Другие берега / Ирина Фещенко-Скворцова - Рецензия на статью Отто Ранка

Рецензия на статью Отто Ранка
«Эстетика и психология художественного творчества»

Статья Отто Ранка посвящена вопросам, которыми занимались и занимаются многие психологи и литературоведы. Загадка притягательности поэтических произведений, их особой магии, — кто только не писал об этом, включая таких глубоких поэтов-мыслителей, как М. Цветаева и О. Мандельштам. Но каждый исследователь по-своему подходит к этой вечной проблеме. Отто Ранк углубляется в психологическую подоплёку воздействия поэзии, делая акцент на могуществе бессознательного в психической жизни человека. Это логично: именно в поэзии такое огромное значение имеет вдохновение, озарение, инсайт, подсказка как бы извне (а, скорее, изнутри) темы и формы будущего произведения. Ритмизованное, музыкальное слово воздействует на слушателя не только и не столько своим смыслом, это было известно ещё в глубокой древности в практике ритуальных заклинаний.

Многие положения рецензируемой статьи были позже развиты в психологических исследованиях. И сейчас уже не выглядят настолько новыми, какими представлялись они читателю при жизни автора.

Так, утверждение, что переживание, вернее со-переживание, вызываемое у зрителя или читателя трагедии или поэмы, приводит к очищению — катарсису, — встречается во многих психологических статьях, вспомним хотя бы мысли Л.С. Выготского (Выготский Л.С. Психология искусства. — СПб.: Азбука, 2000. — 416 с.)

Главной задачей автора, которую он перед собой поставил в статье, было ответить на два вопроса: «…мы зададим себе два основных эстетических вопроса, а именно,

Вот как он отвечает на 1 вопрос: «На первый вопрос мы должны ответить, что содержание поэтических произведений большей частью будит в нас мучительные аффекты; несчастье и печаль (курсив мой — И. Ф-С), страдание и гибель благородных людей, для трагедии единственная, для эпоса, романа, новеллы наиболее частая тема». Если всё же говорить о поэтических произведениях, а роман и новеллу, строго говоря, к ним отнести нельзя, то я бы не согласилась с автором статьи. Это чересчур категорично. А как же тогда умиротворяющее влияние чудесных описаний природы, как быть с теми стихами, которые вызывают совсем не мучительную, но светлую печаль, будя мысли о скоропреходящей жизни, о тленности земной красоты и о том главном, чего понять до конца пока не дано, но что мы ищем всю нашу жизнь? Здесь автор статьи, к сожалению, скорее всего, неосознанно для себя, разделяет расхожее сейчас мнение о том, что настоящие стихи обязательно должны «делать читателю больно, плохо».

В самом начале статьи автор спешит заявить, что дал ответ и на второй вопрос, что в тот момент звучит, на мой взгляд, преждевременно и неубедительно. Тем более, что разъяснения-ответы на второй вопрос длятся до самого конца статьи.

Гораздо убедительнее было бы говорить о предложенном авторе решении второй проблемы в том месте статьи, где, используя теорию психоанализа, автор делает интересное и, на мой взгляд, важное утверждение:

«Вопрос разрешался бы приблизительно так: художественное произведение вызывает наряду с сознательными аффектами также и бессознательные, гораздо большей интенсивности и часто противоположно окрашенные. Представления, с помощью которых это совершается, должны быть так избраны, чтобы у них, наряду с сознательными ассоциациями, были достаточные ассоциации и с типичными бессознательными комплексами аффектов. Способность выполнить эту сложную задачу художественное произведение приобретает в силу того, что при своем возникновении оно играло в душевной жизни художника ту же роль, что для слушателя при репродукции, то есть давало возможность отвода и фантастического удовлетворения общих им бессознательных желаний».(курсив мой — И. Ф-С).

Эта мысль автора, на мой взгляд, является стержнем всей статьи, определяет её ценность. Это глубокий психологический подход, с позиций психоанализа, к которому относишься с уважением.

Трудно согласиться с утверждением автора о том, что «поэтизирование» материала, использование символов, необходимо якобы потому, что открытое изображение бессознательного вызвало бы возмущение. Думаю, живи автор в наше время, он, скорее всего, согласился бы: открытое изображение бессознательного просто невозможно: нам не дано познать многое, в том числе в собственном подсознании и надсознании, мы вынуждены обратиться к языку символов, который имеет весьма разнообразные функции.

