Яков Ерманок

Сволочи кусок!

рассказы

Каждый в определенные моменты вспоминает о детстве. Чаще всего, когда родители уходят, а ты приближаешься к осмыслению своей жизни. Может быть, это подсознательное желание что-то исправить, вернувшись туда, где родители были молодыми? Или это совесть мучает за то, что ты их не сберег, ты живешь, а их нет? Или просто — дань уважения тем, кто дал тебе жизнь, а сам ушел, выполнив свое предназначение?

Отец

Маленький белорусский городок, один из тех, что когда-то назывались еврейским местечком — место моего детства и юности. Там я провел 17 лет своей жизни. Там и сейчас живет мой брат с семьей, и находятся дорогие моему сердцу могилы.

Отец умер рано, в 59 лет, из-за халатности врачей, получив два инфаркта после неудачно проведенной операции аппендицита. Никогда не жаловался на здоровье, последние несколько лет работал завхозом в больнице, устав от 25-летнего таскания полуторапудовых гирь. Работал он слесарем по точным приборам, был представителем Объединения "Эталон", хотя сразу после войны назначили его замом директора магазина "Хозтовары". Не получилось, как я понимаю, из-за своей честности и доверчивости. Помню, как мама плакала, когда у него на работе случилась недостача. Директор-то был вор, а расхлебывать пришлось ему. Потом учился на слесаря и, пока не присвоили разряд, получал копейки. Жилось нам тогда совсем несладко.

Очень хорошо разбирался в математике. Щелкал мои задачки, как орешки. И сам учился. Уже в солидном возрасте, закончив вечернюю десятилетку, сдал экзамены в техникум. Потом, видимо поняв, что ничего это не даст, учебу там бросил, так и оставшись на всю жизнь слесарем.

А мог бы, сложись судьба по-другому, достичь большего. Война помешала, застав во время учебы в Ленинграде, куда он уехал учиться после восьмилетки. Чудом выжил в блокаду, хороня постепенно многочисленных детей тетки, у которой жил. И ее саму. Она была матерью-героиней. Похоронив последних, в 17 лет ушел к линии фронта. Там где-то и подобрали его полковые разведчики-артиллеристы. Выходили, обучили. С ними прошел всю войну, вернувшись из армии только зимой 1950 года. Перед этим, приехав на побывку, встретил одноклассницу Галю, только что вернувшуюся из эвакуации. Потеряв там родителей, жила она у знакомых вместе с младшим братом. Чудом сохранившийся от пожара дом занимали чужие люди и еще два года пришлось доказывать, что этот дом принадлежит им.

У отца дом сгорел. Мать и сестру Розу расстреляли немцы вместе еще с двумя с половиной тысячами жителей городка. Осталась братская могила — большой холм, заросший травой, о котором все знали, но старались не вспоминать. И только значительно позже, уже в шестидесятые годы, на деньги, собранные оставшимися в живых немногочисленными родственниками, разбросанными по всему свету, поставили памятник и сделали ограду.

Остановился он у двоюродных сестер, там и встретил свою Галю. А, вернувшись домой насовсем, женился.

Вот так появился я. По большому счету, благодаря всем этим несчастьям, сблизившим двух одиноких молодых людей, оставшихся без родных.

Вот, поди ж ты, столько пережить, остаться живым и невредимым, чтобы потом умереть в районной больнице из-за того, что пьяный хирург не смог найти вовремя этот несчастный отросток! Это было 1-го мая, отец все тянул, не желая беспокоить людей в праздничный день, но не получилось. Вызвали врача, и он, полупьяный, заявив отцу: «Счас, Михалыч, мы тебя за пять минут оприходуем», — сделал местный наркоз. А когда пять минут превратились в полчаса, когда заморозка стала отходить — плюхнул ему такую дозу, что после этого отец двое суток не мог прийти в себя. И в августе, перенеся на ногах один инфаркт, затем, по дороге из больницы, где некому было сделать ЭКГ, в поликлинику — получил второй. Выкарабкался, стал поправляться, а я, взяв отпуск, приехал с семьей родитеям. Увидел, как он лежит один в палате, да не сообразила дурья башка, как ему страшно лежать одному, какие мысли бродят в голове. Жаловался смущенно, что сердце по ночам побаливает. Я, со знанием дела, успокаивал, мол, рубцы заживают, обычное явление... А он отправлял домой, говоря, что все нормально, иди, сынок, сегодня футбол по телевизору.

И даже назавтра, когда, придя в больницу, увидел его взволнованным и обиженным, я ничего не понял. Оказалось, что его друга, Митьку, который выписался несколько дней назад, отправили долечиваться в санаторий Летцы. И отец, во время обхода, спросил у врача, дадут ли ему тоже путевку.

— Ты что, Михайлович, — удивился врач. — Тебе же до пенсии полгода. Мы только молодым даем, им еще работать...

— Как же так, — с обидой в голосе говорил мне отец, — я всю войну прошел, блокаду, у меня стаж 45 лет. И, выходит, за все это время не заработал себе на путевку в санаторий?

Назавтра он повеселел. Приходил главврач, успокоил, сказал, что путевка будет. Что 15 августа его выпишут, электрокардиограмма хорошая. И отец, как всегда, думая о других, сказал мне, чтобы я не мучился здесь, не терял отпуск, а ехал отдыхать — перед этим, еще не зная о болезни его, мы договорились с другом из Риги, что приедем к нему на недельку...

Все мы эгоисты в молодости. Решили ехать. Попрощался отец как-то необычно, поцеловал в губы, и попросил, если что, сказать маме, что в пиджаке у него спрятано 900 рублей. Все хотел своей Гале сделать подарок — насобирать 1000. Я еще ответил, что за речи такие, сам отдашь. И мы уехали...

Три дня стояла прекрасная погода, мы купались, загорали. А на четвертый, ночью, пошел проливной дождь. Я ворочался всю ночь, лежа на полу, на тюфяке — квартирка у друга была маленькая и он, чтобы нам не мешать, уехал к своей знакомой. А мы остались одни в комнате в коммунальной квартире.

Утром несколько раз звонил телефон. Висел он в коридоре, и подниматься, идти к нему в чужой квартире было неудобно. Никто, кроме тещи, не знал, что мы здесь, тем более — номера телефона. И только после нескольких долго непрекращающихся звонков, жена поднялась и сняла трубку. Вернулась она быстро, и я сразу понял, что-то случилось. Были ночью какие-то мысли, что-то мешало, беспокоило.

— Ты только не волнуйся, — сказала жена, и я обратил внимание, что она очень взволнована.

— Отец? — спросил я.

— Да. Мама звонила, телеграмма лежит на почте. Вот номер телефона.

Это чудо, что теща сумела найти номер телефона нашего друга, дать телеграмму и найти нас. Если бы не дождь, мы бы ничего не узнали.

Долго рассказывать, как мы добирались с двумя маленькими детьми, в разгар курортного сезона, двумя поездами. Но я успел. Не верил до последней минуты, надеялся, что ошибка какая-то, ведь даже телеграмму нам прочитали только по телефону. Ехали весь день до Минска, потом, стоя в тамбуре, ночью до моего города. И уже, буквально в 5-ти километрах от дома, сидели два часа на вокзале, ожидая первого автобуса.

Он пришел, наконец, этот автобус. И первым, кого я увидел, был выходящий из него мой дальний родственник, Витя. Мы поздоровались, он спросил:

— Ты что, в отпуск приехал?

— Отец умер. — ответил я.

— Да ты что, — удивился он, — да я его позавчера только в больнице видел. Быть этого не может, тут ошибка какая-то.

