Леонид Скляднев

Четвертое пришествие

И сказал Бог человеку по имени Аврам, жившему в Уре Халдейском: "Встань, Аврам, возьми людей твоих и скот твой, и все имущество твое, и укажу тебе землю, текущую молоком и медом, и отдам ее тебе и потомству твоему навеки."

И все смешалось вмиг: рев верблюдов, блеянье овец, мычанье коров, пронзительные крики женщин — все смешалось в облаке застившей небо и солнце горячей пыли.

И поднялся Аврам со всем немалым скарбом своим и пошел. Куда? Бог весть. Воистину, Бог весть. Ибо сам-то Аврам не знал и не ведал, куда идет. Так и пошел вот — только верою. И из никому не известного довольно благополучного старца Аврама из Ура Халдейского превратился в Авраама (ибо чудесно продлились дни жизни его), по слову Божию и нож занесшего над сыном своим. Трагедией и величием (одно усугубляет другое) овеяло судьбу его из распахнувшейся в Богочеловеческую историю двери, ибо когда Бог говорил Аврааму "встань и иди", это значило, в сущности: "Вставай, Аврам, и будешь другом Моим Авраамом, и пойдем вместе творить не твою и не Мою по отдельности, а отныне Нашу общую — Бога и человека — историю".

Плохо ли было Аврааму в Уре Халдейском? Да нет, не плохо. Ведь сказано, что со многим имуществом поднялся он, и стада его были тучны и неисчислимы. Чего же пошел? Не по необходимости, не из соблазна и не из страха — по слову Божию, в свободе веры, предвосхищая то Грядущее, что явится потом в Абсолютно Великой Трагедии:"Ибо так надлежит нам исполнить всякую правду."

Вот вам первое пришествие евреев в Землю Обетованную, чистое от сомнений и неверия, мирное — в мире с собой и с Богом пребывал праотец Авраам, отправившись, Бог весть, куда.

За первым обретением Земли Обетованной и первая ее утрата: спасаясь от голода, уходит праотец Израиль в Египет, где проданный братьями своими в рабство, сын его Йосиф возвеличился и стал правой рукой фараона. При «своем» правителе благоденствует народ еврейский в земле фараоновой. Но умирает Йосиф, и благополучие оборачивается рабством — горек хлеб чужбины. Восставляет Господь нового вождя Израилю — Моисея. И под его водительством, после того, как многими казнями поражает Бог Израилев Египет, бежит народ еврейский из рабства и после сорокалетних мытарств в пустыне, после смерти Моисея, ведомый уже Иисусом Навином, возвращается в землю, заповеданную ему Богом. Почему, зачем эти долгие сорок лет? Нужели столько времени потребовалось, чтобы пересечь Синайский полуостров? Столько времени потребовалось, чтобы поколение бывших в рабстве сменилось новым, свободным: никто из вышедших из Египта, сетовавших на тяготы странствия и жалевших об оставленных на чужбине горшочках с пищей, не вошел в Землю Обетованную, а лишь родившиеся в пустыне, не знавшие рабства дети их. Сам великий Моисей, усомнившийся в слове Божием, не вошел — дано ему было перед смертью лишь узреть издалека Святую Землю. Это — второе пришествие.

Со вторым пришествием начинается эпоха, именуемая эпохой Первого Храма. Строится Храм и достигает высшего своего расцвета Израильское царство при величайших царях своих — Давиде и Соломоне. Постепенно приходит к упадку, руководимое нерадивыми потомками их. И гибнет, раздираемое муждоусобицами, растоптанное полчищами Навуходоносора.

Снова — изгнание. И снова воздвигает Бог, верный Завету с избранным народом Его, пророка во спасение Израиля — Эзру. Восстанавливаются Храм и государство. Третье пришествие — эпоха Второго Храма: до Распятия Христа и разрушения Храма римлянами. И опять изгнан народ Израиля с земли его и рассеян среди многих чужих народов.

А что же четвертое пришествие — т.е. создание государства Израиль в 1948? А в 1948 еврейское государство было создано в результате сложной политической игры (в которой кто только не участвовал — и гитлеровская Германия, и сталинский Союз, и англичане, и, разумеется, еврейское сионисткое движение), а не прямым водительством Божиим. Да и нет нынче того няньченья Богом человека, как раньше. Ибо вся полнота пророчеств свершилась в явлении Христа. "Род лукавый ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка." И все же есть в четвертом пришествии роковая похожесть на предыдущие два: страшная, невиданная в истории Израиля Катастрофа — гибель миллионов евреев во время Второй мировой войны — подтолкнуло европейское еврейство к четвертому пришествию в Землю Обетованную. А именно европейское еврейство — образованное, развитое, и в то же время, сохранившееся, как еврейство, с капиталом, уцелевшим в Катастрофе — и создало государство. Это понятно. Можно было бы сказать, что опоздали с государством — будь оно создано году в 35-м, и Катастрофа не имела бы, гляди, таких апокалиптических масштабов. Но, простите, если бы не Катастрофа, поехали бы? Еще советские бы евреи поехали. Если бы их пустили. А немецкие? Покидая Египет, плакали о горшочках с пищей. А уж в 20-м веке не о горшочках шла речь — об устроенной на европейский лад благополучной жизни. О капитале.

