Максим Д. Шраер

Sonetchka

Сонечка прислала e–mail 12 апреля, как раз в День Космонавтики, праздника, когда–то отмечавшегося в Совдепии. Письмо было предельно лаконичным: «Я переехала в Коннект. Работа в Системн. управл. Ост. при встрече. С.М. (203) 346–2198».

Джейк позвонил Сонечке и поехал к ней через три дня, солнечным субботним утром. Сонечка жила в кондоминиуме, который был расположен в благополучном, явно еврейском пригороде Хартфорда. Съехав с хайвея по пути к Сонечкину дому, он миновал две синагоги. Группы ортодоксальных евреев шли на утреннюю молитву. Женщины и девочки были одеты в длинные юбки, закрывавшие лодыжки. Мужчины в черных шляпах или кепках несли под мышками вышитые бархатные подушечки. Джейк ехал к Сонечке по этим улицам и невольно думал о жизни устойчивой и традиционной.

Он запарковал свою видавшую виды тойоту–пикап перед Сонечкиным кондоминиумом и направился к парадной двери. Истинно русская фамилия Сонечки, «Миронова» казалась чужеродной среди типично еврейских, вроде: «Гольдштейн» или «Рубин». Он нажал на кнопку звонка и тотчас услышал ее голос, приглушенный и с хрипотцой, как будто доносившийся из–за океана.

«Яша, это ты?» (Она назвала Джейка уменьшительным именем от русского «Яков»).

«Да, Сонечка, это я».

«Входи!»

Он взбежал по мраморной лестнице, покрытой ковровой дорожкой, на третий этаж. Сонечка ждала его, прислонив голову и левое плечо к полуоткрытой деревянной двери, которую она придерживала правой рукой. Она улыбалась, но улыбка ее была осторожной. Ее длинные прямые пепельные волосы, как и прежде, падали на плечи, и тени вокруг век и губная помада были того же, что и раньше оттенка: матового, кирпичного. В бежевой рифленой водолазке, черных брюках в обтяжку и замшевых туфлях, она выглядела вполне уверенной в себе, с той долей шика, который выделяет из толпы молодых ньюйоркских профи. Но все–же в Сонечке была какая–то легкость, как будто–бы силы всяческих притяжений не нарушили ее нежного облика.

Джейк и Сонечка обнялись и поцеловались. Аромат ее волос скользнул по его щеке. Ее пальцы пробежались по его позвоночнику, как пальцы пианиста по клавишам.

«Ну вот, встретились, Сонечка. Сколько лет прошло? Восемь, девять?»

«Что–то в этом роде. Проходи. Я сварила хороший кофе».

Сонечка провела его через прихожую в светлую гостиную, уставленную мебелью из березы и тика, которая делала комнату просторней и воздушней. Диван из белой кожи и парное к нему кресло стояли около окна. Он увидел на низком журнальном столике кофейный кобальтовый с золотом сервиз, а на маленьком столике, приставленном к одному из кресел, массивную переполненную до краев пепельницу в форме плоской рыбины.

Сонечка пошла на кухню, принесла термос с кофе, и они уселись рядом на диване.

«Я все хочу о тебе знать, Сонечка».

«Хорошо! Подожди минутку! Сначала я хочу тебе сказать, что читала твою статью в «Крайтирионе». Я как–то просматривала журналы в нашем книжном магазине и увидела твое имя на обложке. Ну, конечно, я купила этот номер».

«Тот, где моя статья о Феликсе Кроне, еврейском писателе?»

«Ну да! Представляю, как все это непросто, Джейкоб Б. Глаз! Сочинять на английском! Получать дипломы лучших университетов! Когда ты станешь знаменитым профессором, я раструблю всем и каждому, что знала тебя еще в твои нежные восемнадцать».

«Я не буду знаменитым профессором. Сейчас так плохо с работой в университетах, что дай бог, чтобы я вообще получил место профессора!»

«Получишь обязательно. Ты всегда знал, к чему стремишься. Такие, как ты, добиваются чего они заслуживают». В последней фразе прозвучала горечь, но Джейк знал, что это у Сонечки получилось непрозвольно.

Она положила кусок рассыпчатого черничного пирога на его тарелку.

