Павел Град

Дожить бы...

Если человека пустить на мыло,
то получится семь кусков...

Сашка медленно ходил по квартире. Смешно стриженая головёнка его «плавала» из одной комнаты в другую. Настал, наконец, черед и кухни, в которой хлопотала Сашкина мама, Амелия. Вот такое было красивое, редкое, как говорил Сашкин папа, имя. Словно свет далёкой звезды. Так тоже, иногда правда, говорил папа и как-то по особенному смотрел на маму. А вообще то все и всегда почти говорили — Мила. Ну, Мила и Мила, Сашке так даже больше нравилось. В кухне, в первую очередь, Сашкино внимание привлекла новая двухконфорочная плита, на которой, ворочаясь, пыхтел, закипая, большой металлический чайник. Мила же делала одновременно два дела. Она доставала из картонной коробки чайные чашки с блюдцами, осторожно освобождала их от газетных обёрток, бросая к печи, и ещё она накрывала на стол, потому что скоро собирались пить чай. Сначала Сашка постоял у печи и поглазел в щёлку чуть приоткрытой дверцы на жёлто-оранжевое пламя, с хрустом поедающее дровяные полешки, потом присел на корточки и заглянул в поддувало. Там, внутри, всё светилось тёмно-красным, сверху, из топки сыпались искры и тлеющие угольки, особенно обильно после громкого треска внутри. На новёхонькой чугунной, печной дверце Сашка попытался прочесть какое-то чудное слово, а так-как читать он толком ещё не умел, то обернулся к маме.

— Мам, а это чево? Буквы?

— Буквы, буквы, сыночек, — не оборачиваясь, ответила Мила.

— Мам, а мам? А эта буква, я знаю, «Мэ» и эту «Зэ», — Сашка потянулся пальцем к пышущей жаром дверце.

— Сынок! Ты же обожжёшься, что ты! — всплеснула руками Мила.

Печной жар, таившийся за чугунной дверцей, «дыхнул» на Сашкин палец и тот живо отдёрнул руку. Мама присела рядышком, приобняв Сашку за плечи.

— Тут написано... Тут ничего такого не написано Саш, просто три буквы. «Че. эМ. Зэ», — Мила улыбнулась и погладила сына по голове.

— Это чево, мам? Че эМ Зэ? — старательно выговорил Сашка сложную, для него абревиатуру и пальцем показал на дверцу поддувала, на которой так же красовались те же самые буквы, только размером поменьше.

— Здесь тожи, мам...

— Саша, не «тожи», а тоже-е, — поправила Мила и задумчиво глядя на пламя в печи, сказала, — это может быть... это название завода может быть, вот что. Буквы «Эм» и «Зэ» означают «металлургический завод», а «Че»... например, Челябинский или... или Череповецкий.

— Мам, а завод это чево? — заинтересовался Сашка.

— Сашенька, надо говорить «что» милый, а завод, завод это такой может быть как... как город, где работает много-много людей и они делают там много разных штук.

— И игрушки?!

— И игрушки тоже.

Сашка попытался представить завод, но в это время из чайника на плите вырвалась струя кипятка. Попав на раскалённую поверхность, вода, обернувшись скачущими шариками, мгновенно испарилась.

Интересно, подумал Сашка, а что будет, если побольше воды линуть, но развить мысль не успел, так как мама ловко подхватила за ручку плюющийся кипятком чайник и поставила его на стол.

— Ну вот, Саша, иди ручки мой, скоро папа придёт, будем чай пить — сказала она улыбаясь.

Сашка пошёл к рукомойнику в коридоре, дёрнул пару раз его за «носик» и на руки попало немного воды. Полотенце, висевшее рядом, он проигнорировал, просто махнул ладошками по штанам и все дела. Вытер, то есть. Тут он посмотрел на зеркало и ему приспичило взглянуть на себя, но до зеркала было не дотянуться. Попытался подтянуться на цыпочках, но ничего не получилось. Тогда Сашка вспомнил, что в большой комнате, называемой взрослыми «зàлой», стоит большой, лакированный шкаф жёлтого цвета, с зеркалом посредине и почти до самого пола. Шкаф назывался гардеробом. Сашка не знал почему, но слово это ему не нравилось. Сначала он посмотрел на себя в зеркало издалека, потом подошёл поближе, ещё ближе, ещё. Постояв минуту и не найдя в своём отражении ничего интересного, Сашка решил заглянуть внутрь шкафа. Там висели на «плечиках» мамины платья, папин пиджак, ещё что-то. Внизу стояли туфли, ботинки всякие разные. На верхней полке какие-то коробки. Противно пахло нафталином. Сашка разочарованно вздохнул, в носу засвербило и он громко чихнул. Закрыв дверцу шкафа, он повернулся лицом к комнате, то есть залу... или зале, напридумывают тоже эти взрослые. Комната Сашке, не смотря на название, очень нравилась. Она была большая и светлая, всё кругом дышало свежестью, всё было новым, как и сам дом, который они своими силами построили. Строили папа и мама в основном конечно, но Сашка тоже помогал. А как же!

Сашка прошёлся вдоль стены, белее белого снега, не удержался, провёл по гладкой поверхности пальцем. Палец стал белым, и пришлось снова идти к рукомойнику.

Чай пили молча. Михаил, Сашкин папа и мама сидели напротив друг друга, а сын сбоку, напротив окна. Сашка откусывал понемножку чёрного хлеба, намазанного сливочным маслом, степенно жевал, после усердно дул на чай в блюдце и прихлёбывая, пил с удовольствием. Пил, поглядывал за окно на улицу и болтал под столом ногами.

Родители украдкой переглядывались. При этом мама улыбалась, а папа слегка хмурился — ему не нравилось, что сын «громко» пьёт чай, да вдобавок болтает под столом ногами.

— Ой! Мамуль, смотри, бабушка казачка писать села опять, или какать, — выпучив глазёнки, Сашка тыкал пальцем за окно, на улицу. Там, напротив их окон, на другой стороне неширокой, в общем, улицы, стояла старая, покосившаяся мазанка-хибара, в которой обитали местные аборигены, казахи, старик со старухою. И вот сейчас у хибары в раскорячку сидела на корточках та самая старуха, придерживая подол длинного платья-балахона руками. Старуха корячилась, задним местом к Сашкиному дому, но это никак её не смущало.

— Миша, что же это... творится! — краснея сказала Мила, не глядя в окно и спохватившись шикнула на сына.

— Саша! Отвернись! — и уже для себя добавила, — нет у людей ни стыда, ни совести. До таких лет дожили и... — в сердцах махнула рукой и отошла к плите.

— Ёкарный бабай, oп его мать! — заругался Михаил, отложив в сторону хлеб, — достали эти уроды уже, кусок в горло не лезет.

— Миша! Ты что?! — испугалась Мила, красноречиво глядя на мужа и краснея. Она торопливо глянула на Сашку, но тот сделал вид будто и не слышал папиной брани, сейчас ему было гораздо интереснее следить за тем, что происходило на улице.

— И ведь обязательно время подгадают, как мы на кухню так им непременно охота настаёт, — злился Михаил, старательно сгребая хлебные крошки на столе в махонькую кучку, — что интересно, ни где-нибудь, ни за домом, ни в уборной, ни в кустах в конце концов, а именно здесь, на виду у улицы всей. Тьфу! Калбиты. Скоты...

— Сегодня же занавески повешу, хватит — решительно сказала Мила.

— Ну да! Как раз это их и остановит, жди, — продолжал сердиться Михаил.

— Их может и не остановит, а вот Шура говорила, у них обычаи такие, — поясняла Мила, — мы ведь совсем не знаем их обычаев.

— Чего-о-о?! — выдохнул Михаил, но в этот момент оба услышали рядом хихиканье сына. Сашка не обращая внимания на родителей во все глаза смотрел на улицу и прыскал от смеха. А там...

Старуха задрала подол платья повыше и взяла в руку чайник. Самый настоящий. Он, конечно, мало походил на чайник, из которого только что пили чай Сашка и его родители, он был побольше, весь мятый и чёрный от копоти, но это был всё-таки чайник. Поливая из чайника на руку старуха стала, как бы это сказать поделикатнее, стала мыть себе между… ног. Да. Плеснёт на руку, потрёт… там, плеснёт, потрёт, опять «плюсь» после «шир-шир». В общем зрелище!

— Саша! Отвернись немедленно! — вскинулась Мила, но было поздно, самое-то интересное он уже видел.

Так происходило каждый день. Старуха с особенным вкусом мыла задницу или передницу, как говорил иногда Сашкин папа посмеиваясь, а мама краснела и крутила пальцем у виска с укоризной глядя на мужа. Реакция жены веселила его ещё больше и он «заливаясь», успевал заговорщицки подмигивать Сашке, дескать, вот, брат Сашка, то-то! Сашка не знал что такое передница, а ему очень хотелось знать и поэтому он решил обязательно спросить об этом у своего дяди, дяди Володи, который был к тому же его Крёстным, то есть человеком, у которого можно было спросить о чём хочешь и не бояться, что заругает. А папа мог заругать, Сашка смутно догадывался об этом.

— Ну чего Саш, плечами пожимаешь? — спросил Михаил, доставая из пачки «Беломорканал» папиросу. Сашка вздрогнул от неожиданности, а Михаил чиркнул спичкой, прикурил, — задумался о чём, сынок?

И тут Сашка немножко струсил, ему вдруг показалось, что папа каким — то, совершенно волшебным образом знает все его мысли, то есть как — будто бы Сашка говорил их вслух. Он сидел и не знал что сказать, как ответить на вопрос. На выручку ему поспешил шум с улицы. Оба, сначала папа, следом Сашка, посмотрели в окно. Старухи уже не было, а по улице мимо их окон мчалась ватага ребятишек. Мальчишки орали, улюлюкали и свистели, девчёнки визжали всласть и от души, выражая восторг и упоение в преследовании бегущих впереди двух пацанов, братьев со смешной фамилией Скамейко, Вальки и Тольки. Они были то ли белорусы, то ли украинцы, или хохлы, Сашка не знал.

Да и какая разница это и неважно было. Скамейки эти неслись во всю прыть, тычками и пинками придавая скорость и нужное направление катящимся впереди большим, чёрным автомобильным камерам. На Ишим, купаться, с тоской подумал Сашка, зыркнув глазом на папу.

— Вот же чертенята, — посмеиваясь сказал Михаил, — так орать, мёртвого подымут. М-м-да-а-а, — раздавил он окурок в большой стеклянной пепельнице и посмотрел на скисшего Сашку, — водичка-то прохладная уже, а? Ильин день прошёл, в воду не лезь. А, Санёк? Ты знаешь что, ты не грусти, мы в выходные на рыбалку едем с Володькой и ты с нами, так что и рыбки наловим и отдохнём, накупаемся вдоволь, — Михаил погладил сына по голове, — лишь бы погодка не подкузьмила.

Сашка был счастлив, как никогда. Это же надо, вдруг так повезло. Так повезло! Дожить бы до воскресенья только, думал он, жмурясь от удовольствия, как кот на завалинке.

— Миша? — позвала из дальней комнаты Амелия, — а Ми-и-шь?

Михаил не ответил, он задумался сам о чём-то как и Сашка допреж и не слышал, как позвала жена.

Наверное папа тоже не знает как дожить до воскресенья, законного выходного по его же словам, вот и опечалился, решил Сашка, наблюдая за отцом.

— Мишь, ты чего? — появилась в дверях кухни Мила, удивлённо глядя на мужа.

— Чего? — невозмутимо отреагировал он.

— Чего-чего... Зову тебя, вот чего, а ты ноль внимания, — слегка рассердилась Мила, — ты поговорил?

