Виталий Амурский

«Мне важнее знать, чем дышит современная мировая литература, чем то, о чем шепчет российская…»

Главный редактор выходящих в Германии русских журналов «Мосты» и «Литературный европеец», писатель, поэт Владимир Батшев отвечает на вопросы члена редколлегии «Других берегов» Виталия Амурского

— Владимир, в период перестройки началось крушение не только советской империи, но — и это нам знакомо по личному опыту — крушение многих из тех ценностей, которые в течение десятилетий хранила и умножала за границей русская эмиграция. В Париже, к примеру, закрылся такой замечательный магазин, как «Дом книги» на улице Шпоры, издательство ИМКА-Пресс слилось с московским «Русским путем» (по существу, приказало долго жить в своем былом облике), после смерти Андрея Синявского фактически прекратил свое существование весьма яркий, своеобразный журнал «Синтаксис», до своей кончины Владимир Максимов принял решение о переводе «Континента» в отечество (так что, хотя до сих пор журнал сохраняет по сей день указание «Москва — Париж», парижского в нем практически ничего не осталось), в собственную тень превратилась газета «Русская мысль» — некогда издание действительно эмигрантское, теперь оно, похоже, обслуживает гостей из России — пишет не о наших житейских делах, не о проблемах в нынешней России (или пишет о них так, что они кажутся мелкими и неважными на фоне российских успехов в области балета, тракторостроения и освоения россиянками европейских магазинов, рынков, эстрады…)… Увы, подобный перечень я мог бы продолжить. Полагаю, в данном случае он не ограничивается только тем, что можно наблюдать во Франции. Однако на этом фоне вдруг возникли выходящие в Германии, но по существу международные журналы «Литературный европеец» и «Мосты» — издания, которые, на мой взгляд, вопреки утверждениям некоторых (в том числе, влиятельных людей) о том, что, дескать, русская эмиграция умерла, более не существует— заявили об обратном: нет, существует. Жив Курилка.

— Разумеется, это бред, что эмиграции нет или она умерла. Эти измышления т-ща Струве, который продолжает их изрекать теперь уже из Москвы, недавно снова тиражировала парижская "Русская мысль"¹. Когда-то была приличной газетой, теперь — орган советского посольства. Я не оговорился — советское посольство. Советские порядки, советские нравы продолжают царить и не только в России, но и среди эмиграции. Не будем забывать, что из тех 4-5 миллионов эмигрантов — большинство из СССР и любимое занятие этих людей, как жителей бывшей Страны Советов — давать советы. Но отбросим каламбуры.

Что значит мои журналы возникли? Из ничего ничего не возникает. Я приехал из Москвы с идеей издавать журнал. Дело в том, что 1 декабря 1994 года в Москве вышли "Мосты" — предшественник нынешних. Но в начале 1995 я уже уехал. Уехал окончательно. Понимаете, с перестройкой появилась иллюзия. Что можно будет жить на два дома. Я работал в "Посеве". Был его представителем в СССР. Часто ездил туда-сюда. Потом это вдруг закончилось. После 1991 года ездить стало очень сложно (сейчас еще сложнее). И я решил эмигрировать. То есть, не жить на два дома (что, вообще, двусмысленно), а перебраться на Запад окончательно. Но в сентябре 1991 года, когда я объявил о решении эмигрировать, в "Посеве" меня не поняли. Посчитали "предательством" — "как так, в такой момент, когда такие события, вы собрались уезжать, а мы вам хотели предложить место главного редактора "Посева". Но у нас с женой уже были куплены билеты и мы поехали. Правда, по разным причинам, через несколько месяцев пришлось вернуться, но в январе 1995 мы уехали навсегда. С тех пор я в той стране не был и не горю желанием побывать.

— Может быть, безрадостный пейзаж, знакомый мне именно по Франции, породил в моей голове некие иллюзии, или это правда: вы решили всерьез продолжить, как будто, безнадежное дело?