Государство в 1948 было создано социалистическое. В самом, что ни на есть, марксовом понимании социализма с внесением в него легкого национального элемента в виде "Закона о возвращении", требовавшего наличия еврейских корней. Но вначале (в 50-х особенно) применялся этот закон о-очень либерально. Религиозный же элемент в четвертом пришествии был слаб. В момент создания государства, по крайней мере. Да и вообще, в современном хасидском движении (религиозные ортодоксы, потомки вильненских хасидов в Европе, США и самом Израиле) идея собирания народа и создания еврейского государства отсутствует. Скажу больше, в современном иудаизме существует глубокий изъян, представителями этой религии тщательно замалчиваемый — отсутствие не только Храма, но и института священства. Подумайте, религия Храма, для отправления основных обрядов которой (очищения от грехов, например, да и вообще очищения) требуется священник, не имеет ни священников, ни Храма. Ведь раввин — НЕ-священник. Это просто окончивший ешиву и получивший соответствующий документ. Не от Бога — от раввината. В религии Живого Бога Сам Бог рукополагает первых священников, а рукоположенный Богом рукополагает последователей — из колена Левиина исключительно. Так — в Законе, в Пятикнижии. То есть, священник тот лишь, кто живою действительной связью связан с Живым Богом. Но эта-то связь и нарушена, ибо все смешалось в изгнании, и не дано уже знать, кто левит (из колена Левиина), а кто — нет. Фамилия здесь ничего не значит. Фамилии писались людьми уже потом.

Иудаизм исторический, не принявший Мессию, трансформировался в социализм, принятый образованной — прогрессивной, скажем — частью еврейства. То же религиозное образование, существующее ныне под именем иудаизма — нечто внеисторическое, во многих моментах своих искусственное и беззаконное. Я имею ввиду Закон, данный народу Израиля Богом.

Сионизм — именно еврейское движение новейшего времени за собирание народа Израиля в Земле Обетованной — конечно, имел ввиду Священное писание. Но по принципам своим, по идеологии, был движением социалистическим. А социализм, как известно (уж нам то с вами!) есть устроение земного царства без Бога. Социализм — это атеизм плюс общественная собственность на средства производства. Как ни крути. И из сочетания таких вот странных элементов и возникло государство Израиль. Возникло оно во враждебной среде окружающих его арабских государств и живущего в непосредственной близости арабского населения — палестинцев. Война, известная в новейшей израильской истории под именем Войны за независимость, началась сразу и продолжалась до начала 49-го года. Независимость свою еврейское государство отстояло с честью. Население Израиля в то время насчитывало 600,000 человек — т.е., по численности было несопоставимо с арабскими соседями. В одном только Египте проживало тогда миллионов сорок. Рост населения за счет иммиграции был для еврейского государства вопросом жизни и смерти. Да, собственно, и создано-то государство было с целью дать надежное убежище рассеянному народу Израиля.

Иммиграция евреев не называется в Израиле иммграцией — для обозначения этого процесса пользуются гордым словом «алия», что на иврите означает «восхождение». Соотвественно, иммигранты — не иммигранты, а «олим» — сиречь, восходящие. Даже в русскоязычной прессе не пишут «иммигранты», а — «новые репатрианты», т.е., вновь обретшие родину, вернувшиеся на историческую родину свою. Первая волна так называемой «большой алии» приходится на вторую половину 48 — 1951 г.г. За три с половиной года в Землю Обетованную прибыло («взошло») более 700,000 человек. Цифра эта неточная — скорее всего, заниженная. Данные об исходе евреев из некоторых стран держались в секрете, чтобы правительства не принимали запрещающих мер. Например, долгое время держался в секрете вывоз евреев из Ирака и Йемена самолетами. Иногда выплачивался поголовный выкуп за отпускаемых. Иногда имел место самый обыкновенный подкуп высокопоставленных чиновников сотрудниками Еврейского Агенства. Понятно, что о подобных делах предпочитают не распространяться. Но так или иначе, а налицо факт, не имеющий себе подобных в других, принимающих иммиграцию странах: за короткий период (т.е, период, гораздо меньший того, который требуется, чтобы «прижиться» в новой стране) в Израиль прибыло число иммигрантов, превышающее численность коренного населения. Да и различия между разными группами вновь прибывших не имели себе равных и поражали воображение. Представьте себе образованного выходца из Польши или Германии, жившего в Варшаве или в Берлине, и выходца из Йемена, жившего в сложенной из помета лачуге посреди Аравийской пустыни. Сказать про того и другого, что оба они евреи, столь же содержательно, как сказать про майского жука и слона, что оба они живые существа. Если учесть, что по идее создателей государства, в большей степени идеалистов-социалистов, чем многие думают, предполагалось объединить и тех и других в рамках новой — не еврейской, несущей печать рассеяния и унижения, а новой израильской, свободной от всего — культуры, так можно себе представить возникшие в связи с этим, мягко сказать, трудности.