— С кем?

— Миша! Ну что ты, ей Богу. Ты специально расстраиваешь меня, да?

Сейчас мама обидится на папу, подумал Сашка и поспешил взять её за руку. Мамина ладошка была тёплая-тёплая.

— Да, с кем и о чём, Мила? Не хочу я никого расстраивать, — Михаил улыбаясь подошёл к жене, обнял одной рукой, второй взъерошил Сашке волосы на макушке.

— Как с кем! — удивилась Мила, — с Кабегеном, чтобы материала выписали. Ты же хотел буфет… комод делать. Вещи, посуду некуда положить же. Я тебя прошу уже в который раз и... Значит так и не поговорил? — Мила совсем расстроилась.

— Да говорил я, говорил... Успокойся жена моя, амелька-карамелька слатенькая, — Миша попытался как следует обнять жену и поцеловать, но она запротивилась, впрочем так, для порядку и немножко из вредности.

— Пусти ты, совсем обнахалился...

— Ладно-ладно, — отступил Михаил и взяв со стола пачку «Беломора», направился в коридор.

— Кабеген этот, мудак, — сказал Михаил, одевая ботинки, я его два месяца уламывал, как целку какую-то.

— Миша-а! Опять ты... Не можешь без похабщины обойтись, — выговорила мужу Мила, снова краснея и стараясь не смотреть на Сашку.

— Мине тожи сыделаыщь, а, Мыща? — передразнил Михаил воображаемого Кабегена, чем рассмешил жену и сына.

— Вы чего? — не понял он.

— Да нет, нет, ничего. Смешно ты его показал, — развеселившись, пояснила Мила.

— Смешно, говоришь, — повторил за женой Михаил, — а мне вот не смешно...

— Я поняла. Он хочет, чтобы ты и ему сделал что-нибудь из мебели, да?

— Он хочет! В том-то и дело, — Михаил поправил ремень, — они тут все так живут, по принципу, ты мне — я тебе... Сволочуги.

— Ну и ладно, — сказала Мила примирительно, — Миша, сделай уж ему, он всё- таки прораб.

— Вот именно! Конечно! Он прораб! — кипятился Михаил, — а тот местком, третий ху... — чуть было не выматерился, но осёкся, глянув на Сашку, — знаешь их сколько, оглоедов этих?

Однако Мила уже не слушала его, она махнула рукой и пошла в одну из комнат, продолжать разбирать содержимое чемоданов и коробок. Михаил вздохнул жене вслед и посмотрел снова на сына, сын пожал плечами. В это время за входной дверью послышались шаги, шарканье ног и после короткого тук-тук, дверь распахнулась. На пороге стоял дядя Вова, тот самый, Сашкин Крёстный, мамин брат.

— Здорово, молодые! — воскликнул он, улыбаясь, — войти можно?! Он всегда так говорил, хотя сам-то был вовсе не старый, только три месяца, как с армии вернулся. То есть даже младше Сашкиного папы, да и мамы тоже. Не дожидаясь ответа дядя Вова ввалился в тесный коридорчик:

— У-уф-ф-ф, ну и духотища! Вы чего это в такую теплынь печку шпарите?

— У нас вообще-то примус есть, — крикнула из дальней комнаты Мила, — но его починить некому... Здравствуй Вова, — она выглянула на секунду из-за двери и снова скрылась, — я сейчас.

— Ну вот, опять тень на плетень, — сказал Михаил, пожимая руку шурину.

— Ну, что?! Угостите чайком, а? — Володя по свойски протопал в кухню, прихватив по пути Сашку, — Ну здорово, крестничек! Ладонь у дяди была большая, твёрдая, мозолистая.

— Здарова! — с удовольствием хлопнул своей ладошкой по дядькиной Сашка.

Володя рассмеялся.

— Крёстный, а чё такое прараб? — взгромоздившись на табурет рядом, спросил Сашка.

— Не понял...

— Ну-у... так называют этого... Дядю Кабегена, — махнул рукой Сашка.

— А-а-а! Вон ты о чём, — дошло до Крёстного, — ха-ха-х-х, прораб это братец ты мой, большая шишка, о-о! — поднял он вверх палец.

— Да какая шишка, — вмешался Михаил, — Ши-и-шка! Козёл в пиджаке.

— Ха-ха-ха-х-х-х, ха-ха-ха-ха-х-х, — заливисто рассмеялся Володя, эт… эт... точ точ... точно. Хо-хо-хо-хо-х-х-х...

— Господи, да что же это такое, — появилась в дверях кухни Мила, — и чему ребёнок рядом с вами научится, а?

— Тому, чему надо, — подбоченился Михаил и приготовился снова вступить в дискуссию с женой, Володя же продолжал давиться смехом, а Сашка стал размышлять и удивляться. Удивляться было чему.

Во-первых, он знал, что козлом назывался непосредственно сам козёл, то есть рогатое, бодучее и потому противное животное. Во-вторых, козлом называл свой мотоцикл Крёстный, да и не только он, кстати, видимо за то, что мотоцикл, особенно издали, напоминал изготовившегося к боданию козла. Плюс к тому, мотоцикл частенько взбрыкивал, хотя как он это делал, Сашке ещё видеть не приходилось.

Вот третье Сашке пока было непонятно. Непонятно, почему дядю Кабегена, который был ещё каким-то... прорабом и вдобавок командовал папой, некоторые дяди и папа в их числе, называли... козлом.

Внешне, сколько Сашка не приглядывался к нему, когда случалось бывать на  папиной работе, в столярной мастерской, этот прораб ничем вредное животное не напоминал. Может быть внутри, — размышляя, морщил лоб Сашка, — или может это слово по-казахски тоже что-нибудь значит. Не только по-русски...

Нет, пока разрешить эту проблему ему было не дано.

— Ладно, вы тут чаи распивайте, а мне в мастерскую пора, — Михаил пошёл в коридор.

— Постой-ка, Миш, я же на мотоцикле, подвезу тебя. Давай посидим вместе, — сказал Володя.

— Ага, знаю я эти фокусы. На мотоцикле-е. Ты его... дрочить полчаса будешь, прежде чем заведёшь, — сказал Михаил из коридора, — а Кабеген будет дрочить меня, за опоздание.

Володя снова расхохотался, а Мила беспомощно развела руками.

— Бессовестный человек, не исправимый, — сказала она и отошла к плите.

— Не-е, не, Миш, сейчас всё чики-чики. Буквально с пол-оборота заводится, — запротестовал Володя, — давай, посиди со мной, потом домчу тебя в три секунды. И Михаил решил остаться. Сашка же решил воспользоваться удобным моментом и отпроситься погулять.

— Смотри, не вздумай на речку улизнуть. Слышишь?! — крикнула вдогонку слетевшему с крылечка Сашке мама, — слышишь, Саша?!

— Ла-ад-на-а, — пропел на бегу Сашка.

Володя сидел за столом и ловко орудовал ножиком, намазывая маслом большой кусок хлеба. Володя был смугл, широк в кости, кряжист, но необычайно проворен и смекалист. Всего три с небольшим месяца тому назад он демобилизовался из армии, где служил... поваром. Везёт же некоторым, говорил по этому поводу Сашкин папа. Как и многие молодые люди того времени, Володя демобилизовавшись, поехал по зову сердца, то есть другими словами, заработать деньжат, на целину. По пути решил сделать небольшой крюк, заскочить, проведать сестрёнку, её мужа и крестника Сашку.

Когда Володька уходил в армию, Сашке ещё трёх не стукнуло, а сейчас куда там, совсем взрослый человек, целых шесть лет. А шесть лет, это вам не хухры-мухры, как часто говаривала Сашкина бабушка. Ну, так вот. Заскочил значит Володя, рассчитывая погостить пару-тройку дней, но задержался, сначала на недельку, а потом, сходив пару раз на танцы в клубе и вовсе решил остаться. Пора первых целинников уже миновала, в газетах слово целина писали всё чаще с маленькой буквы, зато кукуруза всюду писали с большой.

Рабочие руки требовались везде, а длинный рубль можно и здесь заработать, говорил Михаил, муж сестры, сестра же в свою очередь горячо поддакивала, уж очень ей хотелось, чтобы в этом селе, где все были чужими, появился родной человек, родная душа. Устроился Володя работать подручным кузнеца, молотобойцем.

Пошёл на повышение, — шутил он, — сначала орудовал черпаком, теперь молотом. Жил в общежитии, частенько навещал их, а когда купил себе «козла» — старенький мотоцикл «Минск», стал бывать каждый день. То на обед заедет, то на ужин и ему всегда были рады.

— Ты представляешь, Вовк, как мне придти на обед, так эта... рухлядь плюшевая, — Михаил махнул рукой за окно, в сторону избы напротив, — эта сука непременно поссать выйдет и пиз... — Михаил покосился в сторону открытой двери в кухню, не слышит ли жена, — и… «машку» помыть...

— Хах-хах-х-х— хрр-рррр, — заржал, не сдержавшись, Володька с набитым ртом, в стороны полетели крошки, — дай проглотить-то. Он сделал большой глоток чая, ещё один и... ещё, шумно вздохнул и весело сказал:

— Чего ты Миша хочешь? Они нас свиньями считают, особенно старики, вот и выказывают своё отношение.

— Таких много, согласен. Но ведь не все, — ответил Михаил.

— Да какое там... Все, я думаю, только кто-то внутри себя это носит, а кто-то... — Володя не договорил, хлопнул ручищами себя по коленям и снова шумно вздохнул, стараясь при этом не смотреть на стол, потому, что ему ещё хотелось чаю и чего-нибудь съесть, но было неудобно, и так угостился. Хорошего помаленьку.

— Вовк, ты чего это, как не родной? Давай-ка ещё. Вода, как говорится, дырочку найдёт, — сказал Михаил как-бы между прочим.

— Не-е-е, не-е, не, — запротестовал, слегка сконфузившись Володя, — спасибо, спасибо. Хабур.

Тут надо отметить, что Володька довольно часто употреблял в разговоре это чудное, непонятное слово «хабур», что означало в переводе на русский «хватит» или «хорош», то есть «достаточно» ну и так далее. Но вот в переводе с какого языка не знал никто, даже сам Володька.

Мужчины вышли из кухни.

— Мда-а! Всё-таки как хорошо иметь своё жильё, тем более такое вот, — восторгался Володя, в который уже раз оглядывая поочерёдно все три комнаты в доме Михаила и Милы, — я вам так завидую...

— Зависть, Вова, это порок, — вышла из комнаты Мила, но глаза её светились счастьем, ей было приятно, что этот дом, о котором она мечтала так долго, наконец стал реальностью и что он так нравится брату и вообще всем знакомым и малознакомым людям, кто бывал у них в гостях. Она готова была делиться счастьем со всеми.

— Да, я ж по-хорошему, по-доброму, сестрёнка, — как-бы извиняясь, заговорил Володька, — не боись, не сглажу.

— Какое же оно «своё» жильё? Это государственное, — «врезался» в разговор Михаил, — чуть что, под жопу мешалкой и привет.

— Ну вот, опять ты о плохом... Зачем пророчить? — нахмурилась Мила.

— Ладно родственники, спасибо за угощеньице. Поехали что ли, Миш?

— Давно пора...

Во дворе, в песочнице, играл Сашка, елозя игрушечными машинками по рыхлому, жёлтому песку.

— Ну, бывай здоров, крестничек! — махнул рукой Володька, сходя с крыльца и направляясь к калитке, к стоявшему прислоненным к штакетнику со стороны улицы, мотоциклу. Михаил шёл следом.

— Наше вам с кисточкой, — подражая дядьке, ответил Сашка, а тот заливисто рассмеялся в ответ и принялся заводить мотоцикл.

