Полина Смирнова

Лоскутное одеяло

продолжение

“Платформа “ХРАПУНОВО”. В детстве, да и в юности я немного стеснялась названия своей станции: сразу же всякие шуточки начинались, поэтому на вопрос: “где у тебя дача?” я отвечала пространно, с разными топонимическими подробностями: “С Курского вокзала, по Горьковскому направлению, где-то за “Купавной” — “Купавна” звучала более аристократично.

Сходим с электрички. Налево — небольшой импровизированный рынок. Я комментирую мелкую редиску, подвядшую рассаду, “а помидоры у нас больше”, “а такие цветы у нас тоже есть”, около корзины с кроликами заискивающе смотрю на маму и бабушку... Направо — старое деревянное здание станции. Впрочем, здание — понятие слишком городское и цивилизованное для этого вросшего в землю строения, которое, как старушка, все ниже пригибается к земле. Интересно, там внутри на стенах, покрашенных зеленой масляной краской все еще висит “Расписание движения поездов Горьковского направления от Москвы и к Москве”? Пишу про расписание, а сама представляю платформу c толпами готовых к штурму ногинской электрички дачников: кто с рюкзаком, кто с корзиной, кто с сумкой на колесиках, у всех букеты фиолетовых астр, лососевых гладиолусов, бордовых георгин...Почему вдруг это “видение” в голову пришло, я ведь про первый весенний приезд на дачу пишу!! До осени еще далеко, а вот рябят перед глазами эти фиолетовые астры...

Сходим с платформы и вдоль прудов и заборов, пересекая железнодорожное полотно и прыгая по шпалам или балансируя по рельсам, под одергивающие замечания родителей идем к участкам.

Со времени детства пейзаж не сильно изменился, вернее, он менялся постепенно, менялся вместе со мной, поэтому я не возмущаюсь бетонным забором — я к нему привыкла, он для меня также принадлежит здешнему пейзажу как высокая красная кирпичная труба в поселке, водокачка или недостроенный дом прямо перед калиткой нашего поселка. То есть, если сильно поднапрячь память, всплывают неясные очертания стоявшего когда-то на этом месте барака, вернее, его развалин: то, что не успели, по кирпичику — кто печку обложить, кто стенку подпереть, да мало ли зачем в хозяйстве может понадобиться кирпич! — растащить запасливые дачники, ветшало и осыпалось под натиском природы: в огромном проеме окна пристроился куст бузины, а в самом центре обветшавшего дома, там, где когда-то уютно пили чай или ругались и дрались за бутылкой водки, буйствовали крапива и иван-чай. Те же садоводы, что отковыривали по кирпичику от стен постройки, приносили и сваливали у стен барака, следуя открытому Ломоносовым закону сохранения массы вещества и энергии пакеты с консервными банками, бутылками, а также и более крупные объекты: сломанные телевизоры, холодильники, ржавые матрасы, остовы кроватей и прочий неорганический мусор. Дедушка со свойственной ему педантичностью и аккуратностью увозил весь мусор в Москву “на себе”.

От калитки можно идти прямо вдоль канавы и свернуть перед водокачкой — заодно проверив, есть ли вода, на четвертую улицу налево, а можно сразу свернуть налево — на Кленовую — и дойдя до перекрестка повернуть направо, и через две улицы опять налево — на Подсолнечную. Страсть давать улицам названия с идеологическим уклоном к счастью не затронула наш дачный поселок и улицы назывались: кленовая, каштановая, садовая, березовая, сосновая, рябиновая, вишневая, васильковая, подсолнечная, центральная, малиновая, земляничная.

Зелени никакой еще нет (ни укропно-петрушечной на грядках, ни листвы на деревьях) и участки просматриваются насквозь. Первый приезд на дачу. Без ночевки: дом еще не прогрелся, пахнет... взрослые говорят, что пахнет сыростью и мышами, а мне кажется, что пахнет старым одиноким домом, соскучившимся по нам за зиму. Пахнет травами, разложенными на просушку по кроватям и шкафам да так там и забытыми: мелисса, зверобой, календула. Походы за водой к колонке. Впрочем, это уже более “поздние” впечатления. В детстве за водой ходили взрослые.