Вся эта разнородная масса иммигрантов прибыла в страну, разоренную войной, с чуть дышащей экономикой, не могущей обеспечить ни насущных нужд населения, ни его занятости, и пустой казной. Было негде жить — буквально, ибо государство располагало скромным жилым фондом в 18,000 квартир. В основном, это были квартиры, принадлежавшие выселенным и добровольно бежавшим арабам. На эти квартиры с полным правом претендовали и коренные жители — демобилизованные после Войны за независимость из Армии Израиля солдаты (40,000 человек). Рабочих мест тоже, как можно понять, не было. В таких условиях на государство ложилась обязанность обеспечения «олим» всем жизненно необходимым. Решено было организовать лагеря по приему иммигрантов. Условия жизни в лагерях были лагерными в худшем смысле этого слова. Их обитатели проходили унизительную сан.обработку — не столько из опасения, что «ввезли» какую-нибудь заразу из стран исхода, сколько из опасения, что «подцепят» что-нибудь непотребное в лагере, лишенном элементарных средств соблюдения гигиены. Жили в бараках — в помещениях без перегородок размещалось по нескольку семей. Работы не было. Продукты выдавались лишь самые необходимые и низкого качества — буквально, чтобы только не умереть с голоду. Особенно тяжелое впечатление подобный «прием» на еврейской земле оказывал на выходцев из мусульманских стран — Ирака, Йемена и Северной Африки (в основном, Марокко). Более консервативным, нежели выходцы из Европы, воспитанным в обществе исламской иерархии, условия лагерей им казались следствием отношения к ним, как к людям низшего сорта, «как к собакам». То тут то там вспыхивали бурные демонстрации обитателей лагерей с требованием предоставить им возможность достойной жизни. Одна такая демонстрация даже сумела прорваться в помещение, где в то время заседал израильский парламент — кнессет — и высказать свое недовольство в лицо законодателям.

Столь резкое увеличение населения в условиях, можно сказать, полуразрухи, понизило и уровень жизни коренных израильтян, что привело к обострению отношений между последними и вновь прибывшими. Правительство прибегло к крайним мерам: распределению продуктов питания и необходимых промтоваров по талонам. Свободная торговля в легальных своих формах перестала существовать, однако черный рынок процветал. В лагерях иммигрантов недовольство выливалось в настоящие бунты, так что полиция иногда закрывала лагеря и разрешала выход из них только по специальным пропускам. В свете недавней Катастрофы европейского еврейства действия эти имели дурной запах и горький вкус: «Евреи держат евреев в лагерях». Общество опускалось. Если в годы, предшествовавшие возникновению государства и непосредственно после его возникновения, во время Войны за независимость, среди еврейского населения, руководимого людьми сионистской социалистической идеи, царила атмосфера подчеркнутой честности, открытости, готовности рисковать и самоотверженно работать для общего еврейского блага, то в 1950-51 появились и поднялись в цене такие понятия, как «устроиться», «словчить» и им подобные, а взятка стала почти нормой жизни. Эти пагубные изменения не иэжиты в израильском обществе до сих пор.