— Почему же безнадежное? Помните, какой тост мы поднимали в Москве в брежневские времена? За наше безнадежное дело. И глядите — нет коммунистической власти. Другое дело, что есть другая власть, не менее противная. Но это не тема моего ответа. Тема — безнадежное дело. Нет, никакое оно не безнадежное. Не без труда, конечно. Но идея создания литературного журнала не показалась мне утопичной — я самиздатчик со стажем. Проблемой не было и отсутствие средств для издания. Наш журнал — товарищество на паях. Печататься в нем могут только его подписчики, причем, исключительно на безгонорарной основе (графоманов мы не печатаем даже с приплатой). Начался журнал так в апреле 1998 года, а сегодня число вышедших номеров перевалило за 90. На сегодняшний день только членов Союза русских писателей в Германии 60 человек. Есть группа авторов, именовавшаяся в советские времена «творческим активом» — это еще 150-180 человек Ну, и около 50 наших авторов живут не в Германии. А в других странах — США. Франции. Израиле, Чехии, Балтии. Мы почти не публикуем авторов из России. У них достаточно литературных журналов, а у нас на все континенты — ежемесячный "Литературный европеец" и ежеквартальные "Мосты".

— В активе «Литературного европейца», кстати, не только публикации собственно журнальные, но также книги?

— Да, мы издали несколько десятков книг. Среди них очень удачные с точки зрения рынка — "Русские писатели в Германии" Сергея Миллера (это о Достоевском, Гоголе, Тургеневе и других классиках 19 века — как они "гуляли по буфету" в Германии, а точнее по казино и проституткам), потом "Автобиографии русских зарубежных писателей начала 21 века" (это 50 автобиографий наших современников от Юрия Дружникова и Николая Бокова до мало кому известных поэтов, начавших свой творческий путь уже в эмиграции). Сейчас я собираю второй выпуск — с другим составом участников, как вы понимаете, в одной книге охватить все страны и всех писателей, пишущих и говорящих по-русски — невозможно. Полностью разошлась также и антология современной русской поэзии в Германии "Муза Лорелея", хотя у нее был большой для поэтической книги тираж — 500 экземпляров. Имеет успех и мой собственный "Власов". Но о нем столько написано, и можно прочитать в интернете, что мне не хочется говорить об этой книге. Практически любой автор может издать у нас свою книгу. Это дешево, дешевле, чем во Франции и даже, чем в Израиле, к тому же тираж привозят автору домой, а мы рекламируем его книгу в журнале и в специальных немецких книжных изданиях. Один поэт издал у нас три книги своих стихов и собирается издавать избранное. Прозаик из Англии издал у нас исторический роман из эпохи царя Ирода, который сейчас пользуется в Англии большим успехом, хотя и написан по-русски. Часто задают вопрос: а какие у вас тиражи? На что я отвечаю: а какой вам надо? Вы же понимаете, что при существующей системе, допечатать несколько десятков экземпляров или сотню — проще пареной репы. Был бы спрос. Дело в читателе. По статистике газету читает 1% из умеющих читать. А книгу читает 1% из читающих газету. В Германии два с половиной миллиона людей, родной язык которых — русский — это этнические немцы и евреи. Первых — более 2 миллионов, евреев — около 300 тысяч (да, так мало). Вот и считайте сколько из них читает книги, а, значит, и литературные журналы. Все они — мои подписчики. И благодаря им, а также подписчикам в других странах журналы и существуют. У меня были подписчики из таких экзотических стран, как Конго и Южная Корея.

— Имеются ли отклики на разные ваши публикации в России? Как смотрят оттуда на всё это те, кто по существу никогда не упускал из виду любые культурные, литературные и прочие акции эмиграции?

— Да, конечно. Хотя это для меня лично не играет никакой роли. Мне неважно — что там скажут. Да я знаю, что там могут сказать. Ведь отношение к писателю-эмигранту в России до сих пор однозначно — это предатель, захребетник, миллионер, агент  вражеской разведки. Честное слово, я не утрирую, а констатирую спектр оценок. Все я испытал на собственной шкуре. Больше всего в российских откликах — зависти. Завидуют всему — и смелости опубликованного, и белизне бумаги, регулярности издания и составу авторов.