Дома-антиподы

Катькин дом — облезлый желтый, наискосок от нашего. Участок весь зарос, дом неопрятный, крыльцо — из непахнущих шпал (в детстве я люблю запах шпал и выхлопных газов из “Икаруса” и не люблю запах одних маминых духов: так пахло, когда меня положили в больницу), пепельницы и окурки на столе, какой-то особый запах... лени и беззаботности. Два дома — два полюса моей детской зависти — катькин — с абсолютным пренебрежением к уюту, порядку и режиму. Здесь обедали в шесть и ложились спать в три ночи, играли на гитаре, курили папиросы (в доме!! при детях!!), не мыли полы а в огороде пропалывали только клубнику. Самым притягательным местом был чердак. Я знала, что чердак — это место зимовки матрасов, подушек, вилок, ножей, а также других ценных предметов, поднимавшихся (осенью) и спускавшихся (весной) на чердак и с него на канате. Доступ на него мне был закрыт — попасть туда можно было только по приставной лестнице с улицы, поэтому я впервые попала на наш чердак по достижению совершеннолетия — и была разочарована — старые пожелтевшие газеты (“Труд” и “Правда” — их выписывал дедушка, еще попадалась “Неделя”), аллюминиевый бак литров на 20, какая-то старая мебель... и те самые березовые веники, не просто сухие, но полуистлевшие и слышно как внизу на тераске играет радио. Катькин чердак был местом загадочным, почти что пещерой Али-Бабы: сокровища хранились в сундуках, и для того, чтобы ими завладеть, не нужно было произносить никакого заклинания, не нужно было даже спрашивать разрешения у взрослых!!! Длинные, выгоревшие сарафаны, с оборками и рюшами, мне они казались взаправдашним театральным реквизитом, а не доживающим свой век московским барахлом. Другой полюс — наташкин дом — обувь снимали на крыльце, полы не линолеумные, как у нас, а крашеная доска, повсюду половички, высокий второй этаж, не чердак какой-нибудь, с паутиной и пыльными березовыми вениками, а жилой второй этаж, куда ведет лестница из светлого дерева, покрытого лаком и вместо пожелтевших “Правд” — стопки журнала “Америка”.

Да и участок у Наташки был образцово-показательный: асфальтированная дорожка от калитки к дому, какие-то невероятные, никогда не вымерзавшие розы, экзотические бегонии...

А еще в детстве я завидовала: детям, которые не спят днем, которых не загоняют домой в девять вечера и которые играют в прятки до темноты, гомоняться, шумят, кричат, так что дедушка открывает запертую на замок калитку и выходит на улицу, чтобы их утихомирить, но они разбегаются врассыпную, и, притаившись за кустами и бочками, и зажав рот ладонями, чтобы не прыснуть со смеху, слушают как в темноте “динь-динь” то приближаясь, то удаляясь позвякивают пряжки на дедушкиных сандалях. А я ворочаюсь в своей кровати: в комнате душно, в ухо гундосит комар, глухая соседка Пелагея Дмитревна включила телевизор на полную громкость... потом мимо ее калитки пробегут ребята и забрешет рыжая Жулька, а потом, еще до того, как все стихнет, я погружусь в сон, чтобы через какое-то время проснуться от папиного храпа.

Гости

Иногда на “Запорожце” приезжали бабушка Таня и дедушка Коля — мамины родители. Дедушка был инвалидом войны и ему полагался “Запорожец”. Бабушка была врачом-терапевтом, поэтому в каждый свой приезд пальпировала нам животы и заглядывала в рот. Иногда она приезжала одна, на электричке, в коричневой кофточке с букетиками и коричневой юбке, приезжали на велосипедах с соседних участков тетя Валя и дядя Володя с дочкой Леной, еще приезжал на велосипеде Леша — внук бабушкиной подружки тети Тони, я стеснялась его и пряталась в беседке. Но самым дорогим и долгожданным гостем была тетя Леля! Она обводила шариковой ручкой — я сама видела!! — квадратики на скатерти, рассказывала неприличные анекдоты, привозила воблу и гречку, громко и всегда смешно шутила, и вся ее тучная фигура (у нее был сахарный диабет и куча других болячек, но я уже давно поняла, что действительно больные люди меньше всего любят говорить о своих недугах, оставив эту привилегию ипохондрикам вроде меня) излучала оптимизм и жизнерадостность. Каждый вечер она организовывала “партейку” в “Кинга” (не помню, чтобы хоть раз взрослые играли в карты когда ее не было), потом и мы были допущены к игре.

