Виталий Амурский

Памяти Хвоста

(1940 — 2004)

1.

Его не стало в последний день минувшего ноября. Об этом я узнал через несколько часов по телефону от нашего общего близкого друга — врача, поэта, писателя Володи Загребы. Не соединившись со мной сразу, он оставил на автоответчике лаконичное: «Хвост умер... В Москве...».

Над Парижем висело тяжелое серое небо. Я шел по мокрому, заляпанному кляксами листвы, тротуару. В голове прокручивались какие-то странные, наплывающие один на другой, беспорядочно перемешанные кадры. Слышались какие-то знакомые и незнакомые голоса.

Леша Хвостенко... Хвост... Не знаю, как лучше. Я звал его просто Лешей. Это когда обращался к нему прямо. А вообще он был, конечно, Хвост. Так он, кстати, подписывал свои картины. Хвостенко — это казалось несколько официально. Впрочем, на обложках книг выглядело нормально.

В последние года полтора-два мы встречались, по моим календарным меркам, довольно часто. Раз в две-три недели, в месяц. Чаще всего то в одном из облюбованных Володей ресторанчиков вблизи метро «Парментье», на углу улиц Локруа и Жан-Пьер Тэмбо, то в каких-то кафе вблизи площади Бастилии, качества которых по каким-то ведомым только ему признакам, определял и выбирал также он. Стакан вина и сыр были лучшими спутниками разговоров на самые разные темы. Особенно много обсуждался роман Володи «Летающий верблюд», к которому Хвост написал Хвостословие, и нескончаемо тянущаяся работа Николая Головихина — бывшего одесского режиссера и кукольника, осевшего в Париже, и создавшего по печально-веселым володиным стихам из сборника «Осколки забитого прошлого» сначала трагикомическую фантасмагорию «Плач — Парад», а затем затеявшего невероятно сложную, с элементами кино, пантомимы и актерской игры на сцене, постановку «Ласточки возвращаются». В этих «ласточках» на французский манер, которые в русской версии, наверное, правильнее было бы назвать по-саврасовски «грачами», Хвосту была отведена роль Дьявола. Роль этакого соблазнителя, искусителя. Вдаваться в детали постановки, которая уже прошла Бог знает сколько переделок, так и не получив завершения, я не собираюсь. Это особая история. Всё это лишь к тому, чем Хвост — не как поэт, не как певец, не как музыкант, не как художник, а как актер — был среди прочего занят в последние месяцы своей жизни во Франции.

О, как был лукав, искрист, пронзителен его взгляд — взгляд Дьявола, с прилепленными Головихиным рожками! Как смеялись мы все, кто видел его тогда. И не только в гриме, но в игре, в движении...

Не знаю, что сделал Николай со многими видеозаписями «Ласточек», сохранил ли пассажи с участием Хвоста. Хочется верить, что да, и когда-нибудь они станут дополнительными штрихами к его многогранному облику. Облику русского эмигранта в Париже в хмурый, совершенно непонятный период конца 90-х годов века ушедшего и самого начала нынешнего. Непонятный в том отношении, что само по себе слово «эмиграция» утратило то значение, которое имело в советскую эпоху, смешавшись с «иммиграцией», а люди, в прошлом покидавшие отечество, сжигая за собой мосты, оказались как бы приравнены к тем землякам, что приехали в Парижи, Берлины, Нью-Йорки начинать жизнь не с нуля, а продолжать её в условиях, которые их недавним землякам просто не мерещились...

Родившийся в 1940 году на Урале, выросший в Ленинграде, где в конце 60-х — в 70-е он был одной из заметных фигур местной неофициальной культурной жизни, знали его и в Москве. Эмигрировал Хвостенко в 1977 году. Поначалу думал ехать в Америку. Эта мысль подкреплялась и тем практическим соображением, что он хорошо знал английский язык. Но Европа взяла его в свои объятия. Он поселился в Париже.