Подрыгав с полминуты ногой по рычагу стартера и добившись от старенького, видавшего виды мотика, только лишь чихания и попёрдывания сизо-голубым дымом, Володька смеяться перестал. Спустя ещё пол-минуты он взмок. Михаил же, ковыряя спичкой в зубах, стоял рядом с видом пророка, дескать, а я что говорил.

— Козёл, падла, — обливаясь потом, шипел Володя, продолжая остервенело дрыгать ногой.

— Вовк, погоди-ка, — решил вмешаться Михаил, — давай с толкача попробуем.

Тяжело дыша и отдуваясь, Володя мотнул головой. Михаил упёрся руками в дужку заднего сиденья, Володя взялся за руль, выжал сцепление и они побежали. Вниз, по улице.

— Отпускай! — хрипел Михаил в спину Володьке, — отпу-у-ска-ай хули-и...

Володя с выпученными глазами и вывалившимся чуть ли не на плечо языком, «бросил» сцепление. «Козёл» судорожно задёргался, оглушительно бабахнул выхлопом и завёлся. Дыр-дыр-дыр-дыр... стучал полумёртвый, может быть в последний раз, реанимированный движок его.

— С-с...с-с-с... спол... сполобо... обо... рота, — «свистел» лёгкими Михаил, припоминая шурину его же слова и мотая головой, тоже чем напоминал то самое, бедное животное. Володя же ничего не отвечал. Просто не мог.

За всем этим процессом наблюдал Сашка, ему было смешно и одновременно жалко папу и дядю. Теперь он знал, что значит взбрыкивать и как именно это делает Крёстнов мотоцикл. Отдышавшись мужики влезли на моточудо.

— Погнали! Бля-а-а! — заорал Володька, поддал газу и несчастный «козёл» рванул с места. Диковинное сооружение из людей и металла покатилось окутанным грязно-бурыми облаками дорожной пыли. Облака ещё долгое время висели над улицей, нехотя оседая, а надрывный мотоциклетный стрёкот быстро растворился вдали. Сашка вернулся в песочницу.

— Во-о-вк, — кричал в ухо шурину Михаил, стараясь переорать жуткий треск двигателя, — с движком надо что-то делать. По-моему искры там нет...

— Как это не-е-ет! — орал в ответ Володька, — искра охуенная, быка убьёт!

— Значит, свечу забрасывает, — кричал Михаил, — зажигание надо пораньше поставить.

— Чапаев винтовку сорвал со стены. Ребята-а-а-а, не время досматривать сны-ы-ы-ы! А-а-а-а-а... — заорал, что есть силы, Володька.

Нещадно треща, мотоцикл протелепал мимо телеги-колымаги, которую тянула хилая лошадёнка. В телеге, не держа возжей, сонно клевал носом толстый казах.

Лошадёнка шарахнулась в сторону, а толстяк брякнулся навзничь в телегу. Михаил, Володька и «козёл» были уже далеко, а толстяк ещё долго истошно вопил им вдогонку, плевался и ругался по-казахски и, кажется даже по-русски.

Угловатое пятно давно вставшего солнца и потому горячо припекавшего, наползло на Сашкино лицо и он заворочался, просыпаясь. Окно в спальне было приоткрыто. Любопытный ветерок невидимкой крадущийся в образовавшийся проём, выдавал себя лёгким дыханием — тонкая, словно паутинка тюль на окне, волновалась и вздрагивала.

За окном, внизу, в разноцветье палисадника, веселилось воробьиное сообщество, возбуждённо чирикая, радовалось новому, солнечному, ласково-тёплому деньку. Сашка поморщился, разлепил глаза, потёр рукою лицо, потянулся, сладко зевнул и улыбнулся.

— Ну что, соня, «вставай» пришёл, — вошла в комнату Мила и присела на край Сашкиной кровати, — пора-а встава-а-ать, — улыбнулась она и погладила сына по голове.

— Ма-а-м, погладь спинку, — потянулся Сашка и лихо перевернулся на живот. Ему очень нравилось, когда мама гладила его по спине, нежно водя по ней лёгкой, тёплой, немножечко шершавой ладонью, вверх-вниз, влево-вправо и снова вверх-вниз, влево-вправо...

Скоро они сидели на кухне, пили чай. На кухонном окне появились занавески и теперь, чтобы посмотреть в окно, надо было отодвигать занавеску. Сашке показалось это неудобным и скучным, толи дело раньше — сидишь за столом и глазеешь на улицу и между прочим там можно было увидеть много интересного. А теперь — здрасьте-пажалста, какие-то занавески.

— Ты чего, Саш? — спросила мама, заметив, что сын хмурится и вроде как недоволен чем-то.

— Мам, без этих... без занавесков лучше... — честно сказал он.

— Саша, не занавесков, а занавесок, — мягко поправила сына Мила и посмотрела на окно.

— Посмотри, сынок, я выбрала самые красивые, сама «ришелье» делала. Почему тебе не нравится? И потом, с улицы никто...— Мила замешкалась, — с улицы никто не заглядывает.

— Да нравится мам, не видно ничего, вот, — сказал Сашка примирительно и посмотрел ещё раз на углы занавесок, затейливо расшитые красивыми узорами.

— А чего там смотреть Саша?! — искреннее удивилась мама, отпив из чашки немного чая и слегка смутилась под пристальным Сашкиным взглядом.

Как это чего, подумал Сашка, вспомнив о почти ежедневно повторяющихся сценах напротив окон их дома и всяких других штуках, происходящих на улице. Вот так да-а! Какие хитренькие эти взрослые, им то хорошо, они-то вон какого роста — встал из-за стола и всё тебе видно поверх занавесок, а я? Мне чтоб посмотреть как им, на табуретку влезать нужно или, если сидя, то занавеску трепать, и как ни крути, а украдкой как раньше, на улицу не глянешь...

— М-м-да-а-а, — многозначительно, стараясь быть похожим на папу, протянул Сашка, понимающе кивая головой.

— Что да-а-а? — покраснела Мила.

— Пойду, погуляю, — спрыгнул с табуретки Сашка, чем разрядил неловкую ситуацию.

— Во дворе только, Саш, — сказала вдогонку сыну Мила, тот не оглядываясь махнул рукой.

Выйдя на крылечко Сашка приостановился и стал думать, что бы такое поделать и чем бы таким заняться. Он оглядел их двор, двор соседнего дома, сам соседний дом, после улицу, пустынную в этот час и не увидел ничего интересного. Присев на крыльце он стал думать про речку. Несмотря на то, что стояла вторая половина августа, погодка радовала теплом, как говорил папа, а Сашке так вообще казалось, что стоит жарища и вот сейчас ему очень-преочень захотелось на речку, на Ишим; окунуться в его прохладную, прозрачную воду и завопить от страха и радости одновременно, от всех чувств переполнивших тебя разом и поноситься после по песчаным отмелям, прогретым будто молочко парное заводям, поднимая фонтаны брызг, попугать пескаришек-окунишек и улечься, наконец, обессиленным на горячий белый песочек пологого левого берега. Вот оно, счастье-то. Дожить бы... Ох-хо-хонюшки. Ну почему, почему так тянется время и сегодня только четверг? — думал он, — а потом ещё целая пятница, и только после субботы такое желанное воскресенье. Нет, не дожить.

Сашка снова тяжко вздохнул и ему вдруг стало так жалко себя и свою загубленную молодую жизнь, что он засобирался всплакнуть, да не успел. Его внимание привлёк неясный, странный шум, как-будто там, за домами, показывали фильм про войну и как раз те кадры, где фашистские самолёты бомбят колонну беженцев и те, в страшной панике, дико воя и голося, разбегаются в стороны. Не раз и не два ему приходилось смотреть такое кино в сельском клубе.

Сашка соскочил с крыльца и побежал к калитке посмотреть, что там такое происходит. Шум нарастал и Сашке стало немного не по себе. По коже побежали мурашки и на всякий случай он приготовился, если что, чесануть домой, к маме.

Между тем, с окраины деревни, из березняка, в какой-нибудь сотне метров от Сашкиного дома, на улицу высыпалась толпа оруще-визжащих на разные лады разновозрастных детей, костяк которой состоял из неизменных лидеров, братьев Скамейко. Рядом и чуть позади бежали «приближённые» — мальчишки, кто побойчее, а в арьергарде основная масса – десятка полтора девчёнок — мальчишек вперемежку. Бежали ребятишки во весь опор, только пятки сверкали, особенно у передового отряда. Однако, Скамейки бежали молча, почти все остальные, младшие особенно, орали, визжали, пищали.

— По-о-ко-о-о-ой-ник! По-о-коой-ни-и-к! Уто-о-о-пши-и-ий! Ма-а-а-а... Ма-а-а-ма-а-а-а...— неслось над улицей. Замыкал «ужаленную» процессию маленький, пузатенький, косолапенький казашёнок Гунёк. Хоть и старался Гунёк изо всех сил, но угнаться за основной оравой не мог. Во-первых, был мал, во-вторых, имел не по годам объёмистое брюхо, а в третьих, бежать ему мешали ножки, как у козы рожки, в которых он попросту путался. Гуньком, кстати, его прозвали Скамейки.

Прозвали за то, что он постоянно, если рот его не был набит едой, гундел, как гундят электрические столбы, только сильнее, звонче. Он всё время хотел еды. Часто бывало, что и гундел и мял еду за раздутыми щеками, он одновременно. Но дело было даже не в этом, а в том, что всегда его что-то не устраивало. Вечно он был чем-то недоволен. И вот сейчас, впервые, быть может, Гунёк орал благим матом, опять же не по годам басистым.

— А-а-а-та-а-а, А-а-а-па-а-а! Усь-сь-сь! А-а-а-па-а, а-а-та-а-а... Усь-сь-сь!

Что такое «ата» и «апа» Сашка знал, а вот что такое «усь», нет и от незнания ещё сильнее струсил. Ему показалось, что сейчас вслед за Гуньком из пылевого облака выбежит тот самый Усь, покойник — утопший, о котором все голосили. Волосы зашевелились на Сашкиной голове и он стремглав кинулся в дом. Забежав на веранду Сашка столкнулся с мамой и поскольку к разговору и каким-то объяснениям он готов не был, то имел вид обескураженного, нашкодившего человека, чем испугал немного и озадачил её.

— Саша, что ты натворил?!

— Да, д-да, ничё... ничё, — стал почему-то оправдываться Сашка.

Это ещё больше насторожило маму. Они вышли вместе во двор, подошли к забору, вышли за калитку, никого. Улица была пустынна и безынтересна, как и прежде, минут пять назад.

Вот это да-а! Вот это ничего себе, — мысленно удивился Сашка, — куда ж они все подевались? Чудеса-а!

— Господи! Да что случилось-то? — спросила Мила тихо, непонятно к кому обращаясь, то ли к Сашке, то ли к себе, то ли к улице, снова погрузившейся в знойное оцепенение полудня. Мила подозрительно покосилась на сына, но тот только пожал плечами — не знаю мол, в чём дело.

— Ладно, идём. Пора на стол накрывать, — вздохнула, успокоившись Мила, — папа скоро на обед придёт.

Сашка послушно поплёлся за мамой, в прохладу дома, да и неуютно на улице как-то стало.

Несколько минут спустя, когда он сидел в зале на мягком, упругом диванчике и листал большую, с красивыми картинками книжку, пришёл папа.

— Здрасьте, дети мои, жена моя, — сказал он и стал намыливать руки у рукомойника.

— Ты чего? — выглянула из кухни Мила.

— Чего? — задурачился Михаил.

— А-а... — махнула рукой Мила и скрылась за дверью.