С бабушкой мы иногда ходили в гости к соседям: к тете Жене Земовой. Она жила на Сосновой улице и мы всегда проходили через участок тети Нади, чтобы не идти в обход. Я часто залезала под дом, чтобы насобирать окуклившихся гусениц, которые висели вниз головой, прицепившись к фунтаменту. К Евгении Михайловне, к дяде Жоре. Они все вместе работали с бабушкой в Мосгорздраве. У дяди Жоры домик был маленький, одноэтажный, жил дядя Жора один, мне было его жалко и очень хотелось, чтобы он женился. Бездетные женщины и одинокие мужчины по моей детской логике должны были быть очень несчастными людьми... Но он так и не женился...

Именно дядя Жора подарил нам рябого петуха Тютьку, не знаю уж, каким образом он попал к дяде Жоре — он не разводил куриц, да и вообще на даче бывал наездами. Так или иначе, все лето петух прожил у нас. Он признавал только бабушку, на всех остальных посматривал с недоверием, по-петушачьи склонив вбок голову. Наверное, осенью мы его все-таки съели. Мне кажется, что я помню тот воскресный обед у бабушки: взрослые тогда почему-то не ели куриный бульон...

* * *

Мостик из шпал через канаву перед наташкиной калиткой. Слева от калитки — жасмин, на его листьях мы писали друг другу письма, продавливая буквы тоненькими прутиками — при этом листья источали легкий огуречный аромат. Я помню содержание только одного из этих многочисленных посланий — своего рода первое признание: я написала Наташке, что она — моя лучшая подруга. Она ответила мне взаимностью...

Из кирпичей мы делали пудру, духи — из лепестков роз, фейерверк — из люпинов, мочалки — из стреляющих огурцов, а еще строили дома и сады для муравьев. Благоустройство муравейников было одной из наших любимых игр: под кустами черноплодки, образовывавшими как бы два отдельных шалаша, мы устраивали “колонии” муравьев, насильно переселяя их из естественных мест обитания, то есть муравейников, в эти имровизированные колонии, которые потом всячески благоустраивали и озеленяли: с помощью цветущей спиреи, люпинов, лилий, и другого подручного материала, прокладывали миниатюрные дорожки, посыпали их песком и обкладывали камнями. Двигали нами отнюдь не энтомологические побуждения, нам не интересны были их муравьиные инстинкты и повадки, мы всего лишь добивались от них послушания — ходить по дорожкам, не пытаться сбежать и не утаскивать яйца из благоустроенного рая, словом, ничем не нарушать созданную нами для их же блага цивилизованную среду обитания.

На куче соседского песка мы играли в “бедных девушек”. Сейчас не могу описать “процесс”, помню только, что события разворачивались в капиталистической стране (Америке) ну или в крайнем случае в дореволюционной России (да и то сказать, какие же в Советское время могут быть “бедные девушки”!). Возможно, прототипом послужила передача “Международная панорама”- ее смотрели взрослые, а я раскрашивала нарисованных бабушкой “красавиц” — длинноволосых стройных блондинок в длинных декольтированных платьях и до меня долетали только отдельные фразы. Помню, что было осень жалко американских бездомных, спавших на улице в картонных коробках в жуткий мороз и иногда после этой передачи я боялась пролетавших самолетов: вдруг это началась война? А возможно, идея принадлежала Наташке: она разбиралась в капиталистических странах — два года прожила с родителями в Ираке. И какое имеет значение, что он не капиталистический, а развивающийся если у Наташки были куклы Барби, трусы “Неделька” и настоящие, а не индийские джинсы!

* * *

В размеренной и устоявшейся летней жизни Событием был привоз машины песка. Во-первых, можно было вдоволь наиграться, настроиться замков, подземных ходов, садов, а то и (если хозяева не видели) взобраться на самую вершину и съехать оттуда вниз, увлекая за собой лавину песка и разваливая кучу, перечеркивая многочасовые труды хозяев по освобождению улицы. Во-вторых, было любопытно, за сколько дней хозяева успеют перетаскать кучу на участок, потому что, хотя машин в то время было немного, обязательно кто-нибудь должен был приехать на выходные, а куча занимала чуть ли не всю улицу.