Поселился... Само по себе это слово в приложении к Хвосту требует условности. Может быть, правильнее было бы сказать, — в Париже он стал обитать. Как вольный художник, вольный поэт, исполнитель, он устраивался в каких-то скватах — заброшенных помещениях бывших складов или цехов. Впрочем, никогда не оставался одинок — рядом возникали какие-то друзья, не обязательно из тогдашней советской империи, — из разных уголков мира. Среди них бывали и люди творчески интересные, и просто алкаши, наркоманы, бродяги. Чем влек их к себе Леша, как получалось, что он умел наводить в этих разношерстных компаниях порядок, заставлял слушать себя — это, признаюсь, мне невдомек. Тем более, что большой физической силой он не обладал, за шиворот кого-то выдворить со своей территории не мог бы.

Последний его парижский «клуб», названный им «Симпозион», располагался на улице Паради, что значит — Райской. Это было подвальное помещение, состоящее из нескольких комнат и закоулков, на стенах которого можно было увидеть и его собственные работы, и работы других художников. Там же разместил Хвост и некие свои «инсталляции», художественный и духовный смысл которых, признаюсь, от меня как-то ускользал. А вот сооруженный им огромный тяжелый стол с подсветками на рамах в том подвале казался в таком ряду действительно произведением искусства. Точнее, сочетанием творческого начала с началом практическим, где отдавалась дань почета и уважения Бахусу и другим не менее замечательным богам.

Увы, местные парижские власти, возможно полагавшие, что клуб на улице Паради во главе с Хвостом будет похож на какое-нибудь помещение общества дружбы «Франция-СССР», явно не учли свободолюбивый и независимый характер такого «администратора». Впрочем, если Лешин «Симпозион» и не превратился в этакий прилизанный приторно-сахарный уголок, несмотря на то, что толкались там частенько и какие-то мало симпатичные, с мутными взорами, субъекты, в стенах тех не только можно было выпить вина и кофе, что-то пожевать, но послушать стихи, посмотреть спектакли, выставки, встретиться с очень разными, вполне цивилизованными людьми — от мало кому известного заезжего актера или уличного художника до российского посла...

Встречи в подвале на улице Паради обычно устраивались по четвергам. По этому случаю Хвост называл их «Райскими четвергами». В парижской газете «Русская мысль» как правило сообщалось об очередных встречах, о вечерах с «открытым микрофоном». То есть, действительно «Симпозион», как и Лешина душа, был открыт нараспашку всем желающим.

Вспоминая о первых годах парижской жизни Леши, конечно, было бы несправедливо забыть о таком важном деле, как журнал «Эхо», который он выпускал вместе с Марамзиным. Как они распределяли между собой роли — не знаю. 14 номеров этого журнала — по существу тетрадок — на сегодняшний день уже стали частью истории «третьей волны». Именно в этом журнале, кстати, впервые была опубликована нашумевшая повесть Лимонова «Это я, Эдичка».

Хвост — поэт. Это в нем было от Бога. Бог, однако, не всегда жаловал Лешу по высшему разряду. Такие, например, великолепные стихи, как «Дерево в саду», «Поэзия — святая пустота!..», «Продолжение», «Предчувствие осени», «Голый город Москва...» подчас сменялись, перебивались к него экспериментами со словом, ценность которых могла вызвать только пожатие плечами. Вот, скажем, из сборника «Подозритель», вышедшего в Париже в 1985 году:

Цветы оживают

Или:

Индия
Япония
Китай
Индонезия
Р-р-р-р

Концептуальная поэзия? Вне сомнения, на «Подозрителе» лежит её печать. Можно даже сказать, что сам этот сборник (также, как и «Поэма эпиграфов») сейчас можно рассматривать как один из классических образцов такого, на грани ума и зауми, на грани словесной и визуальной игры, творчества. Но, сцепляя, сколачивая, стягивая искусственно отдельные слова волей художника, не чувствовал ли Хвост, что, если не подошел, то близок к какому-то пределу ? Может быть, даже перешел его. Ответ не нам — себе, думаю, он дал в той книжке на 32 странице, оставив её пустой. А чуть дальше как бы подтвердил тупиковость ситуации:

Стихи сжигают
На тарелках
На блюдцах
На полу

К счастью, что-то сжигая, теряя, — прежде всего, конечно, самого себя, ибо параллельно с поэзией, искусством, музыкой были «водка наркотики голод» — Хвост не утрачивал свою душу. Если же говорить о поэтических его корнях, то без преувеличения можно утверждать: прорастал он от Хлебникова. Были близки ему и обэриуты, из них особенно, думаю, Хармс, Олейников, Вагинов... К этому же ряду, вероятно, следовало бы добавить плодотворное влияние москвичей, с закваской Евгения Кропивницкого, Холина, Сапгира... У первого из них, в Лианозово, он бывал. У Генриха Сапгира, в серые казенные годы бреженеского правления, выставлял свои картины. У Холина осенью 1965 года писал стихи — спустя почти три десятилетия то, что сохранилось, обрело вид книжечки: «Десять стихотворений верпы посвященных Игорю Холину».

Немало замечательных стихов Хвостом создано вместе с Анри Волохонским. Среди них — шедевр: «Над небом голубым». Прекрасные: «Прощание со степью», «Романс для К.М.». Уморительное: «Игра на флейте».

Анри Волохонский, живущий в Германии — фигура в русском рассеянии исключительно яркая. Но вот вопрос, на который я не могу найти для себя ответ: как можно было писать стихи дуэтом? И возникающие при этом ссылки на Ильфа и Петрова кажутся совершенно в данном случае неубедительными...

Впрочем, на свете, конечно, много непонятного. И задавая себе подчас какие-то вопросы, я в действительности не стремлюсь получить на них ответа. В самом деле, что это меняет?

А вот жизнь наша идет. Как дождик. Кап-кап-кап... И воспоминания тоже: кап-кап-кап...

Хвост — музыкант. Исполнитель. Когда он пел или слушал того, кто поет — он весь словно превращался в натянутую струну. Даже внешне как-то менялся, будто что-то в нем вспыхивало, освещалось внутри.

Возвращаться сейчас к каким-то деталям, связанным с ожогом Леши, получившим около года или чуть больше назад отказ в российской визе; или о том, как и почему — после многих лет жизни на Западе — решил попросить российский паспорт, мне не хочется. Не хочется потому, что всё это, как мне кажется, не имеет никакого отношения к Хвосту как человеку творчески богатому, духовно щедрому, плюющему в конце концов на политику.

Я пишу эти строки и, время от времени останавливаюсь, смотрю в окно. Небо серое. Серое. Как день назад. Как неделю, как две...

Я пишу о Хвосте, как о человеке, с которым как будто был рядом. Это и так, и не совсем так. Правильнее сказать, я находился от него не очень далеко. Было немало тех, кто был с ним связан ближе, знал его и чувствовал его лучше. Думаю, не ошибусь, если в первом ряду, к числу упомянутых Волохонского, Сапгира, Холина, Загребы, добавлю Марию Синявскую, Сергея Есаяна, Арину Гинзбург, Оскара Рабина и Валентину Кропивницкую, Виталия Стацинского и Таню Звереву, дочь Сапгира — Лену (не имеющую, замечу, никакого отношения к мадам Кире Сапгир), Вадима Нечаева, из вернувшихся в Россию — Леву Бруни, из умерших — Андрея Синявского, Алика Гинзбурга...

Несомненно, круг людей около Хвоста был шире. Я не претендую на то, чтобы определить его полно. Каждый сам знает, что значила для него, для неё дружба с Лешей. Что значил он, она ему. Толкаться тут не нужно. Аристократ духа, человек, сочетавший в себе совершенно противоположные качества — порядок и беспорядок, обязательность и непредсказуемость, способность к молчанию и взрыву, Леша наверняка сохранит свой образ в памяти каждого, кто его знал, так, как был повернут к нему. Лицом к лицу, в профиль, вполоборота...