— Сына, ты борщик будешь? — спросила она громко, ставя на стол тарелку с дымящимся борщом для мужа, — сегодня я по новому рецепту сварила, «цыганский» называется.

— Первый раз слышу, чтоб цыгане борщи варили. До чего народ довели! — сказал Михаил, усаживаясь за стол.

— Ты какой-то... странный сегодня, — посмотрела Мила на мужа, — какие-то шуточки, намёки.

— Какие намёки?

— Ну-у... — замялась Мила, — про детей.

— А-а-а! Это! Это я всегда «за», — хитро глядя на жену сказал Михаил и с готовностью отложил ложку в сторону.

— Дурак, — сказала Мила покрутив пальцем у виска и покраснела.

— Ладно, согласен. Подождём до вечера, — засмеялся Михаил и принялся хлебать борщ.

— Похабник, — сказала Мила и направилась в залу, к сыну.

— Санечка, ну, ты что не отвечаешь? Ты борщик будешь? — Мила опустилась на диван, рядом с сыном.

— Мам, а как это... цыганский борщ? — спросил Сашка вместо ответа на вопрос, — цыганы они же... они же страшные, они же воруют...

— Саша, надо говорить цыгане, цыганы это тоже правильно, но это так раньше говорили, очень давно, когда ещё поэт Пушкин жил. И они не все плохие, просто... просто сынок, доля у них такая... тяжёлая, — Мила призадумалась на секунду, — а борщ, это просто так называется рецепт, мне тётя Люда рассказала. Борщ такой же как я всегда варю, только в самом конце варки нужно взять кусочек замороженного свиного сала и на мелкой тёрке построгать прямо в кастрюлю, надо совсе... — Мила вдруг неожиданно рассмеялась, — Саша, зачем тебе это знать? Попробуй лучше, тебе понравится.

— Мам, а что это, доля? — внимательно смотрел на маму Сашка.

— Пойдём обедать Сашенька, я тебе потом всё расскажу, ладно? — сказала Мила и взяла Сашку за руку. Когда они вошли на кухню, Михаил уже доедал свою порцию.

— У-у-у... Объедение, у кого рот большой. Вкуснотища! — сказал он причмокивая и облизывая ложку, потом весело посмотрел на жену и сына и без перехода брякнул:

— Оська утонул. Горбатый.

— Господи! — воскликнула Мила и прижала ладонь ко рту, а Сашка нечаянно выронил книжку, которую захватил из комнаты, замер, глядя широко распахнутыми глазами на отца. Сашке вдруг стало зябко и не по себе.

— Вы чего?! — удивился Михаил, — утонул, точно говорю, — он говорил так за-просто, будто говорил о чём-то привычном и обыденном, ничуть не смущаясь.

— Как же это случилось? — Мила присела на краешек табуретки, Сашка встал рядом и прижался к маме, так оно надёжнее.

— Да «как», «как», об косяк... — съязвил Михаил и с каким-то отчаянием откусил кусок хлеба, — Слушайте, мадам, а вы борщеца не нальёте, добавочки?

Мила покачала головой, до шуток ли, дескать, сейчас, молча взяла мужнину тарелку и отошла к плите. Сашка тоже молчал.

— Пить меньше надо, вот что. А то здоровье размером с семечку, а всё туда же, за алкашами. Сынуля, зять Прокопыча-пилорамщика в июле в отпуске был где-то, не знаю где, а после ещё у брата своего в Ленинграде гостил. Ну и этот брат ему подарил ни много ни мало, а маску для подводного плавания, трубку и ласты. Он, брат этот, водолаз сам что ли... По профессии. Ну вот. Теперь Сынуля приходит на Ишим покупаться и вокруг него толпища — все на диковину хотят поглядеть, потрогать и ждут — не дождутся, когда Сынуля натянет маску с ластами и начнёт из себя водолаза строить, — Михаил взял ложку и начал есть борщ, а Сашка вспомнил, как ему пару раз уже приходилось видеть эти самые диковинные штуки для подводного плавания.

Он видел, как дядя Серёжа, которого все в деревне обзывали Сынулей почему-то, нырял в этой маске тёмно-зелёного цвета с большим, круглым стеклом и в длинных, чёрных ластах, похожих на большие рыбьи хвосты.

Сашка, как и все другие ребята, страшно завидовал дяде Серёже — обладателю такого сокровища, позволяющего ему хоть и ненадолго, но превращаться не в какого ни водолаза, а в самого, что ни на есть ихтиандра, удивительного, прекрасного человека-амфибию, про которого Сашка смотрел кино в клубе. Целых несколько раз…

— Ну и сегодня утром Сынуля и говорит, что-то меня трясёт после вчерашнего, поеду, говорит на реку, освежусь, — продолжал рассказ Михаил.

— И этот, Ося-то за ним увязался, вместе, говорит, бухали, вместе и освежаться. Ну и поехали, да не куда-нибудь, а к Закруте. Приехали. Сынуля говорит, сначала согреть нутро надо, а потом в водичку, освежить поверхность тела. На такие случаи у Сынули в люльке всегда припрятано пол-банки ну и естественно Ося не отстаёт, тоже нутро, с напёрсток греет. Греет и замечает в люльке среди прочего хлама эти самые ласты и маску.

Дай, говорит, спробую, а? Пристал к Сынуле как банный лист к заднице. А Сынуля уже хорошо так согрелся, ему всё до лампочки. Хуярь, говорит, только трубку не трожь... Это почему же, возмутился Оська, я говорит, без трубки никуда. Сынуля ему, с нею навык большой нужон, хлебанёшь и привет... Это ты брось, говорит Ося, я говорит, в районе, в прошлом годе на лекцию в «досаф» ходил про спасение на водах, я говорит, эту науку вот так знаю, так мырну, закачаешься.

Натянул маску, трубку кое-как приладили, потому как загубник в Оськин роток никак не хотел влезать, ласты пришлось оставить — великоваты оказались. И побежал Ося нырять. Сынуля, похмелившись, в воду передумал лезть, сидит на «Иже» своём, покуривает, смотрит, как горбатый «мыряет». Тот раз нырнул, второй, кашляет, глотанул видно водички через трубку-то, но... «врагу не сдаётся наш гордый варяг» как говорится, машет Сынуле ручкой, дескать, щас, братан, так нырну, от зависти лопнешь и... нырнул.

Сидит Сынуля покуривает, ждёт собутыльника. Ждёт и ждёт, а того всё нет и нет. Сынуля минут десять подождал, забеспокоился. В общем, вытащили ныряльщика через два часа почти. Хлебнул он видно хорошо, под корягу водоворотом и утянуло.

— Вот горе-то какое, надо же Господи. Он ведь у матери один был, — Мила жалостливо посмотрела на Сашку и прижав к себе, поцеловала в макушку.

— Да уж, конечно, горе. Опять мне гробешник колотить, — подхватил в тон жене Михаил и в сердцах отодвинул пустую тарелку, — никто, видите ли, не умеет, а я, как выяснилось, ещё и гробовых дел мастер. Прокопыч говорит, у тя в трудовике написано, що ты сталяркраснодэрэвщык, значить и гробы должён уметь мастырить. Откуда ты, я говорю, пенёк хохляцкий знаешь, что написано? Ты что, спрашиваю, отдел кадров? Нет, отвечает, ты сам по пьянке болтанул. Михаил закурил, помолчал немного и закончил:

— Тьфу! Ненавижу я эти гробы. Напьюсь опять.

— Ну, вот и ты туда же — «напьюсь», про других говоришь, а сам-то, — сказала Мила, прижимая к себе Сашку.

— Напьюсь, напьюсь, — пообещал Михаил жене с нажимом, будто хотел ей досадить этим.

— Ну и напейся, — сказала Мила, уходя в комнату, — кому хуже-то будет? Тебе.

— Да? Ну и пусть... Пусть. — Михаил замолчал и нахохлился.

Сашка же думал про Оську, дядю Осипа, который нынче утонул. Сашка вспоминал разные моменты, когда ему приходилось бывать на папиной работе, и он встречал там дядю Осипа. Пилорама, на которой тот работал подручным, находилась рядом со столярной мастерской.

Мало того, что все называли его по обидному Оськой, так ещё за глаза добавляли горбатый. Осип был и в самом деле горбатым от рождения почти, лет ему было 25, а роста — метр с кепкой, как говорил папа, худой, заморенный какой-то, но всегда шустрый и лёгкий на подъём. Осип очень любил детей, всегда радовался возможности поиграть с ними, смеялся звонко, был абсолютно бесхитростным, доверчивым и безответным человеком. Потому частенько в компаниях мужиков был объектом подколок и подначек.

И вот теперь его не будет никогда. Никогда на свете. Сашке было очень жаль дядю Осипа. Ему было жалко и папу, который сейчас выглядел каким-то сердитым и печальным. Может быть потому, что чуть было не поругался с мамой, думал Сашка, или из-за того что тоже жалел дядю Осипа. Вообще то Сашка знал, что на самом деле папа добрый, ранимый человек, как говорила иногда мама, и ещё она говорила, что папа часто «ёрничает» и это означало примерно то же самое, что «дурачится», или как говорила Сашкина бабушка — придуряется. Из всей этой путаницы Сашка усвоил одно и твёрдо — его папа хороший человек, такой, каким и должен быть настоящий папа.

— Ладно, пойду, пора мне, — вздохнул Михаил вставая. Погладил сына по голове и направился к выходу. Перед дверью обернулся в сторону комнаты.

— Мил, сегодня же пекарня открывается... Ты помнишь?

Ответом ему была тишина.

— Приходи с Сашкой. С трёх до шести по булке хлеба на человека давать будут... В одни руки, — Михаил помолчал, — бесплатно...

Он снова замолчал, ожидая ответа, но ответа не последовало. Тяжко вздохнув, Михаил вышел, осторожно притворив за собою дверь. Сашка побежал в комнату, посмотреть, что делает мама и почему она не отвечала папе и увидел её сидящей на диване с пяльцами в руках. Мамины глаза были покрасневшими, а щёки влажными… Она плакала.

На открытии новой пекарни, события для их захолустья очень значительного, собралось много народу. Основной люд, попроще, клубился отдельно, немного в стороне от кучки важных, местных начальников и начальничков. Они о чём-то шушукались, иногда задирая глаза в небо, будто дождя боялись, хотя небо было прозрачно-голубым, в этом Сашка убеждался каждый раз, когда смотрел туда после взглядываний начальников.

В толпе потихоньку гур-гурили. О чём? О своём, народном.

— Шишку из райкома ждут, — сказал стоящий рядом с Сашкой и Милой, дед Савельев и шумно втянул в себя воздух, подёргивая большим, фиолетового цвета, носом. Мила и другие женщины посмотрели на деда.

— Ага, шишку... Из райкома партии, — пояснил дед, хлюпнув носярой, — ленточку резать будут... Хлеба дадут, — дед снова принюхался к чему-то.

— Лучше ба по сто грамм налили, и то, — увлажнились дедовы глаза.

— Ты что, сдурел совсем, старпёр... — тихо зашипела на деда высокая, тощая тётка с бородавкой на носу. Это была Шура, дедова сноха.

— Каки те сто грамм? Итак, пьёшь чуть не кажный день до усрачки, — шипела она, стараясь незаметно для окружающих пхнуть деда кулаком в бок.

— Так событие же! — многозначительно протянул дед, а Шура всё-таки улучила момент и ткнула свёкра. Хорошо ткнула.

— У-о-й, бля-а!— скособочился дед, — ты что творишь ты, змеища-а, а-а-а? — оскалился он на сноху, — погоди ж... вечером Грине скажу, он об тебе дрынину об-ломает... Собака.