Не вполне корректно звучит упоминание автора статьи о «конфликте между вытеснением и бессознательным» («Конфликт между вытеснением и бессознательным в художественном произведении временно разрешается компромиссом» — пишет автор). Возможно, это вина неточного перевода. Конфликт между вытеснением и бессознательным невозможен, потому что процесс вытеснения характеризуется в психологии, как переход нежелательной, мучительной и т.п. для личности информации в подсознание, т.е. как раз в бессознательное. Может быть, автор имел в виду другой конфликт. Как известно, фрейдисты утверждают, что если человек вспомнит и озвучит вытесненную в подсознание информацию, в определённых случаях это может привести к излечиванию затяжных болезней. На этом основана практика лечения. В форме стихов, вероятно, и происходит такое частичное извлечение из подсознания информации, причём в виде символов, поэтому менее болезненное для личности. Так, вероятно, и следует в свете дальнейшего размышления автора понимать это его утверждение. Тем более, что автор создал собственный психотерапевтический метод, используя для лечения подавленные творческие способности невротика.

Логично следуя за теорией Фрейда, автор утверждает, что в основе всей поэзии лежит сексуальное стремление: «Получит ли Ганс свою Грету?». Это право автора, глубоко исследовавшего мотив инцеста в поэзии и саге. Не разделяя целиком психологические позиции Фрейда, я не могу согласиться и с этим утверждением. Особенно, уж ни в коем случае не согласна с тем, что в основе большинства поэтических произведений лежит «эдипов комплекс, из сублимированной инстинктивной силы которого почерпнуты образцовые произведения всех времен и народов» (курсив мой — И. Ф-С). В настоящее время, насколько мне известно, большинство психологов не разделяют подобную точку зрения.

Отвечая на поставленный им второй вопрос, автор убедителен, когда говорит об «экономии аффекта», о бессознательно применяемых художником приёмах нарастания и замедления действия. Рассуждения его об «экономии мысли» не так хороши.

Да, отличить существенное от второстепенного, прекрасная мысль. А, может быть, выделить то второстепенное, в котором проступает «всесильный Бог деталей»? Но, почему же в произведении искусства должна преобладать жёсткая аристотелевская логика, а не теория относительности, более правильно характеризующая наш мир? Ну, как можно требовать только гармоничного построения, как требовать, например, от стихов О. Мандельштама, чтобы их было легко понять? Наоборот, многослойность, загадочность и являются главным достоинством поэзии. Если довести мысль автора до логического завершения, то чем меньше энергии и напряжения требует понимание стихов, тем они совершеннее, тем больше наслаждения доставляют. Между тем, известно, что человеку доставляет наибольшее наслаждение преодоление трудности, победа.

Во времена Отто Ранка ещё не существовало психологии творчества. Поэтому Ранк справедливо утверждает: «Психологии уже давно пришлось привлечь для объяснения этого явления (вдохновения художника — И. Ф-С) представление о бессознательном и подсознательном; но она не исследовала природы этой далекой от сознания инстанции и не задавала себе вопрос, в какой зависимости находятся продукты вдохновения от этой инстанции, нельзя ли из исследования их общих черт кое-что узнать о психических актах, протекающих без участия сознания». Современные исследования значительно продвинулись в направлении исследования инсайта или озарения, хотя многое остаётся в этой области, возможно и к счастью, неподдающимся трезвому уму учёного.

Размышляя о личности художника, автор статьи сравнивает его с больным-невротиком. Все мы помним книгу Ломброзо, посвящённую этому вопросу. С доводами Ломброзо в наши дни соглашаются далеко не все учёные, многие оспаривают мнение автора, считающего всех творческих личностей раздражительными, неуживчивыми людьми — невротиками. Вот об отношениях художника с внешним миром Отто Ранк, на мой взгляд, написал убедительно и справедливо.

Окончание статьи примечательно. Назвать всех художников вождями человечества, может быть, это слишком простое решение непростой ситуации?

Какая поэзия может помочь человеку в поисках смысла жизни? Г.Померанц опираясь на попытку иерархии поэтов М.Цветаевой, даёт свою иерархию. Самый высокий уровень — отрешённая тишина созерцания, открытая всем любовь. Второй уровень, где утрачен стержень отрешённости, но откуда всё же легче снова прорываться к первому уровню. Третий уровень — «демонических страстей». Четвёртый уровень — поэзия сгоревших. В мире нарастает напряжение борьбы между поэзией первого и четвёртого уровней. К сожалению, сегодня последний «диктует правила хорошего тона». Причина — усталость от многолетней лжи и особенности славянской психологии, не воспринимающей риторики в поэзии. Увлечение выпячиванием грязного, страшного в действительности прочно проникло в современную поэзию, ведёт к духовному и душевному опустошению. С.С. Аверинцев подчёркивает: «В чём же ещё вековечная суть назначения поэта, если не в том, чтобы перед лицом ужаса обрести не черноту, а целение, не сарказмы, а псалом, не хулу, а хвалу?». Духовная поэзия — вестничество, вот поэзия, которая исцеляет. Искать её среди затопившей Интернет серой массы полуграмотных «творений» и совершенных технически манифестов зла — может стать благородной задачей нашего сайта.

В целом, хочется отметить, что статья интересна, основана на глубоком знании психологии, будит мысль. Будет полезно обменяться мнениями и продолжить публикацию подобных работ на сайте.