2.

Отрывки из моих бесед для радиоперадачи RFI «Литературный перекресток», посвященной памяти Алексея Хвостенко.

Оскар Рабин

— Оскар, Хвост был частью русского Парижа последних двух с лишним десятилетий. Мне приходилось встречать вас и вашу жену Валентину Кропивницкую в его парижском клубе «Симпозион» на улице Паради — Райской улице. Что значил для вас Леша, насколько он был вам интересен как художник, поэт, музыкант, наконец, просто как человек?

— Знаете, Леше Хвостенко природой было отпущено столько талантов, что просто теряешься, о каком из них говорить. Мне лично кажется, что самым главным его талантом была обаятельность и способность буквально заставить людей любить себя. Я не помню, о ком бы еще говорили с такой любовью, симпатией, причем самые-самые разные люди. Организованный им клуб пользовался большой популярностью. Там проходили и выставки, и концерты, и ставились театральные постановки и поэтические вечера. Буквально любой приходящий мог спеть, что он хотел или прочесть стихи, и конечно постоянным исполнителем песен был сам Леша. Этот клуб вообще много лет был единственным местом в Париже, где можно было встретиться с самыми разными людьми, в том числе с известными певцами, писателями, поэтами, актерами, режиссерами, приезжавшими из России. Мне кажется, что если когда-нибудь будут писать историю нашей эмиграции, то Леше в ней будет уделено достойное место как одному из самых ярких её представителей.

Елена Сапгир

— Лена, мы давно работаем вместе в стенах RFI. Но вне этих стен есть еще другой Париж. Париж русский. Не совсем такой, как он нередко представляется в рассказах разных писателей, «летописцев», занимающихся эмиграцией, точнее, нарабатывающих себе капитал на трудных, тяжелых, подчас трагических историях разных людей. Особенно на тех, кто уже умер. Мы с вами не историки. И даже не столько свидетели истории, сколько, возможно, прежде всего её скромные фигуры. Не фигуранты — именно фигуры. Наша жизнь протекает во Франции, но корни наши — в России. В прошлом. Вот сейчас небольшой русский Париж («новые русские» — не в счет) стал ещё меньше. Не стало Леши Хвостенко, Хвоста. Кажется, вы знали его еще в Москве?