— Да тише вы, — зашикали на них из толпы, — нашли место. Вон, смотрите, приехали, кажется.

Все примолкли и уставились на подрулившую к зданию пекарни кавалькаду из трёх машин. ГАЗ-69, называемого в народе «бобиком», «Победы» и новенькой, сверкающей, стремительной «Волги». Из машин повылазило ещё начальников. Подскочили ожидавшие, зашептали в уши приезжим, дескать, всё готово, вас ждём-с...

Приезжие закивали головами и направились к стоявшим на забетонированной площадке перед зданием пекарни, двум столам, застеленным красной материей. На красном стоял, посверкивая первозданной прозрачностью, отмытый по случаю, но безразличный ко всему, графин. Больше ничего.

Интересно, а как же они пить-то будут, подумал Сашка. Из горла наверное... Ему очень хотелось увидеть «шишку», то есть главного самого и он протиснулся вперёд, но разглядеть того не удалось, как ни глазел. Если среди приехавших и была «шишка», то узнать её было невозможно, все были какими-то одинаковыми. Почти. Один правда, выделялся своей необъятной толщиной, тот, который на «бобике» приехал, но его Сашка знал, это был директор совхоза им. Клары Цеткин, то есть их деревни, Жазит Малбеков. Он сказал, что слово предоставляется второму секретарю районного комитета партии, товарищу Балабанову и подобострастно сделал шаг в сторону. Сгрудившиеся у стола истово забили в ладошки, приглашая народ последовать их примеру. Народ поддержал парой жидких хлопков. Дядьки у стола почтительно отодвинулись от какого-то лысого, плюгавого сморчка в очках, который вытащил бумажку и стал что-то бубнить себе под нос, разобрать слов было почти невозможно.

— На Ленина похож... — услышал Сашка чей-то шёпот за спиной.

— Сама ты Ленин. Ленин рыжеватый, а этот чернявый вон, — шипели в ответ.

— Рыжеваты-ы-й, — передразнил первый голос, — не рыжеватый, а рябой, понятна? И глаза с прищуром, а у этого навыкате... кажись.

— Кажись, — в свою очередь перадразнил второй голос, — прям так расписываш, будто вчера видела...

Вот так да-а! Вот так шишка, — подумал Сашка и хотя видел этого самого секретаря первый раз в жизни, а новую «Волгу», эту прекрасную машину, второй раз, он предпочёл «Волгу». Грех было не воспользоваться моментом, чтобы не налюбоваться ею вдоволь. Тем временем народ изнывал. Народу нужно было быстрее хлеба. Бесплатного. Ведь именно за этим сюда и пришли.

Уж во всяком случае не для того, чтобы «чернявого ленина» слушать.

— Забота партии и советского правительства, — наконец закончил речь секретарь и посмотрел на народ, видимо ожидая оваций. Народ, жаждущий бесплатного хлеба, слушал глашатая партии вполуха и прокараулил тот момент, где должны были быть бурные, продолжительные аплодисменты.

На помощь пришёл Жазит и подхалимы из местных и приезжих, а вдогонку с вялым энтузиазмом народ. Сашка тоже похлопал. На всякий случай.

У Жазита в руках появились ножницы, которые он с подобострастной улыбочкой передал в руки «ленину» и они двинулись резать красную ленту, перегораживающую вход в пекарню.

— Сталин, Берия, Жазит, сука, сволочь, паразит, — прошамкал рядом с Сашкой дед Савельев и тут же получил тычёк в бок от снохи.

— От козлина, а! — зашипела та, — ты чё?! На стихи его потянуло. Подожди, заберут, узнаешь...

— Ы-ы-ых-х-у-у, — заныл дед, — сабака-а-а... Штож ты творишь?! А-а-а-а...

В это самое время народ засуетился, выстраиваясь в очередь — речь прослушана, ленточка порезана, зрелища кончились, пришла пора получать хлеба. Вот тут Сашка в очередной раз подивился людям. Они вдруг превратились в подобие стада баранов, прущих друг на дружку в неистовом стремлении оказаться первыми у заветной, узенькой двери с торца здания, где и должна была состояться раздача бесплатных буханок. Сашке случалось и раньше слышать, как матерятся тётеньки, но такой ругани, какая висела над толпой сейчас, он и от дяденек, самых никудышных, не слышал. Сашку с мамой мгновенно оттёрли на «камчатку», то есть на окраину столпотворения, теперь уже слабо напоминающего очередь, безобразную очередь надо сказать и это было очень обидно. Просто Мила не умела лаяться, другими словами, кричать и ругаться матом. Однако, видимо дело было не только в этом, тётя Шура, например, хоть и ругалась так, что все вокруг инстиктивно пригибали головы, а не помогло и она и свёкор, оказались тоже на «камчатке».

— Ёлки — моталки-и, бляха — муха-а-а, — ныл дед, пританцовывая рядом, смешно припадая на левую ногу, — ветеранов обидели. Не налили а, надож а... — Деда никто не слушал и от этого он ещё больше ярился.

— В войну и то, дай-поставь сто грамм завсегда, это святое, — канючил дед, не опасаясь повысить голос, поскольку начальство уже укатило.

— Ты не бзди тут-та! Откудова ты знашь, про войнут-та? — гулко заржала Ми-рониха, здоровая тётка рядом с Сашкой, — откудова ты знашь про «сто-гра-а-ам», — передразнила она деда, — тыт ить на войне-та не был. По кину видал штоль, чухонец?

— Хто не был, хто не был, а?! Хто чухонец?! — заерепенился дед, — это я чухонец? Я-а?! Бздю я значить, да?! — полез он к обидчице, пуча глаза.

— Ой, да уйди ты, репейник сохлый, — махнула Мирониха пудовым кулачищем на деда.

— А ты! А ты! Ты, мордва немытая, вот хто! — выпалил дед и на всякий случай отодвинулся подальше. В толпе загоготали, загикали.

— Да и пьфу-у-у на тебя, козёл! — смачно плюнула Мирониха в деда и если бы он чудом не увернулся от плевка, то был бы сбит наземь.

Сашка с тоской стал оглядываться вокруг.

В километре примерно от пекарни на фоне бледно-голубого горизонта громоздились строения пилорамы, столярной мастерской и ещё двух большущих и длинющих сараев, называемых складами. Только чего там складывали, Сашка не знал. Наверное что-то очень большое, надо будет обязательно разведать, подумал он и вдруг увидел папу, едущего в их сторону на велосипеде.

Михаил издали узнал своих и помахал рукой. Сашка никогда не видел как папа ездит на велосипеде, потому что Михаил предпочитал ходить пешком или купить когда-нибудь мотоцикл, но не такой конечно дохлик, как у дяди Володи, а настоящий, мощный «Ка-Сто-семьдесят-пять» или по другому — «Ковровец». Сашке какие-то «ка-сто-семисятпять» ни о чём не говорили, но вот название «Ковровец» завораживало. Он был уверен, что мотоцикл так называют от слова «ковёр-самолёт» из сказок и что мотоцикл с таким именем может не только пылить по дороге, но и подниматься высоко в небо, а это была самая заветная Сашкина мечта. Чтобы, как птица...

— О! Мишань! — услышал Сашка рядом голос деда Савельева и «спустился» с небес на землю, — Здаров, — подковылял дед к ловко спрыгнувшему с велосипеда Михаилу, протягивая костлявую, жёлтую ладонь для пожатия.

— Здоров, Егорыч, — ответил Михаил. Они перекинулись ещё парой слов, но о чём, слышно не было, Михаил кивнул деду и тот, заговорщицки подмигивая, отвалил в сторону.

— Давайте отойдём, — сказал Михаил жене и сыну, — очередь не пропадёт.

— Миша, я так устала, — сказала Мила, — уже не рада, что пошли сюда. Столько дел по дому...

— А и не надо больше стоять, потому что я взял, — тихо сказал Михаил, но Мила не поняла, что взял и почему не нужно стоять, когда столько отстояли уже.

— Ладно, не будем мы стоять, — громко, в сторону очереди сказал Михаил, — а то ещё не хватит всем.

В очереди никто не обратил внимания на его реплику.

— Пошли Мила. Сынок, садись-ка сюда, — показал папа Сашке на седло велосипеда, — я тебя покачу.

— Миш-а-а, — крикнул им вдогонку дед Савельев, — так я... заскачу попозжей.

— Заскачи, заскачи, — тихо сказал, не оборачиваясь, Михаил.

— Ага, Миша?! — крикнул не унимающийся дед.

— Ну, договорились же, — ответил Михаил.

— Миш, а раньше как-то нельзя было предупредить, — сокрушённно выговаривала Мила мужу.

— Ну, так получилось. Понимаешь, это Вовка привёз. Его Настя снабдила, целых семь буханок притащил... в мешке, — оправдывался Михаил.

— А что у него с... Настей, серьёзно? — перевела разговор на интересующую её тему, Мила.

— Ну-у-у, это надо у них и спрашивать. Кстати, ты бы на правах сестры старшей и спросила. Михаил бойко катил велосипед, Мила шла по другую сторону, поддерживая сына. Сашка был на вершине блаженства и чувствовал себя королём на троне или этим, как его, кумом даже.

— Я бы спросила, — нарушила молчание Мила, — да неудобно как-то, — может ты, как мужчина мужчину спросишь?

— Неудобно, женщина, когда дети на соседа похожи, — засмеялся Михаил.

Опять это... как его... ёрничит, вспомнил Сашка трудно произносимое даже мысленно слово.

— Нет, — покачала Мила головой, — ты не исправим.

— Да всё будет нормально, — весело подытожил разговор Михаил, — вот увидишь, всё будет хорошо.

Правильно папа говорит, подумал Сашка, не может быть чтобы было плохо. Не бывает так. Он кивнул самому себе головой и глубоко вдохнул чистого, наполненного пряным ароматом разнотравья, воздуха.

Столярка встретила их прохладным сумраком, почти мраком. Окон в большом пристрое, называвшемся сушилкой, не было вовсе и свет с улицы проникал только сквозь естественные щели в дощатых стенах. Войдя внутрь, следом за папой, Сашка ничего почти не мог разглядеть, глаза должны были привыкнуть к темноте. Вообще-то смотреть здесь было не на что — ничего интересного, доски, доски большие и доски маленькие, бруски, горбыли какие-то, то есть как бы полудоски-полубруски, ровные с одной стороны и имеющие с другой даже не срезанную кору дерева.

Вот в самой мастерской было много интересного. Тут и там стояли диковинные станки — рейсмус, циркулярка, фуговальный, токарный, со всякими разными штуками для того, чтобы из простых досок и брусков делать рамы, двери, табуретки и ещё много всякого. Сашка присел у циркулярки, поближе к куче свежих, остро пахнущих смолой опилок, ему очень нравился этот запах и по нему он всё время пытался представить себе, что же это за дерево такое сосна, которого он никогда в жизни не видел, потому как в их полустепных краях из деревьев росли берёза, осина да ива... В дальнем углу столярки возился дядька Прокопыч, Сашка хорошо знал его.

— Прокопыч, — позвал Михаил, — велик там, в сушилке, спасибочки.

Прокопыч кивнул головой и продолжил возню. Сашке показалось что у него красные глаза, как-будто заплаканные и он сразу вспомнил про утопшего вчера Оську, дядю Осипа.

Жалеет вот и плачет, подумал Сашка и у самого защипало в носу.

— Итить-иху мать, — не очень матерно заругался Прокопыч, подходя к Михаилу и Амелии, моргая ресницами, белки глаз и вправду были воспалены.

— Ой-х, ты... Здрастуйте, Мила, — поздоровался он, немного конфузясь, что не заметил её раньше, — пока у сварщыка торчал, щоб оградку как надо сварыли, зайчиков поймал... Ой-х жеж, мука кака... О-о-ой!

