышками — следами безнадежных попыток прокусить носок. Особенной удачей были саранчи необычной окраски — шоколадные или малиновые, хотя и зеленых мы не упускали.

Наши зоологические интересы не ограничивались саранчами. Мы были всеядны. Это потом у меня появилось отвращение к ящерицам, тогда же, в детстве, мы их отлавливали без тени брезгливости (очередной flash из прошлого): мы с Наташкой сидим на корточках перед синим ведром (которое потом приспособили под компост), в котором копошится дюжина ящериц (сейчас, вспоминая эту сцену, чувствую отвращение), над нами склонился дедушка и увещевает отпустить ящериц.

Еще мне очень нравились маленькие лягушечки, только что “вылупившиеся” из головастиков, головастики мне тоже нравились — они водились в большой, пересыхающей только в жару луже около завода. Наверное, мы ходили за ними с папой, потому что одной ходить “за калитку” (еще один пограничный рубеж и садоводческого товарищества и моей детской свободы) мне не разрешалось. Немного отвлекусь от зоологической темы и перейду к понятию “пространство”. Его ограничивали: в дождь или во время болезни (обычно это были расстройства желудка, вызванные поеданием незрелых ягод, чаще всего крыжовника — я его ела исключительно в незрелом виде, когда ягоды еще не вздулись от сока, а хрустят во рту и кисленькие) мы не выходили из дома, это была первая стадия несвободы, но это была несвобода, вызванная объективными причинами, конечно, дома сидеть все равно не хотелось, но было не так обидно, “сегодня за калитку не выйдешь!” — это вторая стадия несвободы, наказание; “до перекрестка”, “до большого перекрестка”, “до ворот”, “до калитки”, “до маленького пруда”, “до большого пруда”, “до станции” (исключительно в сопровождении взрослых) — все это термины нашей детской географии, нашей ориентации в пространстве.

За окном идет дождь, не итальянский, а холодный и тоскливый, может поэтому так муторно на душе. И хочется чего-нибудь уютного, домашнего, спокойного: забраться под колючий теплый плед, зарыться в большие розовые мягкие и шершавые, в рубчик, подушки на бабушкином диване и помечтать о будушем... о принце на белом коне, о большом доме с садом, детях...уж никак не о дождливом итальянском вечере.

Вот мы подходим к бабушкиному подъезду. Дедушка еще не спустился: он как всегда проверяет, перекрыт ли газ, выключен ли свет, не сочится ли из крана вода. Бабушка одета в старые (а может и не старые, я сейчас не могу разобрать) синие тренировочные и бежевую водолазку с темно-синими поперечными полосками, за плечами у нее старенький рюкзак полотняного, застиранного цвета, картонная коробка с вытянувшейся помидорной рассадой стоит возле скамейки. Наконец спускается дедушка, мы садимся в “девятку”(это не модель “Жигулей” , это троллейбус девятого маршрута, следующего от гостиницы “Останкино” до площади Дзержинского) и едем на дачу!!! Я не люблю ездить на метро: там вечно суета, не успеешь сесть — уже выходить надо, другое дело — “девятка” пока-то она дотащится до Колхозной площади (впрочем, во времена моего детства машин было мало, и пробок на Колхозной еще не образовывалось), мы с бабушкой сидим на переднем сидении, или нет, там, где сиденья напротив — места для инвалидов и пассажиров с детьми — там как раз есть место для помидорной рассады, я смотрю на улицу: собачья площадка, Детский мир, Рижский вокзал, в последнем доме по Проспекту мира — нам на следующей выходить! — вывеска с черными силуэтами дамы в длинном платье и кавалера. Ресторан? Кафе? Троллейбус переезжает площадь, мы выходим и пересаживаемся на "Б" или на "10" и снова едем. До Курского вокзала. Иногда мы берем такси, но это случается не часто. И вот мы в электричке (билеты покупает дедушка, он опускает скопленные за зиму 10, 15 и 20 копеечные монетки в автомат, нажимает какую-то кнопочку и берет билет). Электрички детства, как впрочем и виды из окна я не помню, слишком большим было предвкушение ДАЧИ, поэтому дорожные впечатления мелькают как пробегающие за окном платформы…“Чухлинка” — какое противное название, и так велика сила воображения, что я каждый раз зажимаю нос, когда электричка останавливается на этой платформе... вот проехали красные дома “Кучино”. “Бабушка, скоро наша? Сколько еще?” Закопченое “Черное”, одинаковые “33-й” и “43-й” километр, СЛЕДУЮЩАЯ!!!

Здесь никто не может разделить со мной этого прошлого, здесь никто не наблюдал, развешивая по бортикам тарелки со щами ненавистную вареную капусту, как на фасад гостиницы напротив один за другим “взбирались” Маркс, Энгельс и Ленин — черно-белые портреты на краснознаменном фоне. (Интересно, в какой последовательности их вешали?). Впрочем, это конкретное воспоминание и в Москве мало кто со мной разделит, но найдутся воспоминания похожие, заменят Энгельса Сталиным, или всех троих — Брежневым, вместо вареной капусты подставят лук — и вот уже сколько в нас общего! Здесь никто не ловил саранчей в поле за сеткой, не смотрел в 8 вечера “Спокойной ночи, малыши”, никто не читал “Пионерскую правду” и не пил из кружки с отбивающей аппетит надписью “Общепит” вязкий крахмальный кисель. И, может, поэтому, оно — это прошлое — представляется таким далеким и навсегда утраченным и может поэтому так настойчиво просится быть записанным и вместо того, чтобы сказать подружке “А помнишь”, я включаю компьютер, читаю уже написанное, и какой-то частичкой своего существа, возвращаюсь в детство!

Ну вот, пойду готовить спагетти с анчоусами, которые в Москве были бы всего-навсего килькой!