— В очень интересном и нужном первом томе изданного «Литературным европейцем» выпуска «Русские зарубежные писатели начала ХХI-го века. Автобиографии» (2004 год), Вы немало рассказали о себе — попутно замечу, мы были в прошлом не только соседи по малой московской родине, но даже появились на свет в одном и том же роддоме им. Крупской… Однако, извините, продолжу: — В рассказе о себе Вы словно миновали без остановки такой важный момент, как участие в СМОГе… А ведь это было действительно редчайшее явление в советской казарменной обстановке! Я помню, с каким упоением сам слушал смоговцев на Маяковке (и сам там же, у памятника, читал свои стихи). Боже, как действительно давно это было!.. Так вот, в СМОГе, насколько известно, не учили писать. Где, как, когда родился пришедший туда поэт Владимир Батшев?

— Я начал писать поздно — лет в 15. Я родился в обычной интеллигентной семье, где было много книг, много классики — отечественной и зарубежной, но современная поэзия, на которой я мог бы учиться, отсутствовала. Но мне помог Владимир Соломонович Библер, известный интеллектуал, глава философской школы, любитель и коллекционер поэзии. Он и сам писал стихи, и некоторые из них я помню до сих пор. Дело в том, что он для меня с детства был просто "дядя Володя". Меня привезли к нему на дачу в Раздоры когда мне исполнилось два месяца. То есть, он знал меня с рождения. Это определило наши отношения на многие годы. Я пришел к нему с какими-то рифмованными строчками в растерянности. Он прекрасно понял что творилось со мной. Он стал давать мне хорошие книги — ранних Сельвинского и Кирсанова, Вознесенского, позже — Пастернака. Всю ту чушь, что я тогда писал, я носил ему. Каждую неделю приносил и он разбирал, серьезно, вдумчиво, иронично, но без обиды. До сих пор помню, как 1 июня 1963 года я написал стихотворение и в тот же день привез ему. И он сказал: "Ну, вот уже что-то серьезное". Конечно, серьезного было мало, но я догадался, что какой-то рубеж пройден, что я перешел на следующую ступеньку. Я стал ходить на всевозможные литературные вечера, посещать литературные объединения — благо их тогда было множество. В подвале редакции газеты "Знамя строителя" собиралось литературное объединение, которым руководил поэт Эдмунд Иодковский. Это оказалось самое либеральное объединение, из тех, которое я посещал, самое демократическое и вольнолюбивое. Я зачастил к Иодковскому. Меня не смущало, как и других, что он автор популярных советских песен — "Едем мы, друзья". "Нет, с Сибирью мы не расстанемся" и прочей дряни. Он чувствовал поэзию. Позднее я спросил мнение Вознесенского об Иодковском. Он сказал, что тот — плохой поэт, но очень хорошо понимает стихи. Я понял, что не ошибся. В литобъединение ходили Николай Боков, Вадим Ковда, Феликс Розинер, Борис Камянов, Марк Ляндо, Леонид Губанов, Зинаида Палванова, многие другие, кто сегодня и есть современная русская литература.

Но и в этом, и в других литературных объединениях было все-таки тесно. Тесно в смысле формы, откровения, крайности оценок. Этого боялись и смотрели на смельчаков, как на провокаторов. Вообще, всегдашняя болезнь российских интеллигентов — боязнь провокации — заставляла многих приличных людей отворачиваться от поисков молодежи. Евтушенко и Вознесенский просто перестали общаться со смогистами после первых же эпатажных выступлений. Тогда и родился СМОГ — объединение тех, кому было тесно в рамках тогдашней, пусть и немного либеральной литературы периода "оттепели". Лидером был гениальный Леонид Губанов. Поэт от Бога. Все мы — поэты от культуры. А он — от Бога. В СМОГе прекрасно уживались абсолютно разные поэтические школы и направления. Неоклассический и аполитичный Кублановский, к примеру, сосуществовал рядом со мной, который разрушал форму и в содержание вносил политические — разумеется, антисоветские! — инвективы. СМОГ просуществовал немногим более года. В нем оказался осведомитель КГБ — завербованный ими "лимитчик", студент МГУ Алейников. Он тоже писал стишки под Волошина и Мандельштама (ныне он в рядах российских писателе-погромщиков), но никто из нас не догадывался о том, что твой товарищ — стукач. Весной 1966 общество разгромили. Меня осудили на 5 лет. Но это — иная история, уже описанная в романе.