— Ты, Прокопыч, как будто вчера родилси, — поучительно, с укоризной, сказал Михаил, подражая Прокопычу.

— Так-хых-х, — развёл тот руки в стороны, — ишо и ногами уперёд, мля.

Сашка стал оглядываться вокруг в поисках маленьких, пушистеньких зайчиков, которых наловил дядя Прокопыч, но тех нигде не было.

— Дяденька Прокопыч, а где же зайчики?! — удивился Сашка.

— Да ты що, бисова дытына, — добродушно возрился тот на Сашку, — вони в зэнках, о-о-о, — показал на покрасневшие, воспалённые глаза, — скачуть...

Вот дурень, — подумал Сашка, слегка расстроившись, — старый, а врёт.

— Ладно, пиду бражки тяпну, мобуть поможе, — сказал Прокопыч и поплёлся к выходу.

— Ну, где хлеб-то, Миш, — спросила Мила, когда Прокопыч ушёл, — нам бы идти пора, ужин ведь надо приготовить.

— А-а-а, — засмеялся Михаил, — а мы прошли его. Я в мешке, как Володька приволок, так и оставил, спрятал в сушилке, за горбылём, — он направился к двери.

— Пап, я с тобой, — подскочил сзади Сашка и взял отца за руку.

Они снова оказались в прохладном, сумрачном помещении. Сашка сделал следом за отцом несколько шагов в темноту и в ужасе закричал. Всего в каком-нибудь метре от него, на штабеле сохнущих брусьев стоял большой гроб. Сашкины зубы стучали, он дрожал всем телом, вцепившись в отцову руку что есть мочи и боялся шелохнуться.

— Саша-а, Сашенька, — выпорхнула испуганной наседкой из столярки Мила к своему ненаглядному чаду, — что такое?! Что случилось?!

Сашка не мог ничего ответить, зубы продолжали выбивать барабанную дробь.

— Да ты что, сынок, — спокойно сказал Михаил, — не бойся, пойдём...

— Ну что ты делаешь? Так же можно ребёнка заикой сделать, — заругалась Мила на мужа, — успокойся сынок, успокойся, пошли с мамой.

— Уж прям и заикой, — слегка обиделся Михаил, — он же мужчина в будущем. Пусть привыкает...

— Не надо ему привыкать к... этому. В будущем и привыкнет, — ответила Мила, прижимая сына к груди.

— Бояться надо живых, а мёртвые, они и есть мёртвые, безобидные, — Михаил постучал по гробу, тот гулко отозвался пустым нутром, — тем более там пусто пока. Сашка отвернулся, он не в силах был больше смотреть на этот, как казалось ему, невероятных размеров, гроб. Иногда просматривая книжки со сказками он со страхом и неприязнью смотрел на изображение смерти — старухи в чёрном, с косой в костлявых руках, и тут ему вдруг почудилось, что она совсем рядом, вот-вот выступит из темноты, засмеётся нечеловеческим смехом и замахнётся своей косой.

Спустя десять минут они шли обратно. Михаил провожал жену и сына. Шёл молча, курил свой любимый «Беломор».

— Пап? — нарушил молчание Сашка, — а чё он... чё он большой, такой?

Отец в недоумении посмотрел на сына.

— Ты о чём это, Саша? — спросила Мила.

— Он же маленький... дядя Осип был, а этот г-гроб большой, почему-то, — глядя внимательно на отца, изрёк Сашка.

— А-а, вон ты про что. Понимаешь, сынок, он ведь, Ось... то есть Осип горбатый же... был, поэтому я повыше и сделал, — объяснял Михаил, — и потом, это же последний приют его в этом мире, так пусть будет побольше, чтож...

— Господи, да что за тема у вас для разговора такая, раздосадованно сказала Мила, — дался всем этот бедный утопленник.

— Он не дался, — нахмурился, остановившись, Михаил, — не дался, он такой же человек был, как...

— А я что сказала, Миш? Ничего же плохого, наоборот. Ладно, Саша пойдём, нам пора, — Мила решительно взяла сына за руку и посмотрела на хмурого мужа.

— Пожалуйста, Миш, прошу тебя, не пей.

— Ладно, ладно, помяну только. Стопку, другую и домой, — вздохнул Михаил и помахал Сашке рукой.

В субботу, в день, когда хоронили Оську, задул сильный ветер и пошёл дождь. Народу было несколько человек всего. Рассказывали, что сильно плакал Сынуля и просил у Оси прощения. Только что ж просить, поздно.

Воскресная рыбалка и купание на Ишиме не состоялись, потому, как погода вовсе захандрила, с низкого тёмно-серого неба не переставая, сыпал мелкий дождь, называемый в народе сеногноем. А если бы даже и не испортилась погода, Сашка всё равно не поехал бы. Он вспоминал, тёмную, почти чёрную из-за большой глубины заводь у Закуты, на поверхности которой неустанно накручивали спирали водовороты, потому и звалось это место так. В эти минуты такая прекрасная река становилась чужой, опасной и даже страшной.

Так закончилось лето, а за ним и сентябрь минул незаметно.

* * *

Однажды, это было уже в октябре, все трое, папа, мама и Сашка сидели в зале и занимались кто чем. Михаил читал свой любимый журнал «Техника молодёжи», Мила держала в руках свои неизменные пяльца, вышивая какой-то замысловатый узор, а Сашка рассматривал новую, с красивыми картинками, книжку. И не просто рассматривал, он пытался читать. Шевелил губами, стараясь складывать из слогов слова. Наконец, после долгих трудов, пыканий-мыканий, у Сашки получилась длиннющая фраза.

— Ша-л-тай-бол-тай... сиде-л на сте-не... Шал-тай Болтай сва-ли... лся, лился во сне. Вся ко-ро-левск-ая ко-нни-ца... Вся корол-евска-я рать... рать, — повторил Сашка, на секунду задумался и продолжил, — не мо-гут Ша-лтая, не могу-т Бол-тая. Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая по-днять, поднять, — чётко проговорил Саш-ка последнее слово и выдохнул, — фу-у-у-у...

— Ха-ха-хах, — засмеялся Михаил, глядя в свою «Технику молодёжи», а Мила с Сашкой недоумённо переглянулись.

— Миш, ты чего?

— Чего? А-а-а, да стихотворение смешное Саша прочёл, хах-х-х...

— Пап, пап, а тут ещё и картинки есть про Шалтая этого, — подбежал Сашка к отцу и раскрыл перед ним книжку.

— Ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха, — ещё громче стал смеяться Михаил, — ну я не... не... не могу, ой бль... ой... похож... Ха-ха-ха-ха-х-х-х...

Мила испуганно посмотрела на мужа, вытирающего выступившие слёзы, потом на Сашку. Сашка пожал плечами и показал картинку маме. На картинке был нарисован старинный замок, на высокой стене которого сидел какой-то лысый человек-урод с огромной башкой и вроде как спал, глазки его были закрыты, а внизу, у стен замка суетились малюсенькие людишки.

Дальше был текст и следующая картинка, на которой лысый урод валялся уже внизу, на земле, а вокруг было много-много всадников и пеших солдат, которые пытались поднять валяющегося.

Мила улыбнулась, действительно забавно, но не до такой же степени, подумала она, глядя на хихикающего мужа. По радио передавали концерт.

— А за окном то дождь, то снег, и спать пора-а-а, и никак не уснуть... Всё тот же двор, всё тот же смех и лишь тебя не хватает чуть-чуть... — пела Майя Кристалинская.

— Ну и что? — мягко спросила Мила мужа, — в чём соль-то?

— А-а-а, ничего уже, проехали, — ответил тот, улыбаясь, и они стали слушать красивую мелодию и красивую песню. Сашка же снова смотрел в книжку, шевелил губами и морщил лоб.

Иногда он поглядывал на сидящих рядом папу с мамой, как-будто хотел спросить что-то, но видя, что они оба думают о чём-то, о чём-то хорошем, потому что улыбались, не решался. Каким-то чутьём, ещё не осознанно Сашка чувствовал, что сейчас для всяких «почему» не время.

Он призадумался и вспомнил, что мама называла такую семейную обстановку семейной идиллией, и хотя Сашка был ещё малым, он может быть не понимал, но догадывался, что такими вещами нужно дорожить. В их семье всё было неплохо, можно сказать даже хорошо, однако, такие моменты случались не часто.

— Мы передавали концерт по заявкам радиослушат... — не успело договорить радио, Михаил выключил его и в этот момент кто-то энергично постучал в дверь.

— Ну? Кто там? Входите, — громко сказал Михаил, направляясь в прихожую. Сашка тоже побежал посмотреть. Входная дверь приоткрылась, никого не было видно, но на веранде слышалась какая-то возня, сдавленный смех и громкий шёпот.

— Да кто это?

Михаил уже хотел распахнуть дверь, но тут, в проёме, нарисовался дядя Володя.

— Ты чего, Вовк?! — спросил Михаил в недоумении, — бухой что ли?!

— Эх-х, вы-ы! Бухо-о-й! — восторженно заорал Володя, — сидите тут и... ничего не знаете.

Сашка понял, Крёстный «под газом» и прилично. Появилась взволнованная Мила.

— Что?! Что такое?! Случилось что-нибудь?

— Эх-х, вы! Случи-и-лось! — повторил вслед за Милой Володя, — в мире произошли три, целых три-и-и! — он показал три пальца, — события. Первое, — на улице идёт... снег! Сне-е-ег!!!

Сашка стремглав кинулся к ближайшему, кухонному окну и отдёрнул занавеску. Ух ты-ы! Вот это да-а! Как же он прошляпил такое дело? Ждал, ждал и опростоволосился, как говорила иногда бабушка.

За окном, кружась в неспешном хороводе, летали, нехотя опускаясь на землю, крупные хлопья снега. Первого снега.

— Второе, — громогласно возвестил Володя почти у самого Сашкиного уха, оказалось, что все столпились за Сашкиной спиной глядя как и он, на улицу, — второе это... сняли Хрущёва!

— Не пиз... — чуть не выматерился Михаил и поправился, — иди ты!

— Точно-точно вам говорю, радио включите, — веселился Володька.

— Да мы только что слушали и ничего... — недоумевал Михаил.

— А что третье? — тихо спросила Мила, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать в случае плохого известия, потому что в последнее время ходило много разговоров, что может быть война, атомная какая-то.

— А-а-а! — снова заорал Володька, — аха-ха-а-а! Третье, это я женю-у-сь! — он побежал к приоткрытой входной двери, распахнул и все увидели небольшого роста, худенькую девушку в лёгком пальтишке и ботиках, видно было, что подзамёрзла она основательно.

— Вот, знакомтесь, моя невеста. Настя! — чуть ли не втащил её в прихожую Володя. Услышав такое, Сашка рванул посмотреть на невесту, тут было не до снега, как говорится. При ярком свете Сашка узнал ту самую кралю, которая работала в пекарне, кралю, о которой было столько же разговоров последнее время, как и об атомной войне, короче, девушку Настю, с которой дружил дядя Володя или как он сам говорил — перепихивался. Говорил он это тихо и только папе, а папа смеялся в кулак, чтобы не услышала мама. Ну и что такого? Всё-таки странные эти взрослые, думал Сашка. Дружить, да, он понимал это слово, но что значит «перепихиваться» не понимал.