В 1951 правительство Израиля, после долгих прений, приняло решение о «новой экономической политике». В отличие от СССР, речь шла о соблюдении жесткой бюджетной дисциплины и сокращении дефицита платежного баланса. В то же время предоставлялись более благоприятные условия иностранным вкладчикам капитала. Экономика начала постепенно оживать, и к концу 50-х положение уже можно было считать нормальным. Появились рабочие места. Развивались строительство и сельское хозяйство. Многие из приехавших в 1948-1951 нашли работу и переехали из лагерей в города. Увы, режущие глаз различия между выходцами из Европы (т.н., ашкеназами) и выходцами из стран Азии и Африки (сефардами) проявились еще сильнее и превратились в открытое противостояние. Собственно, определенное неравенство существовало с самого начала. Коренное население — первопроходцы, создатели государства Израиль — были в подавляющем своем большинстве выходцами из Европы (в основном, из Польши, Украины, России, Литвы). И понятно, что приехавшие из европейских стран оказывались в среде людей, близких им по происхождению, с которыми они могли объясниться если и не на языке страны исхода, так хотя бы на идише — этом эсперанто европейских евреев. Тогда как приехавшие из исламских стран зачастую владели только арабским. Естественно, что в условиях культурного перевоспитания в духе нового еврейского социализма, европейцы оказывались все же в более щадящем положении. Среди выходцев из Европы было много людей с профессиями, жизненно необходимыми молодому государству — врачей, инженеров, учителей, квалифицированных рабочих. Образовательный и профессиональный уровень выходцев из Северной Африки был несравненно ниже. Естественно, что европейские евреи быстрее находили работу в городских центрах и легче вписывались в картину местной жизни. Это породило в среде сефардов мнение, существующее, кстати, среди них до сих пор, что для европейских евреев правительство создавало преимущественные условия абсорбции, предоставляло льготы и помогало в устройстве на работу. Мнение это не было вовсе лишено основания: были случаи, когда приехавших из Польши направляли не в удаленные от городов лагеря, а в благоустроенные квартиры или тель-авивские гостиницы. Выходцы же из Северной Африки несли на своих плечах всю тяжесть политики «распределения населения» — кроме лагерей, их селили в отдаленных, лишенных коммунальных удобств, поселках, безуспешно пытаясь приобщить их, городских люмпенов, к сельскому хозяйству. Оправдывали эту несправедливость тем, что, во-первых, выходцы из Польши привыкли к более устроенной жизни, чем выходцы из Азии и Северной Африки, а во-вторых, если до оставшихся в Польше евреев дойдут сведения об условиях жизни в лагерях, так вряд ли они в Израиль приедут. К тому же, «польские» представители коренного населения в самом деле создали общественную организацию, помогавшую выходцам из Польши. Таким образом, неравенство в материальном и общественном положении между ашкеназами и сефардами к концу 50-х было весьма и весьма заметным. Собственно, сама сефардская община была далеко не однородна. Самой преуспевшей частью ее были выходцы из Ирака, имевшие и в стране исхода высокий общественный статус и прочное материальное положение. К 1959 году вся иракская община уже покинула лагеря и успешно нашла себя в торговле и финансово-административной сфере. Самой же большой и самой неблагополучной частью сефардов были выходцы из Марокко, насчитывавшие в 1958 году примерно 150,000. Марокканская община состояла из представителей городских низов с большим процентом неработоспособных стариков и детей. В 1959 году лишь треть выходцев из Марокко была занята в промышленности в качестве подсобных рабочих. Остальные пополняли ряды безработных. На фоне растущего в стране уровня жизни бедственное положение выходцев из Марокко резало глаз и особенно остро ощущалось последними. В конце 50-х, в условиях ожившей экономики и окрепшего государства, лагеря изжили себя, как форма абсорбции, но несмотря на это 19,000 семей, в основном, представители марокканской «алии» предпочитали оставаться в лагерях, где имели крышу над головой и гарантированное пропитание — пусть убогое, но все-таки. Те же, кто решились покинуть лагеря, в массе своей составляли население районов бедноты. Одним из таких районов был район Вади Салиб в Хайфе, представлявший собой остатки покинутого жителями арабского квартала, настоящие трущобы: узкие улицы, полуразрушенные хибары, грязь и отсутствие современных удобств. И вот в июле 1959 года в одном из кафе Вади Салиба вспыхнула ссора, переросшая в драку, так что владелец кафе решил вызвать полицию. Полиция применила силу. Один из участников драки, выходец из Марокко, сопротивлялся столь упорно, что полицейский достал пистолет, выстрелил и серьезно ранил его. Раненого доставили в больницу. Рана не была смертельной, но распространился слух, что несчастный убит полицией. На следующий день возбужденная толпа хлынула на улицы: поджигали автомобили, взламывали и разворовывали магазины. Помещения филиалов Еврейского Агенства и правящей тогда «Партии рабочих Израиля», находившиеся в районе, были разрушены до основания. Подобные же волнения произошли и на юге Израиля — в Беэр-Шеве, бывшей в те времена затерянным в пустыне поселком. Волнения эти, разумеется, были подавлены, и кнессет назначил комиссию по расследованию случившегося. Перед комиссией выступил молодой выходец из Марокко по имени Давид Бен-Аруш и рассказал свою «душераздирающую» историю. Он приехал в Израиль в 1947 году, служил в Армии Обороны Израиля. После демобилизации занялся поисками жилья, и тут, по его словам, выяснилось, что все хорошее жилье уже поделено между ашкеназами, так что ему досталась только развалюха в Вади Салиб. Не имея специальности, устроился на работу в полицию, но работа эта вскоре ему надоела, он уволился и открыл маленькое кафе в своем районе, где посетителями его были выходцы из Северной Африки. Рассказ этот не имел в себе ничего особо трагического и более свидетельствовал о нежелании рассказчика работать на «организованной» работе, нежели о какой-либо дискриминации (продолжай он работать в полиции, заработал бы себе социальные льготы, хорошую квартиру и пенсию). Но рассказанный с горечью и подкрепленный резюмэ о том, что «марокканцы» всегда и везде страдают от дискриминации, нашел горячий отклик в среде выходцев из Северной Африки. С другой же стороны, вызвал защитную реакцию со стороны выходцев из Европы. В прессе появились намеки на то, что бедственное положение североафриканской общины имеет причиной своей не дискриминацию, а то, что по пути в Израиль все, у кого было образование, специальность и средства, осели во Франции, а самые никчемные прибыли на Святую Землю. Но тем не менее, комиссией было обращено внимание правительства на положение выходцев из Северной Африки и были выделены дополнительные средства на абсорбцию «слабых» слоев населения. Определенные острые углы были таким образом сглажены, но в целом проблема противостояния ашкеназов и сефардов существует до сих пор.