— Ну, а когда и при каких обстоятельствах появился Батшев-историк, автор до сих пор непревзойденного труда в четырех томах: «Власов. Опыт литературного исследования»? Как вообще сложилась судьба этой работы, которой вы посвятили годы жизни?

— Это тоже идет с детства. Я разрывался между двумя увлечениями — кино и историей. Потом это кончилось соединением. Мой диплом во ВГИКЕ был на историко-революционную тему. Тогда существовала разнарядка — два сценария на современную тему, один на историко-революционную, один детский и т.д. Мой назывался "Мы сожгли за собой все мосты" и был посвящен венгерскому революционеру Тибору Самуэли. Это был фанатик. Во время венгерской революции 1919 года он через пять фронтов прилетел из Венгрии в Москву к Ленину, просить помощи. И Ленин послал на помощь Венгрии 45 дивизию под командованием Григорьева. Но во время похода дивизия взбунтовалась — солдаты не хотели идти ни в какую Венгрию. Так мировая революция сорвалась. Сценарий был написан очень формально — с переход из одного времени в другое, там действовали и другие фанатики — Че Гевара, к примеру. Я хотел показать, что делает идея с человеком. Как из обычного интеллигента получается убийца и палач. Диплом я защитил, но, несмотря на то, что был москвич, распределение на московскую киностудию не получил, в отличии от других моих сокурсников. Сценарий повис в воздухе и не реализован до сих пор, но мало ли нереализованных сценариев у каждого кинодраматурга! Да и написал бы его я сегодня иначе.

О Власове я в то время не думал. Вообще, фигура Власова тогда мне казалась непонятной. Судите сами. Прославленный генерал, выдвиженец Сталина, попадает в плен и выступает против коммунизма. Не с немцами против советской армии, а против советской власти. Правда, странно? По меньшей мере — непонятно почему. Потом, когда я прочитал воспоминания о нем, я понял — ничего странного: Власов происходил из крестьянской семьи, на его глазах произошла революция и вся дальнейшая мерзость, с ней связанная.

В 1989 году я задумал роман о герое и мученике, наподобие тех биографических повестей и романов, что выходили в серии ЖЗЛ или "Пламенные революционеры". Но чем больше я лез в документы (а один тащил за собой другой, одно воспоминание опровергало другое, а третье опровергало оба) , тем более первоначальный замысел казался незначительным в сравнении с возможностью показать Освободительное движение народов России в период войны. Сейчас мне и самому удивительно, как я ставил вначале такую мелкую задачу. Биография Власова стала лишь одной из линий книги, на которую, как на основание стали нанизываться другие сюжеты, события, люди. Главная тема — гражданская война в СССР в 1941-45 годах. Это не гипербола — война такая велась, но данный факт до сего дня замалчивается российской историографией. По этой причине и удалось мне издать роман только в Германии. В 2002 году вышел первый том, четвертый — в 2004, а этим летом вышло уже второе издание 1-го тома. Примечательно, что российская критика предпочла книгу «не заметить» (кроме «Литературной России»), чего не сказать о критике в остальном мире.

— Итак, Батшев-поэт. Батшев-историк. Но есть также и Батшев-прозаик… Что движет вами в работе? Что главное для вас? О чем болит душа (у русского поэта и писателя не болеть она не может)?..

— В кино мне не везло. Хотя по моим сценариям снят один художественный и пять документальных фильмов. Но любимый мой фильм имеет подзаголовок "художественно-документальный фильм". Это фильм, снятый методами игрового кино. Получилась очень интересная лента. Называется "Диссиденты". Вышла она в 1991 году. На исходе советской власти. Через несколько лет снять такой фильм было уже невозможно. Фильм имел большую и хорошую прессу.