Вернее он понимал, что можно было, например, перепихиваться, то есть пихать друг дружку с кем-то из мальчишек, типа, ты его пихнул, он тебя, ты его — он тебя. Но как можно было пихать такую девушку, как Настя, Сашка отказывался понимать, тем более мама всегда говорила и говорит, что девочек обижать нельзя, это позор и последнее дело. Сашка покосился на Крёстного, так вот почему дядечка Вовочка не говорит такого слова при маме, не хочет чтобы она была о нём плохого мнения. Так-так, — подумал он. — Ладненько, ладненько.

— Ой! — всплеснула руками Мила, — да вы что?! Неужто правда, Володь?

— Правдее не бывает, — уверенно смеясь, заявил Володька и чтобы подтвердить сей факт, полез к Насте целоваться. Настя хихикнула, что-то пискнула, а Володька обернулся к Сашке.

— Ну вот, Санёк, теперь ты у нас остаёшься закоренелый холостяк, — серьёзно сказал он и вдруг рассмеялся. На его губах была размазана яркая губная помада. Настя посмотрела затуманенным взором на Сашку и хлюпнула покрасневшим носиком. Сопливая, что ли, подумал Сашка, этого ещё не хватало... И он повнимательнее стал разглядывать эту самую невесту. Это значит теперь она будет родня? Значит будет приходить запросто, пить чай, есть печенье, сидеть на диване и может быть даже болтать ногами. Нифига себе!

Почему-то так получилось, что в данный момент остальным было не до них. Михаил стал распрашивать про подробности снятия какого-то Хрущёва, Мила заторопилась накрывать стол, а Крёстный, жених то есть, как всегда громко говорил обо всём сразу, смеялся и поглядывая на Настю, потирал руки. Хочет наверное опять Настю пихнуть, смотри-ка, руки у него чешутся, подумал Сашка.

— Значит сняли, надо же а, и кто же сейчас? — заинтересованно спросил Михаил.

— Миш, за точность не ручаюсь, но кажется Брежнев что ли... Да какая разница, кто?

— Как-это?! — удивился Михаил, — не-е-т, разница должна быть. Ты не прав.

— Нет прав! Пусть хоть кто, лишь бы войны не было...

— Совсем вы спятили что ли?! Подеритесь ещё, — выглянула из кухни Мила, — как вам не стыдно. Настенька, что ж вы стоите, проходите пожалуйста.

— Ну, давайте-ка действительно к столу, — весело сказал Михаил. Все пошли в залу и стали рассаживаться вокруг большого, круглого стола, который недавно сделал сам Михаил. Сашка почему-то подумал, что ему не положено сидеть в такой компании и поплёлся в детскую.

— Э-э... Санёк! Ты куда это? — остановил его голос Крёстного, — так не пойдёт, смотрины так смотрины. Ты с нами...

Настя при слове смотрины покраснела, а Сашка совсем не возражал против своего участия в смотринах, только смотринах чего, на что смотреть-то, он не понял. Друг на друга наверное...

За столом расселись так, что Сашка оказался напротив Насти, которая почему-то смущалась, когда её о чём-то спрашивали и почему-то, глядя на всех присутствующих, немного щурилась. И что это за мода такая, подумал Сашка.

Неожиданно Настя достала из кармана очки, одним движением ловко протёрла затуманившиеся на холоде стёклышки, нацепила на свой носик и стала похожа на какую-то учительницу из какого-то кинофильма. Её глаза за стёклами очков казались больше, она посмотрела на Сашку и улыбнулась, тепло и дружески. Вот тогда Сашка и сдался... Ладно, подумал он и вздохнул, пусть будет...

* * *

Два с лишним месяца родня с обеих сторон, жениха и невесты, активно готовилась к грандиозному празднику. Свадьбе.

Тут надо отдать должное хитроумному решению с подачи кого-то из невестиных родственников, сыграть свадьбу в канун Нового, 1965 года. Таким образом два дня свадьбы плавно перетекут в новогодние праздники. Почти все согласились с этим. Кто-то с превеликим удовольствием, а некоторые под давлением обстоятельств, то есть особо ратовавших за такой вариант личностей. Среди таких личностей был небезызвестный дед Савельев. Причём в первых рядах.

— Вот попьём, так попьём! — потирая костлявые ручки, радовался дедушка.

Причём тут дед, спросите вы? Так ведь Настя-то, невеста, была племянницей жены сына двоюродного брата деда, другими словами «седьмая вода на киселе», говорил Сашкин папа в разговорах с мамой по этому поводу. Настя приехала сюда, в это село-совхоз, спасаясь от голода, как рассказывал сам дед, после какого-то землетрясения то ли в Ашхабаде, то ли в Узбекистане, где родителей и других родственников Насти попросту засыпало. До момента появления на пороге этой худющей девки, Савельевы и не подозревали о существовании каких-то родственников в Южной Азии. Если уж и иметь родственников так в Москве, али Ленинграде, откровенничал с мужиками дед, а тут... самим жрать неча. Но раз уж так случилось, повздыхали — повздыхали Савельевы, и приютили родственницу.

Зато когда через некоторое время выяснилось, что Настя немного, ещё до землетрясения, обучалась в ремесленном училище пекарскому делу и её хотят поставить мастером во вновь открывающуюся пекарню, ликованию в семействе Савельевых не было предела. Нет худа без добра, — радовался дед.

Сие означало для них конец жалкой, впроголодь, жизни. Настя потянула на своих худеньких плечиках семерых.

Старший, дед Савельев, инвалид, получал пенсию размером в шесть пузырей горькой, как он сам говорил. Сын его, Гриня, Григорий, глава семьи по ранжиру, служил в совхозе кузнецом, но поскольку перманентно «не просыхал», то с молотком в руке, не говоря уже о молоте, его видели крайне редко. При таком раскладе и денег с него было, как с козла молока. Так говорила его жена Шура, вечно замученная и рано состарившаяся. До появления Насти и устройстве её хлебопёкшей, добытчицей пропитания была одна лишь Шура. Она работала уборщицей в сепараторной при небольшой молочной ферме совхоза. Работать-то работала, да денег опять же платили чуть. Но Шура за место держалась, потому как брала другим — потихоньку приворовывала молочка, сливочек иногда, а «обратку» чаще всего и так давали, литра по три-четыре. Тем и жили. Детки Савельевы — Николай, Андрей, Сашка и младшенькая Любаша шести лет, из-за постоянного недогляду и недокорму были очень похожими на беспризорников. Теперь же, с приходом в их дом Насти, многое изменилось. И что важно, изменилось в главном, в отношении к ней. С пренебрежительно-уничижительного на почти уважительное, со стороны Шуры, с панибратски-нахального, на кроткое, почтительное, со стороны Григория, ну а дед да дети всегда относились к Насте по доброму.

Поскольку Настя теперь по долгу службы имела доступ к страшно дефицитным дрожжам, дед, пустив в ход всё своё обаяние, уговорил её тиснуть того продукта, без которого нельзя было поставить брагу, а брага на таком празднике первейший напиток, потому как и хмельной и дешёвый. Настя после длительной дедовой осады уступила.

Поставили три фляги по двадцать литров. Дед хотел четыре.

Родственники со стороны жениха — Сашкина семья, тоже внесла посильный вклад. Зарезали поросёнка. Справедливости ради надо сказать, что Сашка к этому страшному убийству никакого отношения не имел, он горько плакал дома, уткнувшись в мамины колени и зажимая уши ладонями, чтобы не слышать как визжит поросёнок Борька. Но такова была жизнь. Проза жизни, как говорил Сашкин отец. Последние несколько дней перед свадьбой Сашка почти не виделся с Крёстным. Ему очень не хватало шуток-прибауток, раскатистого громкого смеха и весёлого настроения, которое присутствовало всегда, как только дядька объявлялся в их доме. Поначалу Сашка сильно загрустил и думал что дальше будет ещё хуже, но такого не случилось и он потихоньку стал отвыкать от Крёстного. Да и повод появился. К отвыканию.

Часто бывая с мамой в доме Савельевых по делам подготовки к торжествам, Сашка обратил внимание на одну очень интересную особу, мысли о которой быстренько вытеснили остатки переживаний по утерянному дядьке из Сашкиного сердца. Особа эта звалась Любашей.

Так её величали все вокруг. Сашка однако мысленно воспротивился этому. Что ещё за Любаша такая?! Лю-ба-а-ша... Любка и всё, — решил он. Но немного погодя, когда снова поразмышлял над этим, решил, что в крайнем случае будет называть её Люба, но уж никак не Люба-а-ша.

Люба была помладше Сашки. Ему шёл седьмой год уже с июля, а ей шесть в январе должно было исполнится. Примечательного, в смысле чего-то особенного, красоты там или ещё чего Сашка в ней не находил, так себе, обыкновенная девчёнка. Худенькая, это у них фамильное, говорила мама, две тоненькие русые косички, почему-то торчащие всё время в разные стороны. Что ещё? Глаза... А что глаза? Глаза серые что ли. Издалека Сашка рассмотреть не мог, тем более наблюдать объект приходилось исподтишка, украдкой. На щёчках румянец. И всё бы ничего, да только одно обстоятельство не нравилось Сашке. Это то, что Люба, постоянно шмыгала носом. Что-то у них с носами творится, подумал Сашка, может тоже фамильное, вспомнил он слово, услышанное от мамы.

Курносый носик у Любы подтекал всё время, сопельки стремились покинуть его, Люба же инстинктивно противилась этому, шмыгала, загоняя их обратно. Но это бы ладно, ну в конце концов с кем не бывает, простыл человек, не долечился. И с Сашкой случалось. Сразило его другое. Как-то они оказались рядом, близко, то есть и посмотрели друг на друга не таясь. Сашка рассмотрел наконец-то её глаза, и глаза ему понравились, а тем более понравились длинные, пушистые реснички. Люба улыбнулась и громко хлюпнув носом, мазнула по нему ручкой, нечаянно размазав соплю по верхней губе. Сашка от такого зрелища содрогнулся, Люба же, почуяв неладное, соплю быстренько слизнула и улыбнулась снова. Тогда Сашка и решил как можно реже появляться в этом доме. По-следующие несколько дней, уже прямо накануне свадьбы, он почти не вспоминал о Любе и не ходил к Савельевым, да и не до того было.

Перед Новым годом насыпало снегу, чуть ли не в Сашкин рост и он с соседскими мальчишками усиленно рыл ходы в сугробах и укреплял построенную за сараями на пустыре крепость, на случай осады неприятелем...

И вот наступил долгожданный день. День свадьбы. Играли её в доме невестиной родни. Сначала всё было чинно и благородно. Гостей навалило, как снегу, по крайней мере так показалось Сашке. Жениха и невесту поздравляли, желая всякого-якого, хорошего и лучшего, кое-кто дарил подарки и даже деньги, осыпали молодожёнов мелочью, чтобы жилось в достатке, богато. Все скромно, с достоинством пили, мужчины почти не закусывали. Сашка впервые в жизни присутствовал на свадьбе и потому многого не понимал и многое ему казалось диковинным. Ну вот, например, почему после того как гости выпивали, кто-нибудь морщился и кричал «горько» и все остальные смеялись и тоже кричали «го-о-рько». И всё это делалось только для того, чтобы дядя Володя целовал Настю. Сашка никак не мог понять кому же всё-таки горько и почему. Почему после этого жених с невестой обязательно целовались. Хотя, с другой стороны, если подумать, более странным было бы, если бы гости кричали «поцелуйтесь пожалуйста».

Когда перед Сашкой появилась Люба, как говорится столкнулись нос к носу, Сашка зажмурился, не веря собственным глазам. Перед ним стояла совершенно не похожая на ту, прежнюю, девочка. Эта была нарядная, с пушистыми, распущенными по плечам русыми локонами, вместо жидких корявых косичек, в красивом платьице отделанным кружевом. Люба стояла и смотрела на Сашку внимательно и серьёзно, бархатные реснички её трепетали. А главное, никакого шмыгания носом будто и не было никогда. Это было что-то! И Сашка немедленно, без оглядки «утонул» в глазах Любаши. Прощай холостяцкая жизнь, было последней мыслью, мелькнувшей в его голове, перед тем, как он окончательно «потерял» её.