Я сделал столь пространное предисловие, основанное на книге израильского историка Давида Шахама, к рассказу о моем личном иммигрантском опыте, чтобы читатель понял, как формировался социальный климат Израиля и каков он вообще.

Вторая волна «большой алии», на гребне оной же прибыл в Израиль и автор этих строк, приходится на 1990-93 г.г. Это, как известно, период распада Союза Нерушимого, когда существовавшая на его территории единая лагерная зона с самодержавным партийным руководством распалась на множество республиканских, воистину беспредельных зон, а запертые наглухо железные врата распахнулись, выпуская всех желающих. Желающих, помнится, было много. Исход 90-х оказался не только исходом еврейского народа, а исходом всех, ищущих лучшей доли. Искатели эти были, разумеется разного сорта: и лихие деловые люди, и всякого рода авантюристы-странники, и, наконец, просто бегущие от разгулявшегося беспредела. Основную массу, думаю, и составляли последние. В недавном прошлом столь благосклонный к беглецам из-за железного занавеса Запад немало оробел перед толпами пришельцев и, спохватившись, принял меры в виде всяческих квот. Самой открытой для иммигрантов страной оказался Израиль. По израильскому «Закону о возвращении» всякое лицо еврейского присхождения, или имеющее еврейские корни, а также члены его (лица) семьи имеют право приехать в Израиль на ПСЖ (пользуюсь терминологией «светлой» памяти ОвиРа) и получить израильское гражданство. Каждый иммгрант знает, сколь важный это момент — получение гражданства. Так вот, в Израиле всякий, подпадающий под действие «Закона о возвращении», гражданство получает сразу, а с ним обязательное членство в больничной кассе (по существу, медицинскую страховку) и определенную налоговую льготу. Поначалу, в 1990-92, проверка документов, подтвердающих еврейское происхождение (собственно, свидетельство о рождении) была весьма не строгой. Достать за определенную мзду подобную «ксиву» на территории Бывшего, особенно во всяких периферийных республиках, труда не составляло. Итак, Израиль оказался самой доступной для въезда страной, но не самой желаемой. В еврейских приоритетах первое место прочно занимали США, где, кстати, евреев до сих проживает больше, чем на Святой Земле. Многие советские евреи, получившие выездную визу, в Израиль не поехали, а осели в Европе, или проследовали в США, зачастую транзитом через историческую родину. Это, кстати, подпортило престиж советских евреев в глазах коренных израильтян — мол, никакого еврейского патриотизма, а только ищут, где сытнее. Что ж, доля правды в этом есть. С другой стороны, в Израиль въехало из бывшего Союза много нееврев в качестве членов семей (от въехавшим по поддельным «еврейским» документам я отвлекаюсь — пусть уж они евреями считаются). Я лично поехал в Израиль, поскольку жена у меня еврейка и сын по иудейскому закону еврей, и поскольку невыносимо уже было в беспредельной зоне жить — я не видел честного способа обеспечить достойное существование себе и семье. Я имел когда-то проблемы с КГБ, и жена пыталась убедить меня получить статус беженца и поехать в США, но мысль о связанных с этим бюрократических процедурах меня пугала. То ли дело Израиль — приехал в Москву, зарегистрировался в Посольстве Израиля, получил билет на самолет и — вперед. Что может быть привлекательней для русского странника!