У меня в груди все перевернулось. Может, и в самом деле ошибка? Я почти бежал к дому, таща за собой детей и сумки. Может, просто, отцу стало плохо, мать позвонила теще, а та перепутала? Или на почте перепутали?!!

В окнах горел свет. Дверь не заперта. И, войдя в дом, почувствовав запах горящих свечей, я понял, что все — правда. Отца больше нет.

Я не плакал, нет. Из груди вырвался стон, и горло сдавило так, что дышать было нечем. Я смотрел на него, спокойно лежащего в гробу, с чуть улыбающимся ртом, и чувствовал, как какая-то тяжесть давит на плечи, какой-то груз, лежащий раньше на его плечах, переходит ко мне. А он улыбался ободряюще, как бы говоря: "Ты теперь старший, сынок, ты должен справиться".

Брат рассказал, как это случилось. Ему позвонили первому. Мама еще не успела вернуться из больницы домой. Приносила ему поесть, но отец сказал, что пока не хочет, потом поест сам. Сказал, что-то тяжело сегодня, день жаркий. Мать, посидев немного, ушла. Через какое-то время отец встал, решив выйти во двор, подышать. И упал, успев произнести только: "Я умираю". Умер сразу, как будто и в последний миг не хотел никого утруждать своей беспомощностью.

Возможно, если бы кто-то был рядом, если бы не эта старая, дореволюционная больница, если бы не эти врачи... Рядом, в 18 км от города, в городском поселке, где шло строительство крупного завода, построили хорошую больницу, с современным оборудованием. Я предлагал отцу перевести его туда, но он всегда отвечал: как я перейду, я ведь здесь работаю, неудобно перед людьми. Неудобно... Трое суток лежать в коридоре на раскладушке — удобно. Ходить с трубкой в животе три месяца из-за гноящейся раны после операции, проведенной пьяным врачом — удобно. Но такой он был, мой отец.

Конечно, потом все объяснили, сказали, что клапан оторвался, что невозможно было что-то сделать. Но это уже следствие. Я-то знаю причину. Врача отругали на пятиминутке, дали выговор за халатное отношение к работе. А может, и того не было, просто нам так сказали. На этом все и закончилось...

Пришло утро, стали приходить люди, нужно было встречать, выслушивать соболезнования. Женщины готовили поминальный ужин, все как-то закрутилось, отвлекая от мыслей. Люди шли один за другим, я даже не знал, что у отца было столько друзей и знакомых. Приезжали из деревень, из колхозов, где он ремонтировал весы и бензоколонки. Приходили сослуживцы и соседи. Весь город пришел попрощаться с человеком, который был моим отцом...

Мы пробыли с мамой до конца отпуска и потом уехали. Нужно было жить дальше, работать, поднимать детей. Но я еще долго не верил, что отец умер. Уехав из дома в 17 лет, виделись мы в последнее время редко, раз в год, когда приезжали к родителям во время отпуска. И теперь, звоня маме, спрашивая про здоровье, я еще долго с трудом сдерживал готовые сорваться с губ слова: "Как там батя?". И эти сдерживаемые сознанием, непроизнесенные слова потом превращались в мучительные угрызения, поиски "если бы". Потом это уходило до следующего звонка, как-то забывалось в суете каждодневных дел, но точило исподволь, мучило, приходя бессонными ночами. И в марте, через восемь месяцев после смерти, стукнуло ясным и осознанным ответом: отца нет, и я никогда его не обниму и не скажу: "Как дела, батя?". И он не обрадуется моему приезду, не скажет с некоторой гордостью маме: "Вот, хоть теперь сто грамм есть с кем выпить". И не нальет своих «ста грамм», не крякнет от удовольствия и не свернет принесенное с грядки перо зеленого лука одному ему присущим движением.

Вот тогда-то я и попал первый раз в кардиологию. 20 лет прошло. А корю себя — до сих пор.

Шпунтик

Почему мама никогда не верила, что я помню свадьбу в нашем доме? Было мне тогда года четыре, замуж выходила соседка, Рая. Я даже не знаю, почему именно у нас. Но помню, как разбирали перегородку, как между двумя окнами сидел гармонист, а брат Мишка лежал маленький на кровати в спальне. Я подглядывал из-за занавески на невесту и почему-то жених, Лешка, мне тогда ужасно не понравился.

Может быть, из-за того, что в доме почти не было мебели? Отец сколотил две табуретки, деревянный стол, покрасил все это дело синей краской, и они служили нам очень долго. Табуретка была вплоть до маминой смерти, стояла на маленькой кухоньке. Теперь дом продали, а табуретку, конечно же, выбросили.

Потом уже появился стол круглый, раздвижной. Стоял он в зале, и отец, придя вечером с работы, раскладывал на нем свои бумаги, доставал счеты и считал. Мне это ужасно нравилось; щелканье счетов, ручка с чернильницей и сосредоточенное лицо отца.

Но я тогда был еще очень мал. Поэтому, не в силах увидеть то, что делал отец, так как не мог еще достать до края стола (вот уж точное выражение — под стол пешком ходил), под этим самым столом и сидел, в полутьме из-за свешивающейся скатерти, терпеливо дожидаясь, когда отец освободится.

Зато, когда отец свои дела заканчивал, счеты переходили в мое владение. Я ведь не просто так сидел под столом. Счеты были моей первой игрушкой, первым транспортным средством, на котором я раскатывал по всему дому, натыкаясь то на угол печи, то на мамины колени.

Видимо, иногда знания получаешь не только из учебников и головой. Наверное, такой метод приобщения к тогдашней вычислительной машине повлиял на мою безудержную тягу к счету. Я и теперь не могу пропустить ни одну машину, чтобы не сложить, отнять, поделить и умножить цифры на номере. А в детстве самыми любимыми были английские авторы, потому что в их произведениях было много двойных согласных, которые я и пересчитывал, читая, и потом заносил в тетрадь. Так что, если бы не выбросил, вполне мог попасть в книгу рекордов Гиннесса как обладатель самой большой в мире базы данных о количестве сдвоенных согласных в книгах. А кому еще придет в голову этим заниматься?

Где-то в пять-шесть лет я научился понимать время по часам и приставал дома ко всем, чтобы меня спросили, который час. Самым большим удовольствием было упросить маму, чтобы она вынула из кошелька мелочь и дала мне посчитать.

Помню, еще до школы, я сидел на полу перед висящей на стене тарелкой репродуктора и вслушивался в голос диктора, передающего какие-то сводки, запоминая услышанные числа. Самой большой, которую услышал и запомнил, была "биллиард". Я представлял его в виде большого толстого буржуина, увиденного где-то в детской книжке, которую читала мне мама. Буржуин был в котелке, с усами, и из-за пояса у него свисали часы-луковица. Увидев эту картинку первый раз, я тут же объявил, что его часы показывают неправильное время.