После “Робин Гуда” с английским актером Х в главной роли, (в него было влюблено большинство моих подружек) в нашем товариществе началось массовое производство луков из ивовых и других гнущихся прутьев с резинкой от прыгалок в качестве тетивы и стрел из камышей, и строительство — к неудовольствию взрослых — шалашей из досок и веток. После какого-то чешского детского фильма о девочке из космоса мы демонстрировали малышне свои животы, завирая что-то о нашем внеземном происхождении и разрабатывали хитроумный план полета на привязанном сзади канате, невидимом для публики с тем, чтобы сделать наш обман еще более правдоподобным.

* * *

Никаких живописных видов у нас на даче не было, никаких убегающих вдаль просторов или оврагов с пригорками и перелесками, полей золотистой пшеницы (или более практичной кукурузы), все очень просто и прозаично: железнодорожные пути, шоссе, завод, Маленький пруд. Говорят, когда-то в нем не было тины и из трубы, с которой я однажды осенью в этот самый пруд нырнула, подскользнувшись — мы как раз пытались вернуть ему первозданный вид, почистив от тины, били струйки воды. Большой пруд. Мама не любила ходить на Большой пруд: слишком далеко, облака пыли от проезжающих машин, жара, поэтому иногда мы купались в Маленьком, но для меня это было почти позором. Конечно, в те времена здесь еще не купали собак, но никто из моих подружек здесь не купался — все ходили на Большой! За участками было три поля, за которыми начинался лес.

* * *

Иногда на даче отключали свет, в основном это случалось после сильных гроз — где-то обрывало провода, тогда все продукты из холодильника эвакуировались под дом — там даже в жару было прохладно — и ставился вопрос о возвращении в Москву. Я не любила уезжать с дачи. Ни насовсем — в августе, ни на время — помыться, пересидеть затяжные дожди и холода или очередное обесточивание. До сих пор летняя Москва моего детства представляется мне чем-то чужеродным, неперевариваемым, чем-то нереальным: я просто не могу себе представить ЧТО я буду делать в этом пустом пыльном городе, когда на даче бурлит жизнь.

Наша всеядность

Роскошью и лакомством были вобла, кусковой сахар и хрустящий жареный картофель “Московский” в пакетиках. Но иногда важнее было не что есть, а как есть: здoрово было набить карманы печеньем и баранками, вывезти из беседки велосипед и нестись по летним улицам, со смаком откусывая на ходу баранку (ничуть не хуже было хрустеть только что сорванным с грядки огурцом!). Или под звездным августовским небом печь в горячей золе костра мелкую картошку со своего (а иногда и с чужого) огорода, прутиком выкатывать картофелины из-под тлеющих углей и пепла и, обжигая пальцы и губы, откусывать рассыпающуюся, пахнущую дымом сердцевину.

Самым “голодным” временем был июнь. Мы ели цветы акации, зеленый крыжовник, щавель, листья и соцветия барбариса, потом приходил черед июльского и августовского изобилия: созревали ирга, вишня, клубника, горох, красная и черная смородина, малина, огурцы, морковь, яблоки, сливы, но мы не брезговали и “подножным кормом”: цветами флоксов, стручками акации. В августе, когда поспевала черноплодка, все ходили с темно-фиолетовыми губами: сорвешь с куста гроздь, высыпешь в рот, весь сок из нее выжмешь, а потом со смаком выплюнешь отжимки на дорогу. Еще ели вяжущую рот черемуху (от нее губы и язык становились коричневыми), костлявый боярышник.

Как-то на поле недалеко от наших участков посадили кукурузу, и мы часто ездили за ней на велосипедах: в тот год мы перепробывали кукурузу на всех стадиях ее созревания: от крошечных, с палец, початочков, которые можно было есть в сыром виде, до перезревших, жестких зерен.

У Наташки на крыльце я впервые попробовала сахарную вату: Наташка вернулась с юга и на крыльце лежали эти невиданные южные дары: поделки из ракушек, персики, черешня и приторная, липшая к губам и волосам, таявшая во рту сахарная вата. Потом мы мыли руки в бочке и Сережка Еремин залез в нее, чтобы измерить глубину: вода была ему по шейку.