В 90-х, понятно, ни о каких лагерях по приему иммигрантов речи не было, дело было поставлено на широкую ногу. Если учесть, что в течение 1990-91 г.г. в Израиль прибыло из рухнувшего Нерушимого около 400,000 человек, поневоле почувствуешь уважение к работе иммиграционных служб в то время. Я помню, в день, когда мы прилетели, в аэропорту им. Бен-Гуриона в течение двух часов приземлилось 5 самолетов с «олим» из бывшего Союза — таковы были темпы. Всех прибывших тут же, в аэропорту, снабжали необходимыми документами, начальной суммой денег и на оплаченном такси отправляли либо к родственникам, если таковые имелись, либо во временный Центр абсорбции. По-моему, семья из 3-х человек, как наша, получала наличными сумму, примерно, равную по тогдашнему курсу 1,000$, остальные деньги, т.н. корзина абсорбции, примерно, 6,000$ на семью из 3-х человек, поступали в течение года на банковский счет. Кроме того, в течение года, с момента взятия ссуды на покупку квартиры, получали скидку на выплату ссуды и в течение первых трех лет — право на покупку автомобиля без таможенного налога (от 15% до 20% от стоимости автомобиля). Каждый понимает, что все эти вспомоществования весьма смягчают первый иммигрантский шок от столновения с чужой, говорящей на незнакомом языке жизнью, и облегчают первоначальное устройство, но для, так сказать, капитального решения проблемы требуется работа, дающая постоянный доход. А для серьезной профессиональной работы необходимо знание языка. В Израиле для приехавших организована сеть (в период «второй большой алии» весьма разветвленная) бесплатных курсов по изучению иврита. Надо сказать, что иврит — язык для изучения коварный: с одной стороны, он грамматически гораздо примитивнее европейских языков и оттого кажется простым, с другой стороны, он не похож ни на один из европейских языков и имеет специфическое письмо (справа налево и без гласных). Из людей, приехавших в Израиль пожилыми, мало кто его выучивает. Да и среди людей, приехавших в среднем возрасте, мало полноценно владеющих ивритом. Дело с трудоустройством иммигрантской массы осложнялось тем, что распад Союза совпал с серьезным экономическим кризисом в Израиле — фактически, крах банковской системы, высочайшая инфляция. В начале 90-х израильская экономика еще не вполне оправилась от потрясения: я помню, в 1992 инфляция составляла 20%. С работой было плохо — система не могла принять такую массу инженеров, музыкантов, врачей и научных работников. Были рады любой работе, и ученый советский еврей с метлой в руках не представлял собою редкого зрелища на израильских улицах тех лет. Плохо знающие язык и местную действительность, приехавшие из другого мира, советские «олим» сплошь и рядом становились жертвой всяческих беззаконий, творимых их единородцами на рынке квартир и рабочей силы: еврей без зазрения совести, попирая заповеданное ему в Писании, ездил и наживался на брате своем еврее, и в седьмой год не давая ему продыха. Деньги из корзины абсорбции уходили быстро, оседая в карманах владельцев квартир на съем. Арендные цены в городах резко подскочили. Впрочем, были способы и менее болезненного вживания в израильскую действительность. Существовали программы по приему иммигрантов в киббуцах и поселениях. На эти программы выделялись средства. Ваш покорный слуга с семьей провел около года в религиозном поселении на территориях. Это позволило нам быстро освоить иврит в среде поселенцев, сэкономить деньги (плата за трехкомнатную квартиру по сравнению с городом была чисто символической, а за дорогие в Израиле воду и электричество мы не платили совсем), познакомиться со стороной израильской жизни — поселениями — какую знает далеко не каждый коренной израильтянин, можно сказать, почуять дух настоящей библейской романтики. Но, по большому счету, если ты не убежденный религиозный поселенец, делать на территориях нечего — работы нет, все передвижения затруднены, да и просто напросто опасно. Так получилось, что после поселения мы попали в киббуц недалеко от Беэр-Шевы — главного города израильского Юга. Киббуц — противоположный поселению социалистический и атеистический полюс израильской жизни. Там мы тоже жили по программе, называвшейся «Второй дом на Родине». Жизнь в киббуце недалеко от города позволила мне довольно безболезненно закончить бухгалтерские курсы — с дипломом советского экономиста рассчитывать не на что. Днем я работал в слесарной мастерской киббуца, а по вечерам ездил на учебу. Все это, как я уже сказал, щадящие формы абсорбции, помогшие нам избежать лобового столкновения с чужой действительностью и житья на съемной квартире. Нам предлагали даже остаться и стать членами киббуца, но богатый социалистический опыт советской жизни, подсказывал, что не стоит. Из киббуца мы переехали в Беэр-Шеву уже в собственную квартиру.