Вообще, я рано начал считать, быстро запомнил все цифры, которые у меня тоже ассоциировались с людьми, животными и предметами. Единичка была похожа на дядю Женю, отца Таньки, который приходил к отцу по-соседски покурить и поговорить за жизнь. Он был худой и длинный. Двоечка — это, конечно, соседский гусь, которого я боялся из-за того, что один раз он на меня зашипел, я больно упал, удирая, и разодрал руку. Двойки до сих пор не люблю. Троечка — это соседская Любка. Не знаю — почему. Вечно у нее рейтузы из-под платья торчали. Пятерка — это пятикопеечная монета. Она была большая, по сравнению с остальными, потому и запомнилась. И так далее. Числа складывались легко, так как представлялись то в виде дяди Коли с двумя огромными, как арбузы, пятаками под мышкой, то в виде свиньи (шестерка) с двумя шариками, привязанными к хвосту (нули). Или с бантиком (восьмерка). Это было смешно, если представить число, допустим, 111. Три пьяных дяди Коли, поддерживая друг друга, идут домой. А уж число 223 было любимым. Это ж два гуся гонятся за Любкой. Красота! А 160? Дядя Женя верхом на свинье с шариком в руке. Когда где-то увидел это число, долго смеялся, а мама сказала, что я смешинку проглотил. Взрослые не догадывались о моих фантазиях. Вот так и выучился считать

И еще запомнилось, как мама дала мне три рубля и наказала купить булку хлеба и батон. Очереди тогда за хлебом были те еще, я, наконец-то, достоялся, получил все, что положено, вдобавок кучу медяков на сдачу, отошел в сторонку и пересчитал. Оказалось, что пару копеек не хватило. Я протиснулся к прилавку и заявил продавщице, что она неправильно дала сдачу. Было мне тогда лет шесть, наверное. До самой своей смерти, встретив в городе маму, продавщица тетя Фаня вспоминала, как "этот шпунтик" (я, то есть) опозорил ее на весь город.

Тетя Фаня была знаменита. Во-первых, магазин в городе был то ли один, то ли я просто других не знал тогда. Но, если нужно было сходить в магазин, все говорили: "Сходи к тете Фане". И, конечно же, ее знали все, и она знала всех.

Вот поэтому меня еще долго называли — "Шпунтик".

P.S. А знаете, что я узнал недавно, после того, как рассказ прочитала моя дальняя родственница? Тетя Фаня-то жива! В Израиль перебралась и живет себе потихонечку. Ей, уже, наверное, около 100 лет! Интересно, узнала бы она меня, если бы встретиться удалось? Дай Бог ей здоровья, тете Фане из моего детства.

Гнездо

Учиться в школе было легко. Да я в школе, практически, и не учился. Кое-кто, может быть, помнит, что учебники тогда покупали в магазине, летом, перед началом учебного года. Этого момента я ждал с нетерпением, заходил каждый день проверять, привезли их или нет, и тут же бежал к матери на работу, сообщая новости.

Наконец, учебники покупались. Я обворачивал их в газетную бумагу и пропадал на несколько дней, возвращаясь в дом только вечером. Жили мы в собственном доме, который построил еще мамин отец. В честь деда, погибшего в эвакуации, меня и хотели назвать Иосифом, да побоялись, что будут дразнить Еськой. Так я стал Яковом.

В огороде росли две огромные липы, посаженные, как говорили, тоже дедом, хотя я подозреваю, что гораздо раньше. Раньше их вообще было три, я застал только две, теперь осталась одна, время старит не только школьных друзей и подруг, но и все остальное. Той, любимой, которая в середине ствола разделялась на две части, как раз и не стало лет 15 тому назад — молния попала, расщепив ее надвое. Вот в месте разделения ствола у меня и было оборудовано «гнездо», предмет зависти многих моих друзей. Я затащил туда доски, приколотил их, как мог, самыми здоровенными гвоздями, стащил у отца тулуп, подушку, еще что-то необходимое... В общем, оборудовался по последнему слову техники. Очень жалел, что нигде не мог достать бинокль, так как к соседской Таньке, годом старше, приехала двоюродная сестра из Архангельска, и они вдвоем собирали смородину, как теперь говорят, «топлес». Что там можно увидеть с такого расстояния, вы себе представляете, да и стриптизерши мои одиннадцатилетние были далеко не Мадонны Сикстинские, но уж разговоров с друзьями по вечерам хватило на неделю.

«Гнездо» не доверялось никому. Там лежали мои самые сокровенные запасы, все, что составляет гордость каждого мальчишки. Рогатка, сделанная из обрывков автомобильных шин. Рядом с нами тогда жила большая семья, приехавшая уже после войны. Тетя Ида с тремя сыновьями и дочкой. Потом уже они переехали в Минск, стали большими людьми. Все закончили институты, все остались при институтах, став доцентами и профессорами. Эмма вышла замуж и работала инженером на часовом заводе «Луч». Только Додик, самый умный и самый несчастный, работал на заводе «Ударник». Он сошел с ума в армии, когда из-за чьей-то ошибки взорвалась мина и погибло несколько его товарищей. Я не знаю, в чем там было дело, но, когда на первом курсе института жил у них, Додик, приходя с работы, запирался у себя, и тогда с вечера и до самого утра из его комнаты доносилось: «Я не виноват, я не виноват...». И раздавался смех, переходящий опять в бормотание. При всем при том, он превосходно играл в шахматы, разбирался в радиотехнике. Замок входной открывался радиолампой, по дому валялись мыльницы, из которых доносилась музыка. Это Додик мастерил радиоприемники. Он работал подсобным рабочим и почти ничем не отличался от нормальных людей. Но стоило ему остаться одному, как тут же раздавался смех и повторяемые через некоторые промежутки слова: «Я не виноват, я не виноват...».

Но это было потом. А тогда, приехав в Толочин и не имея никакой возможности существовать, ребята организовали у себя изготовление калош, делая их из старых автомобильных шин. А ниппели по простоте душевной выбрасывали через забор, к нам. Вдоль забора у нас был посажен густой малинник — еще одно место моего уединения, росли сливы и вишни. Вот там я и находил эти странные штуки, предназначения которых тогда не знал. И тащил их в свое «гнездо», рассчитывая выменять потом у своих друзей на что-нибудь стоящее.

ак вот, намазав здоровенный кусок хлеба маслом, прихватив в огороде кое-чего из растущих овощей и фруктов, взяв, естественно, учебник, тетрадь, карандаш, я забирался одному мне известными ветками в свое «гнездо» и выкурить меня оттуда нельзя было ничем. Кроме одного. С дерева виден был школьный стадион, и, если на нем появлялись мои друзья с футбольным мячом, это перевешивало даже мою тягу к знаниям. Тут уж я бросал все, скатывался с дерева и бежал туда.

Лето было длинное, учебников немного и я успевал прочитать все не один раз. А так как тяга к счету и цифрам у меня была не меньше, чем к чтению, то и учебник по арифметике я проходил в том же темпе.

Так что учиться мне было легко и, в некотором роде, даже неинтересно.

Бильярдист

Мне — 10 лет. Вторая половина 4-го класса. Возраст, когда на все смотришь широко раскрытыми глазами, впитывая в себя и плохое и хорошее.

Как сейчас помню, сижу один на последней парте по причине того, что достала меня соседка, и я упросил мою первую учительницу, Надежду Егоровну, отпустить от греха подальше. Что она, не без некоторых колебаний, и согласилась сделать.

Положение мое, выражаясь армейским языком — подальше от начальства — поближе к кухне, имело как свои достоинства, так и недостатки. Достоинством было то, что там я мог, почти без боязни быть обнаруженным, читать книжки, которые добывал везде, даже в парткабинете, проглатывая их со скоростью звука.