«Испекла вчера вечером. Я как раз начала снова готовить после того, как переехала сюда из Нью–Йорка. Знаешь, очень странно готовить для себя самой».

«Я знаю», сказал Джейк. «Я сам себе готовлю с тех пор, как поступил в аспирантуру. Расскажи мне, как ты оказалась в Америке? Что у вас там произошло?»

«Не знаю, с чего начать…». Она закурила тонкую коричневую сигарету. «Ты слышал, наверно, от Миши Мартова или еще от кого–то из нашей эстонской компании, как мы с Игорем поженились?»

«Кое–что я слышал, а остальное домыслил. Ты лучше сама расскажи!»

«Рассказать–то я расскажу, хотя и не надеюсь, что ты все поймешь. Ты никогда не сочувствовал неудачникам».

«Да нет, я все понимаю. Он служил в армии. Ты поехала его спасать. Это же классика!»

«И полнейший идиотизм. Я была в некотором роде не в себе, когда поехала к нему в часть, в Белоруссию. Эта одурь продолжалась и во время свадьбы. Игорь тогда приехал в отпуск и взял на себя все хлопоты. Его родители были категорически против нашей женитьбы, твердя, что я буду у него камнем на шее. Вечной обузой. Что я разрушу его жизнь. Что я только хочу подцепить хорошего еврейского мальчика».

Зазвонил телефон. Сонечка ждала и не снимала трубку, а звонивший не пожелал говорить с автоответчиком. Джейк скинул туфли и вытянул ноги поперек кофейного столика.

«Знаешь что, Яша, давай я принесу тебе подушку», предложила Сонечка. «Тебя ждет длинный рассказ».

Она вернулась из спальни с подушкой, которую подложила ему под голову, прикоснувшись ладонью к его волосам.

«После того, как Игорь демобилизовался ранней осенью 1989–го, мы сняли комнату, чтобы не жить вместе с его родителями, и, в общем, первые несколько месяцев все было хорошо. Потом родители Игоря решили эмигрировать, и тогда он сказал, что и мы поедем. Ему было легче, — ведь он не оставлял родителей в Москве. Мы улетели поздней осенью, промозглым ноябрьским утром. Я рыдала все время по пути в аэропорт, а Игорь был зол и на меня, и на своих родителей».

«Я хорошо помню этот день», тихо сказал Джейк. «День, когда мы улетали из Союза. Все это было ужасно: аэропорт, паспортный контроль… Помню, как все вы махали нам с другой стороны границы. Вся наша компания, друзья моих родителей… Моя мама не переставала плакать».

«Но ты–то хоть уехал вместе со своими родителями!»

«Да, я знаю», сказал Джейк. «Хотя, нет, не знаю», добавил он почти виновато.

«Все это было ужасно», Сонечка продолжала свой рассказ. «Итак, мы прилетели в Нью–Йорк в ноябре и поселились в Квинсе. У отца Игоря была старшая сестра, которая жила в районе Форест Хиллз. Мы стали жить в трехкомнатной квартире вместе с родителями Игоря. Я устроилась на работу. Вводила информацию в базы данных. А по вечерам в течение года ходила на компьютерные курсы. Затем я поступила на работу в банк, и с профессиональной точки зрения мои дела пошли вполне успешно. Так что около двух лет я кормила всю семью. Я и вправду хорошо зарабатывала и вначале ничего не имела против того, что была основным добытчиком в семье. Родители Игоря не знали английского. Его мать шила кое–что на дому».

«Помню, да–да», перебил ее Джейк, «Она занималась этим и в Москве. Когда бы мы с Мишей Мартовым не забегали к ним, она то вязала свитер для очередного заказчика, то чинила манжеты или подкладку. Так я ее запомнил».

Сонечка удивленно взглянула на него. И продолжила рассказ.