Меж тем веселье набирало силу. Близился вечер. Гости настолько освоились, что некоторые чувствовали себя как дома. И даже лучше. Если в начале торжества все были за одно и вместе, то сейчас, спустя пару часов, народ разделился по интересам, в соответствии с желанием и реальными возможностями к общению. Кто-то, например, мог выпить бочку, а другой пол-стаканчика и загреметь, мягко говоря, под стол, отдыхать. Впрочем, первый не был застрахован от подобной участи тоже. Одному, выпивши, очень хотелось говорить, другому же хотелось без движения смотреть в одну, только ему известную, точку. Кому-то захотелось попеть, кому-то поплакать и так далее. Вместе держались в основном женщины.

— Жить без любви быть может можно, но как на свете без любви прожить, тянули они, повторяя чуть не десятый раз одно и то же и допелись до того, что Шура Савельева заплакала, да заплакала горько. Женщины стали её утешать. Одним мужикам было хорошо.

— А-а-а! Карл Фёдорыч! Здрастуйте! — кричал хорошо пьяный дед Савельев и растопырив руки лез обнять высокого, тощего дядьку с лошадиного типа лицом, цвета пареной репы.

Наступив по пути на чьё-то неизвестное тело, половина которого торчала из под стола, дед добрался наконец до верзилы.

— Я тафно зтесь... Мы з фами зторовалисья, — отстраняясь от деда, сказал он с сильным акцентом, — не ната... пошалуста, — и выставил вперёд ладонь.

— Э-эхх-х! Карл Фёдорыч, — хрипел дед, пытаясь преодолеть сопротивление, — брат, немецкая душа, эхх-х, уважаю тя... Выпьем?!

Он цопнул со стола чей-то стакан с бражкой, а немец холодно с достоинством поднял свою рюмку, в которой было немного водки и чуть пригубив, поставил обратно.

— Дай, поцалую, фершел... — снова полез дед к немцу.

— Нет! — скривив губы, решительно отверг тот деда.

— Как-эта?! — удивился дед, — тада её, — полез он на соседку фельдшера.

— Нет! — вскинулся фельдшер, — это мой жшена!

— Да я знаю Фёдорыч, ты не боись, на мне микробов нету, — сложив губы трубочкой, потянулся к фельдшеровой жене дед.

— Не-е-т! — почти крикнул переполошённый фельдшер.

— От заладил! А я грю, да-а! — напирал дед, — может ей приятно будет, чево ты.

— Нет! — теперь уже захрипел Вебер и сильно отодвинул дедово лицо от лица своей жены. Та сильно покраснела.

— Карл, ты есть пьяный, пошли томой, — зашептала женщина.

— Их нюхтерд вие дас глас¹, — прошипел в ответ Вебер.

— Ах, так да?! — сильно качнулся дед, но устоял, — а по хитрой рыжей, немецкой морде, не хошь?! Ишь, «в глаз он мне дас» — интерпретировал по своему слова немца он. Карл Фёдорыч побледнел, толстые, навыкат, глаза его сделались белыми, а хрящеватые, длинные пальцы задрожали. Дед, качаясь на протезе, приготовился к драке. В этот момент заиграла гармонь, тётка Мирониха вылезла из-за стола и запела:

— Мне милёнок падарил залатыя часики, а за энто мне пришлося прыгать на матрасики-и-и... И-и-и-и-и-и-и-и-иххх! Ох!!!

Вокруг захохотали и народ, который стоял самостоятельно на ногах, пустился в пляс. Дед немедленно забыл про немца, кинулся в круг и попытался обнять Мирониху за то место где должна была быть талия.

— Да-свидания-родная-уежжяю-в-Азию-И-в-последний- раз- севодня- на-тебя-за-лазию-у-у. Уй-ю-х-х-хух-ух! — заорал-запел он в ответ. Мирониха заржала, взяла деда под мышку и они стали танцевать танцы.

Разбуженный диким хохотом и топотом, из под стола вылез кузнец Григорий, тот самый, сын деда Савельева. Он кое-как умостился на шаткий стул и вытил глаза на сидевшего напротив, Михаила.

— А всё-таки ты, Миша, м-м... объясни, растолку-у-й, — замычал Григорий, пытаясь проглотить кусок холодца, но тот отчаянно сопротивлялся.

— Чего растолковать, — спросил улыбаясь, Михаил.

— Как же теперь с комунизмом, а? — Григорий вращал мутными глазами и отчаянно боролся с тошнотой и с куском холодца, — ждали-ждали и... Хрущёва-то, — он чиркнул ребром ладони по своей пунцовой шее, — блядя за… волюн-таризм, а ведь он народу обешшал?!

— Чего? — стараясь не рассмеяться, спросил Михаил.

— Того! От кажного по способности, кажному по потребности, вот што! Каж-ж-но-му-у... — Гриня энергично махнул рукой, в которой скользил холодец и тот юркнул вниз, под стол. Григорий полез доставать и заблевал. Михаил едва успел перескочить на другой стул. Тут уже было не до смеха. Холодец теперь уже точно было не найти, но Григорий и не стал искать, он уснул.

Всё это время Сашка сидел в детской комнатке, точнее комнатулечке, в которой ютились трое Любашиных, то есть Любиных брата. Сидеть с ними Сашке надоело, жуть! Братья отчаянно, словно взрослые резались в карты, матерились и дрались. Старшему, Кольке, было 12, Андрею 10, а младшему, Сашке, почти 8 лет.

— Ты-ы-ы! Мухлявшик хуев! — орал, шепелявя, младший на старшего, дико вращая глазёнками и плевался, — я тя ушатаю-у! — кидал он в него грязными, истёртыми до дыр, картами.

— Заибёсся-а-а шата-a-aть! — орал в ответ старший и бил младшего по голове насквозь провонявшей мочёй подушкой. Сашка улучил момент и тихонько шепнул Любе:

— Давай куда-нибудь спрячемся.

— Давай, — горячо зашептала Люба в ответ.

Сашка посмотрел на Любу и в какой-то момент ему показалось, что ещё чуть-чуть и он догадается о чём-то важном. Ему показалось что вот так же как-то по особенному иногда смотрит на Настю Крёстный. А Настя на него. И вот сейчас сам Сашка смотрит на Любу похоже и внутри становится щёкотно и тепло. Что же это такое? Что?!

Наверное, чтобы узнать это, надо стать взрослым, подумал Сашка и это время из-за дверей послышались крики, грохот и шум. Все дети кинулись посмотреть, что там такое случилось и Сашку на время разъеденили с Любой.

А случилось вот что.

Шура стала искать мужа, то есть Григория и обнаружив его спящим под столом, в дурно пахнущей жиже, так расстроилась и так ей стало обидно, что у неё такой муж непутёвый, не рассчитав сил пнула его так, что Гриня взревел как медведь, лишённый сна и тёплой берлоги посреди зимы.

— А-а-а-ахр-р-р-ррр!!! — вспух Гриня из под стола и с разворота впечатал кулачищем в чьё-то подвернувшееся ухо. Это было ухо фельдшера. Совершенно случайно тот оказался рядом, выбираясь из толпы к выходу. Хоть и здоровый мужик был фельдшер, а даже ойкнуть не успел, рухнул плашмя, как бревно какое и по ходу падения зацепил край стола, стол-то возьми да и тресни пополам и всё что находилось на столе тоже рухнуло, часть на фельдшера, остальное на пол.

— Уббб-ю-у-у-уу! Сука-а-а! — заорал диким голосом Григорий, толком даже не различая что происходит, где он находится и кто перед ним. Все дееспособные на тот момент мужики и бабы кучей навалились на Григория и стали вытаскивать его на улицу. А фельдшера стали поливать водой. Командовать операцией спасения попытался немного протрезвевший дед Савельев.

— Скорей, скорей... Братия и сестры... Скорей... Искусственно дыхание надо сделать... в рот... вам грю, — суетился дед возле павшего фельдшера, — на ухо снежка надо, гляди как прёт ево... навроде ишачиного уже... Снежку ташшите, снежку. Но тут кто-то прикрикнул на деда и он обидевшись, заковылял к выходу, бурча что-то себе под нос.

Через несколько минут Карла Фёдоровича поставили на ноги, отряхнули от квашеной капусты, помогли одеться и с песнями пошли провожать до дому.

— О-о-о, майн Гот! Эс ист мейне эре берюрт!² — стонал по дороге фельдшер, — O-o, майн Гот! Но кажется всё обошлось. Только тут Сашка обратил внимание, что нигде не видно жениха и невесты. Любы тоже не было. Он решил сходить поискать в дальней комнате. Дверь оказалась немного приоткрытой и Сашка тихонечко проскользнул внутрь.

В комнате было почти темно. Зимние сумерки сгустились до тёмно-сине-фиолетового и угасающий, завораживающе — мягкий свет с улицы едва просачивался сквозь задёрнутое морозным узором оконце. В первый момент Сашка инстинктивно замерев на месте не сразу сообразил, что в комнате есть ещё кто-то. Сообразив, разглядел буквально в трёх шагах впереди, на кровати, лежащего человека. Но человек не просто лежал, а как-то странно шевелился и елозил по... другому человеку. В следующую секунду Сашка понял, что это Крёстный и лежит он на... Насте.

Одновременно с этим Сашка услышал лёгкие постанывания, прерывистое, учащённое дыхание и различил голую задницу, ритмично двигавшуюся вверх-вниз, вверх-вниз...

Минуту спустя, оказавшись непонятно каким образом в затхлой темноте какой-то кладовки-чулана, Сашка не мог вспомнить как это всё случилось. Уши горели огнём, щёки пылали, сердце отчаянно пыталось выпрыгнуть из груди. Вотэта да-а-а! Вот эта ни фига себе! — молотом стучала кровь в Сашкиной голове. Что же это было-то, а? Что? Это было что-то непонятное, экстраординарное, из ряда вон выходящее. Он в этом не сомневался. Но что, догадаться не мог.

— Саша-а-а? — послышался тихий голосок Любы из-за двери, — ты здесь?

Сашка впустил Любу и только сейчас увидел на двери погнутый крючок. Неосознанно он накинул крючок на петельку и зашептал неопределённо:

— А то щас полезут... всякие. Люб, Люба, ты где? — зашарил он в темноте руками и наткнулся на неё неожиданно. Люба молчала. Так близко она никогда не была, он ощутил на своей щеке её дыхание. От Любы пахло парным молоком. Сердце Сашки забилось ещё сильней.

— Люба-а-а... — горячо зашептал он.

— Чиво? — шепнула Люба в ответ.

— Да... д-да... д-давай поцелуемся... — и не дожидаясь ответа ткнулся губами в Любину щёчку и зажмурился.

— Меня мама заругает, — пропищала, словно мышка, Люба.

Сашка открыл глаза, мир стоял на месте. Различив смутные контуры Любы перед собой, он зашептал:

— Ты не говори ей, она и не узнает, — помолчал и добавил, — никто-никто не должен знать нашу тайну, наш секрет. Понимаешь?!

— Я бо-ю-ю-сь, — пропищала Любаша в ответ.

— Чё ты боишься?

— Тай-й-й-ну-у... — голосок Любы дрожал.

Вот морока с этими девчёнками, — подумал Сашка.

— Не бойся Любаша. Никто-никто не узнает, — он нашёл в темноте маленькую Любину ладошку и тихонько сжал в своей.