А неудобство моего положения заключалось в том, что, поскольку я сидел один и на последней парте, то все проверяющие, которых и в те далекие времена было немало, садились ко мне. Особенно часто приходил директор. Звали его Василий Дмитриевич, по прозвищу "Плюшкин", полученному от продвинутых старшеклассников за привычку держать в руке большую связку ключей и некоторое заикание в разговоре. Он приходил и первым делом давал втык за сломанную крышку той половинки парты, за которой сидел. Называл он меня иногда "бильярдист", и я не мог понять очень долго, почему, и похвала это, или что? Потом, будучи уже достаточно взрослым, понял, что похвала и понял, почему. Информация пошла от Надежды Егоровны. Дело в том, что на самом первом уроке, в самый первый день, а была это "Родная речь", я сидел весь потерянный, слушая, как отвечают на вопросы мои товарищи, как называют буквы, а некоторые даже читают. Я не знал ни одной. Некогда было моим, да и многим другим родителям с нами заниматься. Зато на следующем уроке, арифметике, я воспрял духом и когда, подойдя ко мне, Надежда Егоровна спросила, умею ли я считать и до какой цифры — гордо ответил, что до "бильярда" — умею. "Ну, считай" — разрешила она, и я начал. Дошел до 27, меня остановили, хотя, по моему представлению, до "бильярда" осталось совсем немного. После этого в учительской, как оказалось, меня и прозвали "бильярдистом".

Помню, в бане, а про это надо рассказывать отдельно, после взаимного отдраивания спин жесткой мочалкой, директор, чуть заикаясь, тихонько говорил отцу:

— В-в-великий м-мматем-мматик растет, в-ввеликий математик.

А я догадывался, что он говорит обо мне хорошее, но не подавал вида. И большей похвалы для меня не было, как его, отца, одобрительное похлопывание по плечу, когда мы шли домой. Он гордился мной.

Великого математика не получилось. По той простой причине, что, кроме некоторых способностей, нужна еще и усидчивость, и большое-большое трудолюбие. Ни того, ни другого у меня не было. Отказаться от спорта, чтения книжек в угоду чему-то одному?... Мне хотелось узнавать что-то новое, пробовать, смогу я это сделать или нет? Может быть, если бы был кто-то — я бы назвал его словом «руководитель», который бы заставил, заинтересовал, поставил цель. Но где такого взять в небольшом белорусском городишке?

Давно уже нет в живых этих дорогих для меня людей. Отец умер 20 лет тому назад, сравнительно молодым, из-за халатности врачей. Надежду Егоровну убили в Ленинграде, куда она, выйдя на пенсию, переехала жить к сыну, какие-то подонки, грабя квартиру. Нина, девочка, из-за которой я перебрался на последнюю парту, в 20 лет выбросилась из окна роддома — послеродовая горячка.

Василий Дмитриевич умер в преклонном возрасте, оставив после себя половину школы своих учеников, закончивших пединституты и вернувшихся на работу в родные пенаты.

Кажется, вчера это было. А прошло уже 40 с лишним лет.

Сволочи кусок!

Мама меня в детстве называла — «сволочи кусок». Это за то, что я ведро воды над калиткой приспособил, думал, друг Колька придет, душ примет. Пришла соседка в новом платье, показать маме обновку.

Второй раз назвала так же, когда порубал новое крыльцо топором у соседа. Еле удрать успел, когда он за мной с этим же самым топором гнался. А что его дочка, Любка, дразнится? Я тогда дрова колол, а она язык показывает.

Года в три, по лестнице, приставленной к дому, забрался на крышу, прополз по другой лестнице, которая на крыше лежала, и залез на трубу. Уж больно хотелось узнать, откуда дым идет. Соседка увидела и маме сказала. Как спустился вниз, и как меня называли, не помню, помнит другое место. Примерно в том же возрасте соседскому мальчишке Семке, который был старше года на четыре, осколком стекла попал в голову. Опять досталось.

С братом, который, наоборот, был младше на три года, играли прутиками в мушкетеров. Конечно, три года разницы дали о себе знать, и бедный братишка удрал от меня за дверь. А я прутик в замочную скважину сунул. А он смотрел, где я. Чуть ему глаз и не выколол. Получил. Я, конечно. Братишка, хоть и увязывался часто за мной, за что и страдал, все-таки за моей спиной пересиживал. У мамы уже на него сил не оставалось после меня.

Помню, в огороде, под липами, гнездо обнаружил. Осиное. Мы с братишкой подошли, решили поковырять, посмотреть, кто там живет. Посмотрели. Я-то быстро бегаю, натренировался с соседом. Успел на веранду забежать. А братишка не успел. Маленький потому что был. А мама подумала, что это я дверь запер и его не пустил. Кто я после этого?

А знаете, как мы всенародный праздник под названием Иван Купала отмечали? Сейчас узнаете. Это ж все ночью происходит. А фонари у нас ночью не горят. Они и днем не горят, потому что чего им гореть, если я с трехлетнего возраста не только стеклышки научился в Семку бросать. Так вот, берем мы картофелину, привязываем за суровую нитку и так часиков в 12 ночи подвешиваем к окошку одной хорошей знакомой, которая меня как-то вилкой в живот пырнула. Она рыбу тогда жарила, а я был не кто-нибудь, а командир тимуровской звездочки. И мы к ней пришли, чтобы помочь по хозяйству. А она подумала, что за рыбой. Зрение у нее было слабенькое, очки такие в черной оправе носила, мы ее, естественно, «Очкастая» и звали.

Живот у меня потом две недели чесался, рыба какая-то ядовитая, видно, была. Во-вторых, от мамы я опять удостоился титула своего, соседка же пришла жаловаться, что мы у нее рыбу всю съели. Еще и врет нагло. Ну, взяли для кота немного, так не всю же. Иначе его не поймаешь, а мы хотели узнать, сколько он валерьянки может выпить. Я ее у мамы стащил, у нее много было. Вместе с пипеткой, чтобы коту капать. А рыбу всю не успели, она с вилкой примчалась. Из сада, где мои тимуровцы яблоню трясли. Или грушу. Пока остальные крыжовник со смородиной проверяли, поспел или нет. Хотели помочь «Очкастой» со сбором урожая, как и положено тимуровцам. Не поняла она, потому что хотела дрова, которые мы к соседу успели перенести, назад забрать. А мы же у нее спросили, дрова ей нужны или нет? И у соседа спросили. Кто ж виноват, что она ответила «нет», а сосед — «да».

Как тут не отомстить?

К тому же, видела она плохо, так что картофелину могла и не заметить. Вот мы ей и подвесили. Тут-тук. А она в окно. Тук-тут. А она: «Кто там?». Тук-тук. А она на улицу. А никого. Ну, вы уже догадались, откуда анекдоты да мультики про почтальона Печкина берутся. Из моих детских воспоминаний. Все — правда, и не сомневайтесь даже.

Часа в три ночи нам уже надоедало слушать, как бабулька бьется головой о стол и поет: «Тук-тук, тук-тук, кто там, кто там». Дворов еще много и дел — по горло. Первым делом, идем к другому соседу. Он за мной с топором гонялся, от топора и погибнет. Подпираем дверь в дом лопатой, которую одолжили где-то. Валялась — наверное, не нужна была. Берем хороший кусок стекла и на крышу. Даром я в детстве раннем тренировался. Стекло, конечно, на трубу. Пусть дым зря не пропадает. Хоть лето, печь по утрам все равно топят. Скотине там еду приготовить, то, се. Газа–то тогда не было. Его, правда, и сейчас нет, но это уже не по моей вине.

Стеклышко положили, да и пошли дальше. Не до утра ведь ждать, пока печь затопят, да подумают, что пожар. И в дверь. А дверь не открывается. Потому что лопата крепкая. А потом — в окно. А под окном — сами догадайтесь, что? А нечего скотину некачественной пищей кормить! И крышка в колодце гвоздями двухсотками заколочена. По периметру. Гвозди там как раз рядом с лопатой валялись. Вместе с топором. Сосед, конечно, когда на минное поле попадет, сразу к колодцу побежит. Да не добежит сразу. Мы, перед тем, как лопатой дверь подпереть, ямку такую небольшую выкопали. Один метр на два метра и на один метр. Он, хоть и невысокий, сосед, но что нам, жалко? Мы прутиками эту ямку обложили, а сверху — сеном прикрыли, как раз оно там сушилось той корове, которая поле минировала под окном.