— Ну, как вы знаете, Виталий, самые живые и самые неизменные воспоминания — это воспоминания детства. Именно они возникают у меня в первую очередь при упоминании о Хвосте. Это был один из сентябрьских дней в начале семидесятых годов. Я точно помню, что это был сентябрь, так как именно 28-го сентября у меня день рождения, и мы, по этому поводу, пошли с моим отчимом покупать мне торт на улицу Горького. Надо сказать, Алеша был близким другом всех моих родителей, они все были очень близки в молодости. И вот, именно в этот день, совершенно для меня неожиданно, поскольку я строила в это время какие-то свои планы своих будущих детских посиделок, мы встречаем кого-то из знакомых... Я, вероятно, видела его и раньше — либо в доме у папы, либо в гостях. Но этот раз я запомнила. Особенно меня поразило приветствие моего отчима: — Олежек!.. Хвостик!.. Я не могу вам передать... Эти интонации, эта мягкость, прозвучавшая в них, эта радость, открытость... И представить себе, что кто-то может называться «Хвостиком», и чтобы это не звучало обидно?.. Мне тогда казалось, что взрослые не умеют так общаться, а оказалось, что некоторые только так и умеют. Впоследствии я поняла, что Хвост относился именно к этой категории. Сейчас вспоминая прошлое, я чувствую, как передо мной проносятся какие-то отдельные эпизоды. Старый Новый год, Алеша у нас в гостях со своей женой Алисой... Видимо, он принес гитару, так как у нас никто играть на ней не умел, и её не было. Я с дивана с удовольствием слушаю взрослых и меня, по случаю праздника, не гонят спать, а потом он начинает петь. И не просто петь, а — «Над небом голубым»!.. Я не очень сразу поняла слова, видимо, была еще маловата, но вот музыку узнала и про себя поразилась — неужели они, эти взрослые люди — тоже слушают мои пластинки с лютневой музыкой шестнадцатого века... А вот в памяти другие эпизоды: Хвост в гостях у папы... Потом в круге мало знакомых мне людей, опять с гитарой... Чуть позже я слышу разговоры о разных женщинах, которые безумно влюблялись в него. Не понимаю... Но через некоторое время понимаю, что он обладает удивительной притягательной силой, каким-то особым очарованием, и опять — ощущение мягкости, доброты... Потом он уезжает в Париж... остается Римма, которая безумно по нему скучает и долго мне рассказывает, что такого человека не любить нельзя. Поверить ей в это время мне уже гораздо легче. Проходят годы, я приезжаю в Париж, узнаю, что Хвосту делают операцию, что он чуть не умер, что его не берет наркоз — бред какой-то. Не может такой человек, как он, исчезнуть! В тот раз мои ощущения оказались верными, он пережил этот момент. Он всё такой же. Мне очень лестно было впоследствии, что когда многие просили его спеть какую-то из старых песен ( а пел он обычно то, что хотелось ему самому ) – как и почему – не знаю, но Леша моим просьбам внимал!.. Слышал сквозь строй голосов именно то, о чем просила я. И последняя картинка таких воспоминаний: вечер Юрия Шевчука в Париже. Народу масса, толпа, все активные, все светские, все ищут какие-то удобные места и вдруг... Хвост. Стоит посредине прохода, никуда не садится, осматривается.... Алеша, здравствуй, иди к нам!.. Не стой!.. Да-да, я хочу поздороваться с Юрой... Потом исчез, через какое-то время вернулся, присел... Ни от кого из проходящих и желавших поздороваться с ним не отвернулся, ни одного резкого слова или движения, всё та же обаятельность и то же тепло... Больше я никогда его видела.

— Лена, если можно, немного о встречах отца и Леши тут, в Париже... Наверное, что-то вы помните?

— Да, помню. Папин последний приезд в Париж. Осень 98-го года. Многих посещал отец тут, со многими был рад повидаться, некоторым читал свои новые стихи и прозу. Но Хвост — это было особое давнее родство и близкое существо. Последний папин вечер чтения в Париже прошел именно на рю де Паради, в «Симпозионе». Они были рады друг другу. Помню также еще один парижский вечер: Генриху Сапгиру исполняется 70 лет! Народу, как никогда, немного. Обычно, если день рождения отца отмечали в Москве, в квартиру невозможно было войти от количества гостей. На этот раз собрались только самые близкие — дочери, внуки и лишь двое-трое друзей: Оскар и Валя¹, одна пара, приехавшая по этому поводу из Германии и — Алеша. Причем, поверьте, его присутствие меня крайне удивило, поясню почему. Хвост был человеком крайне увлекающимся, часто рассеянным, иногда в плохом состоянии, иногда забывающим какие-то вещи — они могли просто показаться ему не сильно важными. Я была почти уверена, что он забудет об этом дне рождения. Но он пришел. Один. Он провел с отцом и с нами целый вечер, не ссылаясь на дела, чтобы куда-нибудь умчаться. Они были вместе — Оскар, Валя, Генрих, Алеша... Они были вместе еще оттуда... Вы знаете, одна моя знакомая, когда узнала о том, что Леши больше нет, от рассеянности сказала, что этого не может быть, ведь 7-го декабря у него в Париже концерт! И тут я поняла, что они — папа и Леша — умерли, если можно так сказать, «на ходу». Один не доехал в троллейбусе на собственное выступление, а другой не дожил до своего концерта всего неделю²... Будто, ушли в другой зрительный зал.

Декабрь, 2004 г.