Я не зря так долго распространялся о противоречиях между ашкеназским (европейского происхождения) населением и населением сефардским, основную массу которого составляют выходцы из Северной Африки. Дело в том, что в начале 90-х положение сефардов заметно улучшилось — повысился их общественный статус, они занимали многие руководящие посты в политике и администрации на Юге Израиля. Прибытие массы советских людей, привыкших выживать в самых суровых условиях, образованных, готовых и способных учиться, изменило ситуацию. Поначалу многие выходцы из Союза поехали на Север и в Центр Израиля — наиболее развитые его районы, заселенные, в основном, ашкеназами. Некоторые — как правило, молодые с «хорошими» специальностями — закрепились там. Но основная масса не выдержала высоких цен на квартиры и их съем, а также нежелания коренного населения делиться с пришельцами благосостоянием — явление, имеющее место в любой иммиграции. В Израиле есть города, в которых не ступала нога «оле» — нового репатрианта. Поверьте, это города с очень высоким уровнем жизни. Итак, бывшие советские граждане отхлынули на Юг, во владения выходцев из Северной Африки, и очень быстро стали закрепляться там, вытесняя последних, не могущих конкурировать с ними ни в образовательном и профессиональном уровнях, ни в способности выживать в самых диких условиях. Советская «алия», в подавляющей массе своей, устроилась быстро и впечатляюще. Младшие и старшие научные сотрудники, честно потрудившись на уборке улиц, передали метла своим североафриканским согражданам и вернулись к ученым занятиям своим. То же можно сказать и о врачах — профессии, столь распространенной среди советских евреев. Сефардская община с новой силой почувствовала себя оттесненной и дискриминированной. Вновь начались обвинения правительства и ашкеназов в том, что для советских евреев были созданы особые условия. Не думаю, что это так, но мнение это очень сильно в сефардской среде, которая «защищалась» неприязненным отношением к выходцам из Союза, попытками унизить и вытеснить их. Я знаю один случай. Из Москвы приехал профессор Института стали и сплавов, доктор наук, специалист с мировым именем в одной их областей металлургии. Приехал с солидными рекомендациями от разных научных авторитетов. В Университете им. Бен-Гуриона (Беэр-Шева) его радушно встретил местный профессор, зав. соответствующей кафедрой, один из образованных выходцев из Северной Африки. Встретил, тихо положил его «дело» под спуд и щедро наделил должностью лаборанта, никому ничего не сообщив. Время шло, огромные знания и опыт московской знаменитости оставались невостребованными, все попытки чего-то добиться разбивались об учтивую неприязнь израильского коллеги. Так длилось несколько лет, но московский профессор, трудясь лаборантом, все-таки не сломался, освоившись в местной среде, вышел на знавших его людей, и правда восторжествовала — он был назначен зав.кафедрой вместо уволенного с позором предыдущего. Мораль сей басни, думаю, ясна.

Преодолев все немалые препятствия, выходцы из бывшего Союза, в большинстве своем устроились на новом месте. До недавнего времени существовали даже две «русские» партии, имеющие представителей в кнессете: «Исраэль-ба-алия» Щаранского и «Наш дом — Израиль» Либермана. Сейчас осталась одна, Либермана. Партия Щаранского распалась, а ее члены кнессета перешли в Ликуд и продолжают заседать в славном форуме израильских законодателей.

Противостояние «восточных» и «русских» мало-помалу перешло в их сосуществование на Юге Израиля, где проживает основная масса первых и большая доля последних. И все-таки, основываясь на собственном опыте, скажу, что сожительство с выходцами из Северной Африки для цивилизованного человека испытание не из легких. Культурная революция, задуманная основателями-идеологами государства Израиль, провалилась — как и большинство социалистических идей, идея эта реализовалась в нечто весьма и весьма отличное от задуманного.

Восток — и этим, я думаю, объясняется увлеченность определенного типа европейцев «восточностью» — представляет собой иерархию погруженных в самонасыщение желудков. Религии здесь ни при чем. Восток одинаков, будучи и мусульманским, и христианским, и иудейским. Культура ему чужда в принципе. Культура жизни, соданная, по существу, христианством и представляющая как бы редуцированную форму последнего: давайте по возможности поступать так, чтобы всем было удобно, и в мире можно будет жить. Этого Восток не понимает и не принимает. Слова его гимна: "Обмани другого, сожри его, ибо нет в мире ничего, кроме тебя самого". Музыка этого гимна — транс самопогруженности. Гегель сказал: "Зло — это "Я" на острие собственного эгоизма."

Культурная ассимиляция выходцев из Африки двигается со скрипом и трудно сказать, в какую именно сторону. Израиль — не самая культурная страна. Конечно, выходцы из Европы были носителями европейской культуры. Но не забывайте также, что они, как истинные социалисты, приехали строить новый мир и новую культуру, отрицая старую, прогнившую. Видимо, в пику европейской аккуратности в киббуцах создался "новый тип" израильтянина — этакого живучего разгильдяя, впрочем, работящего. Но, господа, одно дело, когда в такую игру играет европеец, все же знающий (хотя бы от родителей) , что такое культура, и в глубине души понимающий, что в отрицание культуры можно играть, но — не более того. Для выходца из Марокко или Эфиопии это слишком сложно, и как всякий восточный человек он старается не преодолеть сложности, а обмануть их. И когда бывший европеец говорит ему, что культура — чушь, он лишает его последней возможности к этой культуре приобщится. Человек, публично почесывающий яйца, или иные атрибуты пола — на Юге Израиля картина привычная. И вообще, эта игра в отрицание культуры заходит все дальше и дальше, превратившись уже в норму жизни. Вместо европеизации восточных в местах совместного проживания тех и других происходит скорее обратный процесс — овосточивание европейцев. Особенно это заметно на Юге, где большинство выходцев из Марокко живет до сих пор. Муж одной моей знакомой, человек с высшим образованием, ашкеназ, родившийся в Израиле, на вопрос, почему он паркует автомобиль сикось-накось, мешая другим, отвечает: "Чтобы не подумали, что я фраер." Смысл его ответа — дурак я что ли, поступать так, чтобы было удобно другим! Это уже — чистый Восток.