Крапива там еще вдоль забора росла, хорошая такая крапива, сочная. Мы, конечно, перед этой ночью на Ивана Купалу готовились. Ночью-то темно, сами понимаете. Да мы после подготовки, что хочешь с закрытыми глазами найдем. А соседа жалко все-таки. Как ему там одному в этой ямке лежать? Твердо, да и земля сырая. Мы ж ее сначала из колодца водичкой полили, чтобы мягче была. А чтоб не холодно — крапивки набросали. Спи спокойно, дорогой сосед.

Вы только не подумайте, что мы всем подряд такое устраивали. Только тем, кто нам, пацанве, житья не давал. Хорошим людям мы, наоборот, помогали, мы ж тимуровцами были. То телегу привезем от плохих, то дровишек подбросим. А кое-кому и будку собачью вместе с Тузиком. Чтобы свои дрова охранял.

Некоторым даже материально пытались помочь. Найдем кошелек старый, натолкаем бумаги, подцепим за ту же нитку и подбросим где-нибудь на дороге. А сами за ворота. Помню, идет соседка, которая маме платье приходила показывать. А тут кошелек лежит. Она к нему наклоняется, а мы его к себе подтягиваем. Она наклоняется, а мы подтягиваем. И так, пока в калитку не упрется. Бац головой, а сверху ведро воды! В чувство ведь привести надо. А то уже миллионершей себя почувствовала...

А за что мама меня ругала такими словами? Я в школе хорошо учился. Что учительница ни скажет — все делаю. Вон, командиром тимуровской звездочки выбрали, так я, несмотря на полученную от "Очкастой" рану, всю улицу обежал. Все посмотрел, записал, кому помочь нужно. Книжку "Тимур и его команда" два раза перечитал. Мне Мишка Квакин не понравился. Я решил с Тимура пример брать. Вдруг когда-нибудь тоже в мягком вагоне прокачусь. И девочка мне одна нравилась. Она из Архангельска к соседке Таньке приехала. Я ее даже в свой отряд записал. Ну, шестерка у меня получилась тимуровская, а не пятерка. Так это на всякий пожарный. Вдруг кого-нибудь не отпустят или заболеет. У нас после сбора фруктов у "Очкастой" многие заболели. Они ж еще только завязались, фрукты, а она их уже какой-то гадостью попрыскала. Тимуровцы ей не нравятся. Вредная бабка. Еще и ругается: «Пионэры, идите в ж...». Тоже мне, Раневская нашлась.

Я, как всех обежал, полночи не спал. План составлял, кого первым "отимурить". Кандидатур много было, но всех сразу нельзя. Вдруг у всех вилки будут, что я тогда, как решето буду ходить? Это у нас Колька весь перевязанный ходил. Он морду Тузику зажимал, чтобы не гавкал, когда его с будкой к соседу переносили. От радости, наверное, тот его и цапнул.

Там от нас недалеко одна старушка жила. Я мимо шел, смотрю, ей ворота новые сделали. Еще и не покрасили даже. Я в щелочку посмотрел, а она во дворе стирает. Воду из колодца таскает, а он далеко. И вилки в руках нет. Жалко мне ее стало, побежал отряд звать. Думаю, надо побыстрее, пока рыбу не начала жарить. Что-то все тогда рыбу жарили. Потому что другой сосед, он у нас на очереди третьим был, на рыббазе работал. Сторожем. Так он, наверное, боялся, чтобы эту рыбу не украл кто-нибудь. Каждое утро приносил домой целый мешок. Я один раз ему помог донести, так у него этой рыбы... Наверное, в нашем пруду разводить собрался. Ну, я его и записал сразу третьим, чтобы потом перенести, пока не испортилась. А-то она и так уже вонючая. Копченая потому что. Свежую он соседям пораздавал. Я и место заметил, где он ее прятал. Сосед с работы утром придет, а рыбка уже в пруду. Можно рапортовать, галочку ставить. Мы ведь за призовое место боролись — культпоход в кино...

А старушке мы много воды нанесли из колодца. Так она довольна была, так благодарила. Завтра, говорит, еще приходите. Правда, два ведра ее утопили, но она еще об этом не знала тогда. Мы потом прибежали вечером, как обычно, часиков в 12, нарисовали на новых воротах звезду пятиконечную, чтобы все знали, что мы тут ей помогаем. И всего-то на одной половинке ворот нарисовали. Правда, на всей.

Я еще пост возле ее дома на ночь хотел поставить. Уже и будку присмотрел, чтобы, если дождь, спрятаться. Там как раз недалеко уборную один дяденька строил, еще не успел поменять. Но Колька, друг мой самый лучший, он комиссаром в звездочке числился, потому что перевязанный, не захотел. Я, говорит, как Карацупа хочу, с собакой. Ну, я сразу про Тузика вспомнил. Они ж уже знакомы. Так его после того, как мы с дровами перетащили, на улицу больше не выпускали. А будку в сарай заперли. Насчет будки, конечно, у меня план был. Но я ж не могу сам в ней с Колькой сидеть. У меня дел по горло.

Хорошо, девчонка эта, не зря я ее взял, придумала. Сразу видно, что из Архангельска. Давайте, говорит, мы ее фамилию на второй половинке напишем. Чтобы все знали, кто здесь живет. Здорово придумала! Я, когда уборную осматривал после сбора фруктов, видел там банку с краской. Красная такая краска. Заметная. Как раз для уборной. Дядька тот пожарником работал, ему этот цвет, видно, нравился очень. Я за краской Машку послал, она там жила недалеко.

Так и написали: «Здесь живет Глядькуева». Еще последние пять букв не поместились, пришлось в две строчки писать.

А назавтра приходим, все замазано, а нас как погнали... Я-то убежал. Тренированный.

Не поняли мы ничего, что ей не понравилось? А потом нам рассказали, что утром раненько, когда все на работу идут, соседские парни, постарше нас (мы с ними не дружили, они плохие были), увидели то, что мы написали, и пару буквочек на фамилии подправили. Решили, видно, чтобы лучше смотрелось. Первую, кажется, подрисовали под «б», думали, у нас краски не хватило. И шестую, которая отдельно на строчке новой плохо видна была, чуть-чуть круглее сделали. И пошли себе на работу. А остальные, что шли на работу, так чуть и не опоздали. Так им интересно было, что мы там написали.

А я опять заработал, потому что командиром был. Мама еще спрашивала, кто это меня научил такие слова писать. А я и говорю, что в школе сказали, всем, кто инвалид, написать. Которым мы помогать собирались. Я ж не знал, что там написано. Я это только лет через десять узнал. Ну, может, чуть раньше.

Этих взрослых не поймешь. Ну, бросили мы тому соседу в уборную полкилограмма карбида, который уволокли со стройки. Так он ведь уже новую строил, мы ему помочь хотели. И весной огород удобрять не надо было. За что мне весь день на липке сидеть пришлось? Сосед пришел, весь в г..., раскричался, куда банка с краской пропала? Вечно этим девчонкам нельзя ничего доверить. Я ж Машке в полупустую банку из-под краски воды налил, размешал, занеси, говорю, рядом ведь живешь. А она не занесла, побоялась, наверное. А я опять виноват.

Очень обижало, почему «кусок»? Правда, тогда я был маленький. Может быть, поэтому? А может, намекала на то, что остальное у меня было хорошее, а просто там, внутри, сидит такой чертик, который меня подбивает на все эти пакости. Может, его хотела выбить мокрой тряпкой после очередного моего тимуровского подвига? А я не понимал и убегал на свою любимую липу, где у меня было «гнездо» и куда даже Колька, лучший друг, никогда не залезал.