«Отец Игоря не смог найти работу инженера и поэтому вместе с бригадой русских начал убирать туалеты в учреждениях и ресторанах. Он стал крепко пить, и когда был пьян, обзывал меня шиксой или русской блядью. Мать Игоря делала вид, что не слышит, отворачивалась, продолжая строчить на швейной машинке. Если Игорю случалось быть дома в это время, он заступался за меня и грозился, что сломает шею отцу, если тот не заткнется. А потом, наедине, говорил мне, что я сама провоцирую его отца, и что он (Игорь) не знает как быть, находясь «между молотом и наковальней». Иногда же, когда отец напивался, он целовал мне руки, становился на колени и умолял простить его. Представляешь?»

«Да, нет», ответил Джейк, стараясь не покраснеть от стыда за этого шикера, — его собственная бабушка называла шикерами пьяниц–евреев. От стыда и вины за отца Игоря.

«Все это было ужасно и омерзительно», сказала Сонечка, добавляя себе горячего кофе из термоса. «Я умоляла Игоря снять квартиру отдельно от родителей, и в конце концов мы переехали. Игорь к тому времени почти не разговаривал с отцом. Но это не главное. Хуже всего было то, что Игорь отказался закончить университет, хотя ему оставалось проучиться всего два года, если бы он представил свои зачеты из нефте–химического института. Я убеждала его сделать это, умоляла его. Он боялся провала, боялся, что не сможет справиться с учебой наравне с американскими студентами. А ты ведь помнишь, какая у него была сила воли, когда вы дружили еще в Москве».

«Еще бы! Все мы были убеждены, что у него железная воля и стальные нервы», сказал Джейк, наслаивая один русский штамп на другой.

«Понимаешь, как будто все это осталось в Москве».

«Сонечка, такое случалось со многими эмигрантами. Так часто бывает».

«Но почему именно с нами!?»

Она поднялась с дивана, накинула белую шерстяную шаль на плечи, и опять закурила.

«Так мы прожили еще три года. Я работала и хорошо зарабатывала. Игорь пошел в таксисты, работал чаще всего по ночам. Днем он отсыпался, читал…»

«Читал — что?» снова прервал ее Джейк.

«Ты по–прежнему любишь детали, да? Преимущественно — классиков: Толстого, Тургенева, Гончарова. Чаще других Бунина. Ты ведь тоже любил Бунина?»

«Да, я раньше очень любил «Темные аллеи», ответил Джейк задумчиво. «Но теперь я не могу это читать. Впрочем, как и Гессе».

«Понятно. Естественно, что твои пристрастия изменились после всех этих лет в Америке. Мои тоже. Так или иначе, дома Игорь много читал и смотрел по видео русские фильмы. У него завелись дружки, которые тоже с трудом приживались в новой стране. Мы практически не виделись в течение недели. Я уходила на работу в полвосьмого утра, а вечерняя смена у Игоря начиналась в 4 часа. Правда мы пытались вместе проводить время по выходным. Помню, однажды мы поехали в Вермонт покататься на лыжах».

«Когда это ты научилась кататься на горных лыжах?» спросил Джейк.

«Не научилась. То есть научилась, но не тогда. В тот раз, по дороге в Вермонт мы здорово поругались из–за какой–то ерунды. В результате, Игорь катался один, а я просидела два дня в номере мотеля. Курила и убивала время у телевизора. Собственно, вот и все, что я могу тебе рассказать. Мы все больше и больше отдалялись друг от друга, обходясь без близости по нескольку месяцев. Он был слишком горд, чтобы попросить об этом, а я была слишком замкнута в себе, чтобы попытаться соблазнить его, хотя знала, что именно секс сглаживал в прошлом наши противоречия. Я хотела забеременеть, но безуспешно. Наверно, наш брак был обречен на провал с самого начала. Ничего у нас не получалось, вот и все! Я хотела, чтобы мы переехали из Нью–Йорка в один из пригородов, но Игорь и слышать не хотел об этом. Начиная с прошлой осени наше общение было доведено до минимума. Потом у меня был роман с одним хорошим парнем, французом. Мы вместе с ним работали. И это помогло мне выжить. Снова поверить в себя. Я поняла, что должна уйти от Игоря».

«Как он воспринял это?» спросил Джейк.

«Сначала разозлился. Потом впал в самобичевание, виня себя во всем. Сказал, что хочет все исправить. Теперь поздно, ответила я. Мой адвокат уже начал готовить бумаги для развода. А через семь месяцев я получила потрясающее предложение работать в Первом Хартфордском Банке. Теперь я вице–президент по Системному Управлению».