Вообще, жить на Юге Израиля — все равно, что жить где-нибудь в Стамбуле. Конечно, уровень жизни гораздо выше, но все остальные атрибуты Востока присутствуют в полном наборе: шум, грязь, полное абстрагирование каждого от каждого. Если кто-то, проезжая по узкой улочке, увидел знакомого, он остановится с ним поговорить настолько, насколько ему нужно, хотя ревущий возмущенный хор клаксонов позади делает разговор невозможным, превращая его просто в демонстрацию "Я" на острие собственного эгоизма". Что делать — никто ведь не фраер. Восток выносим только в условиях суровых и строго соблюдаемых законов. В Израиле принятый лет десять назад "Закон о соблюдении чистоты в общественных местах" не применялся ни разу, хотя южные города очень грязны. Конечно, и на Юге есть районы более благополучные, застроенные виллами и коттеджами, но в целом картина такова, как я ее описал.

«Африканский" Юг меняется в основном только архитектурно со строительством  новых зданий. В остальном — болото. Здесь традиционно высокая безработица. При том, что в стране не хватает специалистов в области высоких технологий, а на стройках и в сельском хозяйстве работают арабы и иностранные рабочие. Израильтяне-выходцы из Африки предпочитают получать пособие по безработице. Говорить вслух то, что я здесь пишу, в Израиле запрещено. Это — расизм. А если ты политик или общественный деятель — то это самоубийство. Выборы в Израиле выливаются в страшную войну за голоса. Чтобы привлечь "африканского" избирателя, ему поются дифирамбы, у него публично просят прощения, убеждая его в том, что это именно он хороший, а все остальные просто недостаточно для него сделали. Это, конечно, подливает масла в огонь и лишает "хороших" потенции стать хоть немного лучше.

Однако, вернемся к выходцам из Союза. Как я уже сказал, в составе их много лиц нееврейской национальности, не «русских», а — русских. Они устриваются в местной жизни точно так же, как и остальные: работают, учатся, служат в армии. Один мролодой человек, коренной израильтянин, рассказывал, что в его роте отделение снайперов было чисто русским. На фоне этого явления старая сионистская — националистическая — идеология с ее принципом строительства государства Израиль на чисто национальной основе выглядит устаревшей. Устарел и «Закон о возвращении». В Израиле есть такое понятие «одинокий солдат». Это юноша, приехавший в Израиль один, без родителей, и служащий в Армии обороны Израиля. Юноша этот вполне может быть не «чистым» евреем, а просто иметь еврейские корни — например, еврейского отца, что по правилам иудаизма не делает его евреем, хотя он и подпадает под действие «Закона о возвращении». Его русская мать не имеет права, в этом случае, получить еврейское гражданство лишь на основании того, что сын ее гражданин Израиля и к тому же служит в Израильской армии. Нелепость и несправедливость ситуации очевидна. Прошедшие службу в боевых частях коренные израильтяне, рисковавшие жизнью бок о бок с русскими, законно задаются вопросом: «Если государство так кичится тем, что оно национальное еврейское государство, так как же оно с такой легкостью позволяет гибнуть за себя неевреям?» Да и вообще в наше время великого переселения и смешения языков идея чисто национального государства не конструктивна.

Пора, чувствую, закругляться. Только вот еще попробую ответить на вопрос, как же, все-таки, чувствует себя живущий и Израиле русский. По моему личному опыту, нормально себя чувствует. С поправкой, конечно, на вышесказанное. И конечно, от человека зависит. Жизнь в Израиле непростая во всех отношениях. Я не люблю израильской «восточности», честно сказать, она меня, как жителя израильского Юга, сильно раздражает и мешает жить. Но в целом, Израиль мне симпатичен. Симпатичен тем, что это — не «спальная» страна: в Израиле нельзя полноценно прижиться, если ты не намерен болеть его болью и радоваться его радостью. Сами израильтяне, в большинстве своем, патриоты своей маленькой проженной солнцем и войной страны. Патриотизм их не ура-газетный, а настоящий, со вкусом настоящих пота и крови. И этим они мне симпатичны. Я русский человек, человек русского духа. Я очень люблю Россию, больно переживаю разлуку с ней и не вполне согласен с собой в том, что в тяжелые времена циничного надругательства над Россией покинул ее. Наверное, моя русская боль не дает мне оставаться равнодушным и к израильской боли. Поэтому я здесь и живу.

28/09/05