Беспокоилась она за нас, сорванцов. Это понятно. Вот только всю жизнь хотел спросить, почему кусок-то, что она этим хотела сказать? Да так и не спросил.

Борька

В маленьком белорусском городке, в котором прошло мое детство, было две школы, дающие среднее образование. Одна находилась недалеко от нашего дома, построена уже после моего рождения и считалась современной, так как была двухэтажной и из кирпича. На ее стадионе я пропадал все свободное время, но учился в другой, деревянной и одноэтажной. В ней учились еще мои родители. Детей, моих погодков, было много и объяснялось это просто. Отцы наши, в большинстве своем захватившие войну, по чистой случайности оставшись в живых, домой после Победы вернулись не сразу. Служили в армии где-то до конца сороковых, ожидая подрастающую смену. А смена, как вы понимаете, была немногочисленной. Но все проходит, как говорил Соломон, отцы наши вернулись и, естественно, рождаемость в начале пятидесятых резко пошла вверх. Так что в товарищах у меня недостатка не было и место в футбольной команде приходилось завоевывать, показывая хорошую игру.

Школа моя находилась в центре города, рядом с церковью и прилегающими к ней многочисленными постройками, в которых располагались, и по сей день располагаются, различные советские учреждения. В бывшем в те времена мужском монастыре ночевал, как гласит история, Наполеон. То ли, когда шел на Москву, то ли когда драпал из нее. Вообще, история города ведет свое начало с пятнадцатого века. Не один раз он сжигался, был даже пограничным. А, если считать, что на территории района находилось Друцкое княжество, существовавшее в одно время с Полоцким, Киевским и Московским, то, как вы понимаете, мест интересных для любознательного народа, вроде нас, хватало. Был и подземный ход, ведущий от церкви под рекой к костелу и на кладбище, и захоронения под самой церковью и многое другое, нами исследованное. Но сегодня речь пойдет не об этом, тоже, как мне кажется, интересном времени, а о Борьке Дегтяреве, моем закадычном друге, с которым не один год просидели на любимой задней парте.

Так вот, здание школы было деревянным, в каждом классе стояли круглые, выложенные из кирпича печи, обложенные жестью. Зимой их топили дровами и углем. Иногда, когда уж совсем невмоготу становилось учиться, а это случалось почему-то перед контрольными занятиями или другими важными уроками, мы, пользуясь тем, что уголь к нашему приходу полностью еще не сгорал, бросали в печь тряпку. Когда тряпка начинала тлеть, все дружно жаловались на головную боль, нас из класса выгоняли, проветривали, а потом все равно контрольную писали. Зато получившим плохую отметку было на что свернуть. Иногда помогало, но, честно скажу, не часто.

С переходом в средние классы, где-то шестой-седьмой, печь стала играть в нашей жизни несколько иную роль. Как известно из математики, круглое плохо вписывается в прямоугольное и за печью, стоявшей в углу, оставалось достаточно места для двоих. Туда и затаскивали на переменках наиболее любопытные мои товарищи наиболее развитых в физическом отношении одноклассниц на предмет определения, что это у них там растет, чего у нас нет. Насколько я помню, визгу было много, но особенно никто не сопротивлялся. А тех, кто сопротивлялся, мы и не таскали (или тискали?). В нашем тогдашнем понимании они от нас ничем и не отличались. Но это так, детские шалости. С кем не бывало?

Класс был довольно хулиганистым, вернее сказать — горазд на всякие выдумки. Но Боря среди нас был одним из первых, если не самый первый. И была у него одна страсть — очень уж он любил притаскивать в класс всякие взрывоопасные предметы. А в те годы по окрестным лесам их было предостаточно. В войну мы играли настоящим оружием, правда, стрелять не пробовали. На опушке леса стоял подбитый танк и мы, разделившись на «белых» и «красных», друг друга из него выковыривали. Попадались и снаряды, которые горячие головы взрывали, бросив в костер. Была поляна, заросшая мхом, отогнув который можно было наковырять трубчатый артиллерийский порох. Из него делались взрывпакеты.

Боря же обладал невероятным чутьем по обнаружению всей этой гадости и, за неимением свободного времени, притаскивал все в класс. Где и производил свои эксперименты, разбирая, ковыряя и снова собирая свое богатство. Мне кажется, будь у него возможность, он вполне мог бы стать вторым Калашниковым, настолько ловко это у него получалось. Помню, однажды он приволок в класс немецкую мину к миномету, небольшую, с крылышками, а она у него выпала из ранца и покатилась к учительскому столу. Зато полдня мы не учились, пока не приехал кто-то из военкомата. Наказывали его за это страшно, но безрезультатно. И только сейчас, вспоминая все его подвиги, я вдруг понял, что ведь и фамилия-то у него соответствующая — Дегтярев. Раньше как-то не доходило.

Вот, собственно, из-за этой страсти Боря и пострадал. Хотя почему только он? Были и другие.

Где-то в классе шестом к нам школу пришла работать молодая (это я теперь понимаю) и очень симпатичная учительница русского языка. Если я не ошибаюсь, звали ее Лидия Сергеевна. Доводили ее по причине этой самой молодости и привлекательности старшеклассники до слез, особенно в 8-м «б», где у меня было много друзей. Парень я был спортивный, часто ездил с ними на различные соревнования. Потому и пропадал у старшеклассников. Приходила Лидия Сергеевна после урока в восьмом к нам всегда расстроенная, раздраженная и, в связи с этим — невнимательная.

Так было и в тот раз, когда Боря притащил в класс целый карман капсюлей и ковырялся в них перышком. Для тех, кто уже и не помнит, что это такое, объясняю. Писали мы тогда чернилами, на парте у каждого стояла чернильница, в которую мы иногда забрасывали отличницам мух. А процесс написания происходил путем обмакивания специального металлического пера в чернила и, с помощью ручки, почти как Пушкин гусиным пером (отсюда и название), писали. Ручки были деревянные, а уже где-то в классе четвертом появились такие металлические трубочки, в которые эти перышки и вставлялись. Они тоже годились на всякие пакости. Можно было пожевать промокашку, потом плеваться через трубочку в понравившуюся девчонку. Почти как индейцы. А можно было напихать туда пороха, заклепать один конец, приспособить на деревянную подставку, поджечь с помощью серы от спичек и стрелять дробью. И много всякого другого...

Боря ковырялся со своими капсюлями, а Лидия Сергеевна, дав нам темы по сочинению, листала задумчиво какой-то журнал. Вспоминала, наверное, свой «любимый» 8 «б». Боря ковырялся, ковырялся и «доковырялся». Капсюль в его руках с шипением взорвался. И облако сизого дыма поднялось над партой. Лидия Сергеевна вздрогнула, подняла голову и воскликнула:

— Дегтярев, чем это ты занимаешься?

Боря вскочил и, желая, видимо, уменьшить количество дыма, вдохнул его в себя. И стоял так, надув щеки. Но сколько можно не дышать? И он его потихонечку, тонкой струйкой, стал изо рта выпускать.

— Дегтярев! — еще раз воскликнула Лидия Сергеевна. — Ты что там, куришь? Немедленно выйди к доске!

Боря поплелся к доске, как приговоренный к казни — к виселице.

— Доставай все из карманов! — приказала Лидия Сергеевна.

Боря начал высыпать свои арсеналы. Чего там только не было. Спички, обрывки проволоки, какие-то деталюшки, винтики-гаечки. В общем, все то, без чего нельзя сделать маленькую атомную бомбу. И с чем — можно. Надо только родиться Борей. И главное, что он высыпал на стол — добрых две пригоршни капсюлей.