«Вот это да! А он не пытался заставить тебя платить алименты?»

«Нет, он совсем не такой. У Игоря много недостатков, но у него благородная душа».

«Понимаю», сказал Джейк смущенно, словно бы он давным–давно не слышал, чтобы кто–нибудь употреблял это выражение. «Благородная душа, да–да, конечно …»

«Не язви, пожалуйста. Не язви, Яша».

Сонечка подошла к балконной двери и прижалась лбом к стеклу. Солнечный свет больше не проникал в комнату. За окном ручей торил свой путь, петляя между бугорчатых корней старых вязов. На гладкой лужайке тут и там пробивались сиреневые и белые подснежники.

«Мне тут хорошо», сказала Сонечка, выпуская долгую струйку табачного дыма. «Здесь так спокойно. Я не думала никогда, что может быть так хорошо одной. Да, между прочим, надо бы выйти перекусить где–нибудь. Я знаю одно очень хорошее место для ланча всего в нескольких милях отсюда».

Они поехали на Сонечкином новеньком вольво в ресторанчик с видом на озеро, окруженное соснами. Семейства с детьми обедали неторопливо и с удовольствием. В их глазах Сонечка и Джейк, наверняка, выглядели молодоженами, которые только что начали постигать тайны семейной жизни. После ланча они гуляли вокруг озера, и Джейк рассказывал Сонечке о девяти годах его жизни в Америке и о книге, посвященной писателю Феликсу Крону, которую он задумал написать. Он рассказал ей о своих влюбленностях, о своей помолвке с Норой Фрик, и о том как эта помолвка распалась. И еще о шести месяцах, которые он провел в Праге в 1992 г. Естественно, думал Джейк, для Сонечки это всего лишь выдуманные сюжеты, истории, столь же отстраненные, как те, что она могла прочитать в книгах или увидеть в кино, в то время как ее жизнь с Игорем была вполне реальной, такой же реальной, как и его его собственная жизнь.

Они стояли около пустынной детской площадки с тремя парами качелей и каруселью. Бродячий зверинец облаков уплывал на запад над их головами: кенгуру, медведи, слоны и даже раздувшийся до невозможности удав. Красный поплавок мальчишечьей рыболовной снасти выскакивал над стальной гладью озера и погружался под воду. В сосновой роще дятел пытался повторить конвульсивный ритм поплавка.

«Послушай, Сонечка», сказал Джейк, почувствовав волну чего–то обнаженно–острого и в то же время глубоко запрятанного в тайниках памяти. «Может быть, это не самое лучшее время для подобного разговора, но я боюсь, что в другой раз не смогу этого сказать. Ну в общем, прости меня. Я был таким самонадеянным болваном тогда, давно, в Москве... Прости меня, что я был к тебе так жесток. Я не умел по–другому в те времена. Я был тогда всего лишь молодым московским котярой, игравшим в рыцарство. Прости меня, если можешь».

«Ну что ты, Яша, мой родной мальчик. Я простила тебя давным–давно. Вот только жаль, что я уехала из России не с тобой».

Они взглянули друг на друга и улыбнулись, потому что у них обоих были слезы в глазах. Они стояли над кромкой озера, бережно обняв друг друга. Над их головами стая канадских гусей уносила на север крики тоски и расставания.

Они вернулись к Сонечке домой, и Джейк помог ей приготовить обед: цыпленок табака (рецепт его матери); запеченная в духовке картошка с луком; салат из разнотравья с раскрошенным сыром–рокфором. Пока готовилась еда, они сидели рядом на диване, полуобнявшись и пили Кьянти, у которого был легкий аромат клубники. Шерстяной плед укрывал их ноги. Несколько раз звонил телефон, но Сонечка не обращала внимания на звонки. После ужина они снова уселись рядом на диване и принялись пить жасминовый чай с печеньем и абрикосовым вареньем. Они вспоминали Россию, детство, летние каникулы, которые они проводили в Пярну, на западном побережье Эстонии. Они вспоминали свою компанию «пярнусских» друзей, с которыми они познакомились на пляже, когда им было по восемь–девять лет… Затем подошло время, когда Джейку надо было возвращаться в Провиденс, и он попросил Сонечку пообещать ему, что она позвонит, если ей понадобится его помощь.