Но дело в том, что я с 1969 стал писать прозу. К настоящему времени у меня издано 14 книг. Я написал десять романов. Семь из них изданы. Пять из них, сожалению,  боевики. Я их не то что не люблю — я не верю, что родитель может не любить своих детей, а книги — те же дети. Просто, это — вчерашний день, когда надо было зарабатывать боевиками деньги. За них хорошо платили. Но, повторяю, вчерашний день. А я живу даже не сегодня. А уже — в завтра. В начале следующего года, вероятно, выйдет в нашем издательстве мой роман "Потомок Вирсавии". Фрагменты его публиковались в различных журналах в Русском Зарубежье. Я в нем разламываю синтаксис, сшибаю лбами героев из разных эпох, в сотый раз объясняюсь в любви к любимой женщине — то есть, современный авангардный роман. Никакого российского постмодернизма, тамошней чернухи, сексухи и маразма. Литература как таковая. И два романа у меня в работе. А третий пишется так давно, что вы не поверите — с 1992 года! Утром встаю пораньше и пытаюсь написать страничку текста. Раньше получалось — теперь все реже и реже, все меньше и меньше строчек ложатся на бумагу. А часики тикают, и 2005 год катится к закату. Дело, наверно, в загруженности журнальной работой. Я десять лет не отдыхал. Нельзя же поездки в Париж, пусть и на месяц, считать отдыхом — я приезжаю по делам, а не отдыхать. Правда, недавно мы с женой на неделю выбрались под Барселону, неделю я не думал ни о каких романах, ни о журналах, ни об отношениях с типографиями и авторами, ни о чем. Я плавал, спал на пляже, загорал, ел мороженое, гулял, любовался Барселоной. Думал, может писаться будет больше и лучше. Приехали — снова текучка, снова утренние строчки, снова — журналы, к тому же — книжная ярмарка, на которой у нашего издательства — постоянный стенд в немецком павильоне. Не среди российских издательств, а среди — цивилизованной Европы…

— Несмотря на то, что мы живем вне России, на Западе не туристы, не гастролеры, не гости, а по существу изгнанники — то, что происходит там, за бугром, нам не может быть безразлично. Вместе с тем, можно ли верить в Россию, следуя тютческому завету, или нет — я лично не знаю. Ваш взгляд — туда?

— Я не смотрю туда. Почему я должен туда смотреть? Я насмотрелся за сорок пять лет. Мне интереснее смотреть на Венецию, на Париж, на Барселону. Мне важнее знать, чем дышит современная мировая литература, чем то, о чем шепчет российская. Я подчеркиваю — российская. Ибо русская литература за последние 100 лет развивалась именно здесь, на Западе, а не там. Вы можете назвать всего двух писателей мирового класса, которые вошли в школьные учебники всего мира из эпохи советской власти — Булгаков и Пастернак. Всё. Остальные — удел славистов. А из тех, кто ушел на Запад, кто был выброшен на Запад, кто избрал свободу, избрал голод, но остался творцом — смотрите, только из первой волны — Бунин, Мережковский, Зайцев, Гиппиус, Цветаева, Алданов, Георгий Иванов, Тэффи, Ремизов, Набоков, Ходасевич… А философы! Это только из первой волны. И первые имена, которые вспомнились. И мне роднее Иван Алексеевич Бунин, умирающий на рваных простынях в крошечной парижской квартирке, но отвергший симоновские посулы с красной и черной икрой. И Федор Иванович Шаляпин, теряющий голос, но твердо говорящий: "К этой сволочи — ни живым, ни мертвым". Я к ним присоединяюсь.

Франкфурт-на-Майне — Париж,
Октябрь, 2005 г.

Подробную информацию о журналах «Мосты» и «Литературный европеец», в том числе информацию о подписке, можно найти в Интернете по адресу http://www.le-online.org.