— Что это ты с собой носишь, Дегтярев? Как тебе не стыдно! — Лидия Сергеевна, видимо, решила выместить на Боре все то, что не удалось в 8 «б».

— Немедленно бросай в печь!

— Как в печь? — ахнул Борька. — Лидия Сергеевна, не надо!

— Бросай, кому я сказала, — Лидия Сергеевна подумала, видимо, что Борьке жалко расставаться со своим богатством.

— Лидия Сергеевна, я больше не буду, — почти плакал Борька, понимая, что таких последствий ему могут и не простить. Это тебе не безобидная мина, которую еще надо суметь взорвать. Тут-то точно взорвется.

Класс настороженно молчал, глядя, чем это все закончится. Некоторые еще ничего не поняли. Другие, в этих вопросах продвинутые, уже смикитили, что занятий, наверное, сегодня больше не будет. А, если повезет, то и завтра.

— Долго я тебя еще буду уговаривать? — чуть ли не в крик сорвалась Лидия Сергеевна. — Или мне директора позвать?

То ли упоминание директора подействовало, то ли желание Бори посмотреть, что из всего этого выйдет, но он сгреб все со стола, открыл дверцу и бросил в печь.

— Садись на место, Дегтярев, — уже спокойным голосом сказала Лидия Сергеевна, — продолжим урок.

Ее бы слова... В классе стояла такая тишина, что слышно было, как муха бьется в оконное стекло. В другое время жить ей оставалось до первого взгляда. Не все чернильницы еще заправлены, мухи были в дефиците. А тут повезло, не до нее. Борька сел рядом, прошептал пару слов, которые я здесь повторять не буду и, зажав уши руками, уткнулся головой в парту. Нас, конечно, еще не учили, как вести себя при ядерном взрыве, но кое-что мы и так знали. Особенно Борька.

Лидия Сергеевна встала из-за стола, взяла в руки мел. Видимо, хотела, чтобы мы записали домашнее задание. И тут началось. Вы, конечно, помните, что такое салют, и смотрели в небо, наблюдая за красиво рассыпающимся по нему фейерверком... Нечто похожее произошло и у нас в классе. Только вместо фейерверка на класс обрушилось что-то среднее между извержением вулкана и землетрясением. Вырывающийся из всех щелей горчичного цвета дым пополам с пеплом окутал нашу бедную печку, сделав ее похожей на готовящийся к старту космический корабль. Я и подумал тогда, что она, печка, стартанет сейчас куда-то в неизведанные дали. А время было такое, что космонавтикой бредили, и каждый старт широко освещался в прессе. Вот бы прославились на весь мир! Не взлетела. Только черная стала со всех сторон. Бывает. Видимо, ошибка в Борькиных расчетах получилась. Специально же не готовился. Да и в математике, честно говоря, не очень силен был. Точнее, совсем не был. Я, конечно, мог бы помочь, но кто меня просил? Так вот всегда. Сначала на «авось», а потом ты же и расхлебывай.

Бедная Лидия Сергеевна! Она-то находилась ближе всех к эпицентру взрыва. Мало того, что она от неожиданности чуть не потеряла сознание, так ее белоснежная блузка и такие красивые, слегка вьющиеся, цвета спелой соломы волосы в один миг превратились в нечто грязно-серое, похожее на ветошь, использованную трактористом или помощником комбайнера. А мы с криками бросились вон из класса.

Последствия этой истории были не такими ужасными, как казалось сразу после этого события. Борю на неделю выгнали из школы, чему он нисколько не огорчился. Появилось время пополнить свои запасы. Нас перевели в другой класс, и мы месяц проходили во вторую смену. Провели родительское собрание, после которого многие мои друзья после тщательных домашних обысков лишились некоторой части своих мальчишеских сокровищ. Правда, уже без забрасывания их в печь. Но долго еще, встречая в городе или на стадионе знакомых, нас расспрашивали, что там взорвалось. А Боря после этого получил кличку «Заслонов», по фамилии нашего знаменитого земляка-подпольщика.

Лидия Сергеевна, поработав еще немного, из школы ушла и из города уехала. Наверное, вышла замуж или просто уехала куда-нибудь в город побольше. Следы ее потерялись, как и Борьки, да и многих моих одноклассников. Сколько времени-то прошло? А я вот пишу, и стоят они у меня перед глазами. Девчонки с косичками, в черных передничках и коричневых платьицах, мальчишки в школьной, серой форме, с картузами, которые мы так не любили носить. Стриженые «под ноль» или с коротким чубчиком, его нам уже разрешали носить в средних классах. И Лидия Сергеевна в белоснежной блузке, с пышной прической, до нее так хотелось дотронуться, чтобы проверить, настоящие ли волосы. В очках с большими стеклами, которые она носила, как я теперь понимаю, чтобы скрыть свой страх перед нами. И которые так смешно съезжали на ее носик, когда она нам что-то объясняла.

Еще одна страничка моей жизни... Такой же, как у многих моих сверстников. И такой же неповторимой.

Дульсинея

Случилась эта история в восьмом классе. Как-то, после урока физики, учительница Галина Ивановна попросила меня остаться. Все ушли на перерыв, а я, подойдя к столу, ждал, когда она закончит записывать что-то в классный журнал. Наконец, с записями было покончено и Галина Ивановна поведала мне, что в следующее воскресенье в нашей школе состоится районная олимпиада по физике и защищать честь нашей школы предоставлена мне. Новость неожиданностью не была — и раньше приходилось защищать школу на спортивных и учебных «аренах», так что особого значения этому я не придал. Хотя кое-что вечером почитал. Кому хочется опозориться.

Наступило воскресенье. Я пришел в школу, нашел класс, в котором проходила олимпиада для восьмиклассников. Там уже находилось человек двадцать «олимпийцев» из других школ. И я обратил внимание, что на первой парте, возле входа, сидит девушка с очень красивыми русыми волосами, заплетенными в тугую, длинную косу. Этого было достаточно, чтобы кое-какие мысли стали мелькать в моей не очень обремененной предстоящим состязанием голове.

Дело в том, что длинные волосы считались у меня эталоном женской красоты. Может быть мама, у которой были густые темно-каштановые волосы, сохранившиеся до ее недавней смерти, на это повлияла. Может быть, природное это что-то, но я знаю многих мужчин, неравнодушных к женским волосам. Как поется в одной бардовской песне: «Женские волосы, женские волосы вьются и неустроенный им заменяют уют». Носил я в своем кармане фотографию артистки Жанны Прохоренко и иногда даже хвастался перед своими друзьями, представляя за свою знакомую. А что, я-то ее знал очень хорошо. Один фильм «Баллада о солдате», который я смотрел раз десять, чего стоит.

У девушки, сидевшей на первой парте, волосы были шикарные. И сама она была совсем даже ничего. Да еще и незнакомая, хотя в нашем небольшом городке все друг друга знают. Бывает же так, живешь на одной улице со своей одноклассницей, видишь каждый день, раз по десять, и никакого внимания не обращаешь. А парнишка с соседней улицы околачивается под ее окнами каждый вечер. А ты где-нибудь под окнами еще у кого-нибудь. Вот уж точно — что имеем, не храним. Но я ведь пишу правду, только фамилии не упоминаю. Так было. Это уже в студенческие годы, познакомившись на танцах с девушкой, мы спрашивали, где она живет. Хорошо, если в соседнем общежитии. Неплохо, если не дальше, чем за пару остановок на троллейбусе. А уж если дальше, то тут все зависело от степени заинтересованности. Девушек же много, со всеми не познакомишься. Но стремиться к этому надо, сами понимаете. С другой стороны, тот, с соседней улицы парнишка, не рос с ней с пеленок рядом, она же его не доставала до такой степени, что ты за ней с топором гонялся. Так что пускай постоит под дождиком, думая, что уж его избранница точно не такая, как соседка. Пускай постоит. Она его еще потом достанет.