«И вообще, давай–ка, приезжай ко мне в гости в Провиденс. Я ведь там долго не задержусь», сказал Джейк. «Мне должны ответить из университетов, в которых я проходил собеседования. Неизвестно, в какую даль мне предстоит уехать. Лэрами, Вайоминг? Флагстэф, Аризона?»

Уже почти в дверях, он обернулся и спросил ее: «Сонечка, ты помнишь наш пикник на Мишино восемнадцатилетие? Помнишь, в Валгеранне?»

«Дурачок, конечно помню. У всех у вас, мальчиков, у тебя, Миши, Игоря, Ильи топырились плавки, когда вы выходили из воды. Боже мой! Мне тогда было всего семнадцать. Я только что закончила школу. Мы были совсем дети».

Джейк поцеловал ее в лоб.

«Помнишь, Сонечка», сказал он, прикасаясь ладонью к ее щеке и вглядываясь в ее светлозеленые глаза. «Я тебе когда–то сказал, что все мы навсегда останемся близкими друзьями. Это ведь дружба с тех самых наших золотых пярнусских дней. Да еще летние романы, которые иногда соединяют людей на всю жизнь. Впрочем, ты это знаешь сама».

«Пока, Яша! Счастливого пути. Bye!»

Он возвращался в Провиденс по совсем пустому хайвею, отпечатывая картинки с негативов памяти, и перебирая детали того упоительного лета 1986–го, когда он встретил Сонечку. Потом Джейк вспомнил, что в первые месяцы в Америке, когда ностальгия сдавливала сердце, он бывало думал, — конечно же не без ревности, что Сонечка заняла его место в их прежней компании, в их «пярнусском» братстве. Нет, он был неправ тогда! Теперь он понял, что Сонечка заняла не его место, а Игоря, образ которого постепенно растворялся, пока не исчез совсем, сначала из жизни Джейка, а вот теперь из Сонечкиной жизни…

В течение двух следующих недель Джейк звонил Сонечке несколько раз и разговаривал с ее автоответчиком, а затем он закрутился в делах, связанных с поисками работы. В конце апреля, после того, как он принял предложение преподавать в одном из университетов в Бостоне, он поехал туда, чтобы встретиться со своими новыми коллегами и снять квартиру. У него еще оставалось немного времени до встречи с квартирным агентом в Бруклайне, ближнем пригороде Бостона, и он решил зайти в русскую кондитерскую переждать полчаса за чашкой кофе. Хозяйка кафе, похожая одновременно на черепаху и на голубку, глядя томными глазами одесской красавицы, спросила его, из каких мест России он происходит, а также по какому бизнесу приехал в Бостон? Джейк представился ей с подчеркнутой сердечностью, которую он в подобных случаях обрушивал на русских эмигрантов — в том смысле, что, мол, как хорошо здесь на чужбине встретиться с земляком из России. В ответ черепаха–голубка вспомнила, что знавала когда–то сводную сестру его матери, еще в давние годы, когда она (сестра матери) танцевала в кордебалете Большого театра. Она угостила Джейка куском макового глазированного рулета и, не переводя дыхания, заговорила о том, какие красивые ноги были у его сводной тетки. Джейк прервал ее болтовню, дал телефон своей матери, и таким образом, отвязавшись от черепахи–голубки, уселся поблизости от пыльного окна и углубился в русскую еженедельную газету. Он почти допил свой кофе и доел маковый рулет, когда ему попалась на глаза коротенькая заметка о русском таксисте, который застрелил свою бывшую жену у подъезда ее дома в Вест Хартфорде.

Авторизованный перевод с английского Давида Шраера–Петрова и Эмилии Шраер.

Впервые опубликовано по-английски в журнале “Bee Museum” 2 (2002), по-русски, в журнале «Таллинн» 1 (2004).English original copyright © 2005 by Maxim D. Shrayer.
Russian translation copyright © 2005 David Shrayer-Petrov and Emilia Shrayer.
All rights reserved worldwide, including electronic.