Еще раз “о вкусной и здоровой пище”

На завтрак ели манную кашу. Пока мама ставила на плиту белую эмалированную мисочку с отбитым краем, я брала из буфета кружку с тремя синими хоккеистами, одевала на босу ногу первые попавшиеся галоши — к ступне прилипали песчинки и сухие стебельки — и шла собирать землянику. Задачей номер один было не попасться на глаза соседям: мне неохота было каждый раз говорить им “Доброе утро” и улыбаться, поэтому прежде чем выйти из дома нужно было изучить обстановку через тюль тераски: заметив направлявшегося в туалет П.А. я меняла курс и шла собирать землянику за домом. Каждый получал свою долю ягод и распоряжался ей по собственному усмотрению: папа сначала съедал кашу, потом землянику — он вообще сторонник “раздельного” питания, не в современном смысле этого слова, когда сыр и хлеб, ставшие в бутерброде почти сиамскими близнецами, вдруг признаются “несочетающимися” продуктами, а в том смысле, что не доверяет коктейлям, ассорти и прочим странным смесям, предпочитая все съедать отдельно. Я, мама и Машка высыпали землянику прямо в тарелку, и потом подцепляли ягоды вместе с кашей. В июне, когда земляника еще не поспела, манная каша “подавалась” с черным хлебом. Процедура поедания не менялась.

По пятницам дедушка привозил из Москвы торт “Чародейку”. Она продавалась в булочной рядом со сберкассой. Для тех, кто не застал “Чародейку” — это такой круглый бисквитный торт с прослойкой белого крема, покрытый шоколадной глазурью. Самой вкусной частью торта была не середина,а край, там почему-то скапливалось больше крема.

Еще два слова о еде

На буфете, завернутые в газету, дозревают бананы. Бананы были дефицитом, их покупали зелеными (не помню, давали ли их по 2 кг в руки или, просто, на большее денег все равно не было), отстояв предварительно пару часов в злой длинной очереди. Потом их заворачивали в газету и ждали... Выходить с бананом за калитку мама не разрешала: чтобы другим детям, у которых они еще не созрели или может, родители не достоялись — кончились в овощном бананы — не было завидно.

Потом приходило время черной смородины, но она была “халифом на час”: ягоды мыли и раскладывали на просушку, и уже на следующий день прокручивали их с сахаром через мясорубку. Потом были помидоры. Их собирали зелеными, чтобы уберечь от холодных августовских ночей и от коварной фитофторы, и раскладывали на газетах в бабушкиной комнате. Но фитофтора и здесь добиралась до беззащитных помидоров — один за другим они вместо красных становились коричневыми. И наконец в сентябре наступало время яблок (когда они были, а это случалось раз в десять лет): яблоками были завалены все кровати и диваны.

Флора

У нас никогда не было клубники “тазами”, огурцов “ведрами” или картошки “мешками”, но двумя вещами наш сад мог по-настоящему гордиться: пионами и клематисами.

Пионы распускались в июне — чуть раньше моего дня рождения. Огромные шапки бордовых и нежно-розовых цветов со свежим ароматом. В них так приятно уткнуться носом после дождя и вдохнуть их легкий аромат! Официальное признание красоты наши пионы заслужили однажды утром, когда во всем саду не осталось ни одного цветка!! Это был первый и последний раз, когда у нас крали цветы.

Клематисы тоже удостоились высокого признания: со всех участков приходили смотреть на возвышавшуюся посредине участка лиловую башню — проволочную конструкцию, плотно увитую цветущим клематисом. Сам мистер Знатный Садовод с Центральной улицы, владелец немыслимо редких растений, небывалой двухэтажной оранжереи (у всех были парники — низенькие конструкции, накрытые полиэтиленовой пленкой, или в лучшем случае теплицы — стеклянные, а у него — целая оранжерея!) и прочих чудес. Так вот, чтобы заполучить наш клематис он пожертвовал главным сокровищем своего семирамидского сада: яблоней, которая плодоносит без цветения! “Подумайте сами, как это удобно — агитировал слегка оробевших и переглядывавшихся в нерешительности бабушку и маму Знатный Садовод — вы больше не зависите от пчел, не боитесь поздних заморозков! Ваша яблоня будет усыпана плодами даже в самые неурожайные годы!” Обмен состоялся. Яблоня, действительно, ни разу не цвела и за 20 лет я не видела на ней ни одного яблочка...