А тут, вроде бы, все нормально. И с топором я за ней не бегал и городок у нас небольшой, далеко ходить не надо. Осталась самая малость — познакомиться. Мне уже было не до задачек по физике.

План созрел быстро. В темпе расправившись с задачками, не удосужившись переписать их начисто, я накатал еще один экземпляр и направился к столу, за которым сидел преподаватель. Незнакомка, конечно, за такой срок решить все не успела. Она же не знала, что я иду к ней знакомиться. Удивленный преподаватель спросил, что случилось, а я, ничего не отвечая, положил ему на стол листок с решениями и направился к выходу. И, проходя возле девушки, бросил ей второй листок. А он взял, да и упал на пол. Ну, неопытный я тогда еще был, зеленый. Я вышел, и что происходило дальше — не знал.

Прошло несколько дней. Все это время я находился в несколько возбужденном состоянии, мечтая о своей Незнакомке, как Дон Кихот о Дульсинее, но как ее найти — оставалось загадкой. За это время Галина Ивановна успела сообщить мне, что, как ни странно, на олимпиаде я занял первое место, набрав 24 очка из двадцати пяти возможных, но это меня не радовало. В обмен на возможность познакомиться я готов был отдать не только первое место, но и гораздо больше. Галина Ивановна, между прочим, не преминула спросить, почему это я хотел свое первое место отдать ученице другой школы, бросив ей листок с ответами. На что я только опустил голову, понимая, что объяснять ей нечего. Была бы она Джульеттой, может быть, и поняла бы. Но Джульеттой она была лет 40 тому назад и по причине этого вряд ли помнит. А напоминать мне как-то неудобно было.

Прошло еще несколько дней. Время шло к Новому году, дел было много, и горечь от несостоявшегося знакомства стала меня как-то покидать. Может быть, и забыл бы я вообще об этом эпизоде в своей жизни через пару месяцев. Что он, первый или последний? И не читали бы вы всю это галиматью, а я не сидел бы скрючившись перед компьютером, а смотрел свой любимый футбол. Но судьба распорядилась иначе. Так, кажется, пишут в любовных романах? Столкнувшись буквально нос к носу с девчонкой из соседнего класса, я был остановлен за рукав, отведен к окну и получил записку. В которой было написано буквально следующее: «Приходи 29 декабря к нам в 3-ю школу на вечер». И подпись: «Валя». На мой вопрос, от кого записка, последовал ответ: «Узнаешь». Так меня первый раз в жизни пригласили на свидание.

Я–то, конечно, догадывался. Но третья школа находилась на так называемом «Заречье», ребята там были те еще, а у меня не то, что Санчо Панса, даже Росинанта не было, чтобы ускакать от преследователей. Не говоря уже о копье. И как бы не пришлось, вместо приятного времяпровождения на балу с таинственной Незнакомкой, кричать, как герою одного известного литературного произведения, которое мы как раз недавно проходили в школе: «Карету мне, карету!». Или: «Коня, полцарства за коня!». Но это мы тогда еще не проходили.

Справедливо рассудив, что Росинанта мне найти быстро не удастся, с копьями в школьном музее тоже напряженка, я решил поискать Санчо. Выбор пал на Ваську, одноклассника, друга и мужчину, более опытного в таких делах, чем я. Дело в том, что ходили слухи, что Ваську видели с какой-то девицей из первой школы. Правда, он только улыбался в свои отрастающие усы, но дыма без огня не бывает. Совет такого человека был для меня подарком судьбы. И я ему все рассказал. Василий взялся за дело со всей серьезностью, разработал план действий, подсказал несколько важных моментов, нужных для правильного поведения и дальнейшего обольщения Дульсинеи, то бишь — незнакомки Вали, и мы приступили к его осуществлению. Первым делом, как сказал Вася, без подарка идти нельзя. Цветов в такое время года найти было негде, поэтому остановились на конфетах. Подсчитав все свои скромные ресурсы, прикинули, что на полкилограмма карамели хватит. Были тогда в продаже то ли чешские, то ли венгерские разноцветные карамельки с начинкой. Вот мы их перед походом и приобрели. И, в назначенное время, отправились.

Приходим к школе, никаких неприятностей, кроме одной: вход на вечер по пригласительным билетам. Покрутившись полчаса на морозе, не найдя никого знакомого, пришлось нам с Санчо скакать назад. Похода не получилось, а конфеты мы благополучно слопали по дороге назад, скрасив, таким образом, горечь неудачи.

На следующий день я уже с нетерпением ожидал, что по этому поводу скажет почтальон Печкин в лице девицы, передающей записки. Я, кстати, не писал ни разу. В целях конспирации связь была односторонней (что-то я скаламбурил, кажется, нет?). Ожидания не были долгими. На первой же перемене я был задержан, отведен к окну, где и получил очередную записку. Предписывающую явиться в 19.00, 30 декабря, к городской елке. Это уже было легче. Во-первых, территория нейтральная, во-вторых — близко от дома, в третьих — не надо было с первых минут оставаться один на один, что меня несколько пугало. Правда, Васькины рекомендации не пытаться сразу приглашать в кино я помнил, да и денег на кино после покупки конфет не было...

Это был последний учебный день, отметки за вторую четверть, так что нас отпустили пораньше. Договорившись с Василием о месте встречи, я пришел домой и стал ждать вечера. Наконец, время «Ч» наступило. Мы встретились, подошли к елке, увидели еще нескольких наших знакомых ребят и стали ждать. Появилась «Дульсинея» в компании подружек и мы, с помощью почтальонши, познакомились. А затем, погуляв немного под елкой, отправились провожать девчат домой. Так и шли: мы с Валей посередке, а, чуть поотстав, с правой стороны — мои друзья. С левой, естественно — Валины подруги. Проводили и отправились по домам.

Потом было еще несколько встреч по инициативе Вали, уже наедине. Получив очередное послание, я говорил матери, что ухожу на тренировку, а сам бежал к дому, где жила моя «Дульсинея». Мы говорили, рассказывали друг другу о чем-то, потом я провожал ее к дому. Васька требовал отчета, советовал, как поступать дальше, чтобы перейти к более активной части действий, типа поцелуев, но у меня не получалось. Во-первых, была зима, холодно, укромных уголков для уединения не было. Во-вторых, я не сказал с самого начала, Валентина была на полголовы меня выше, и это создавало некоторые неудобства. Согласитесь, в таком положении надо быть поручиком Ржевским, чтобы рискнуть. Да я и не знал, как она к этому отнесется.

Такое положение стало меня несколько тяготить. Пару раз, сославшись на занятость, я отказался от встречи, а потом сама жизнь нас развела. Придя однажды на свидание и прождав ее полчаса на морозе, я ушел. А потом оказалось, что моя пассия в это время ходила с подружками на танцы на соседний Крахмальный завод. Ну, таких вещей я не прощал, и все последующие записки возвращал, не читая. А их было много, каждый день. Но я был гордый, как хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский:

«Что питает в милой грусть?
Гордость.
Что сулит мне повседневность?
Ревность.
Что лишит меня терпенья?
Презренье.
Значит, верить в исцеленье
Мне расчета больше нету:
Надломили веру эту
Гордость, ревность и презренье».

И. Сервантес, «Дон Кихот».