Александр Кацо

Без вести пропавшие

Комната для приезжих, в которой ютились матери и отцы, приехавшие разыскивать своих сыновей, была размером метров в шестнадцать с одним окном. Посередине комнаты располагался плотно облепленный разномастными стульями большой кондовый стол, покрытый пластиковой клеёнкой. Возле обшарпанных стен стояли двухярусные металлические солдатские кровати общим количеством пять штук, так что при полной укомплектации в комнате умещалось десять человек. Жили смешанно: и мужчины, и женщины, но состав, за исключением трёх постоянно проживающих пенсионеров, всё время менялся. Большинство приезжало в отпуск несколько раз в год или во взятые за свой счёт дни. Выбирались на последние деньги в надежде на чудо. Чудо случалось очень редко, но именно эти случаи, передававшиеся из уст в уста как легенда, давали остальным веру и надежду, что их дети тоже когда-нибудь найдутся. Негласной старостой комнаты считалась Вера Петровна, седая сухопарая женщина лет пятидесяти восьми. В мирной жизни она работала бухгалтером в райпотребсоюзе. Сейчас была на пенсии и вот уже второй год как безвылазно торчала в Чечне. Дочь её преподавала в районной школе, а сын, старший лейтенант, по информации начальства во время операции, после ранения захвачен в плен. Вера Петровна прошла семь кругов ада и теперь обитала здесь, в «чистилище», как она сама называла эту ночлежку. После известия о пропаже сына жизнь её перевернулась вверх ногами: то, что до этого казалось ясным и очевидным, приобрело мифические очертания. По факту пропажи военнослужащего военная прокуратура завела дело, и на этом всё остановилось. Собственно дело состояло из одной единственной бумаги — докладной записки командования части с изложением произошедших событий. Больше военным нечего было добавить. Время шло, дело не двигалось, и Вера Петровна с мужем поняли, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Они поехали на приём в Министерство Обороны, где их, как сидоровых коз, прогнали по кабинетам, а в конце всё же дали понять, что по сути государство пленными и пропавшими не интересуется, что лучше бы им податься к общественным организациям, у них там какие-то свои каналы существуют. В общественных организациях оказалось больше толку и сочувствия, особенно в Комитете солдатских матерей, но и там их не обнадёжили, заявив, что каждое дело индивидуально, что материальных средст у них мало, что богатые меценаты предпочитают больше вкладывать в попсовых артистов и громкие мероприятия, чем в предполагаемых покойников. Впрочем, им немного повезло: Секретарь Комитета солдатских матерей сообщила, что скоро планируется небольшая встреча с Президентом страны, и они смогут принять в ней участие. Встреча, действительно, состоялась. Оказалось, что по сценарию Администрации Президента, после посещения Президентом церкви во время большого православного праздника, по выходе его после службы, из массовки должна была выступить вперёд женщина (Секретарь Комитета солдатских матерей) и передать Президенту лично список пропавших без вести военнослужащих. Остальные матери должны стоять в массовке и покрикивать что-то вроде «Помогите, помогите нам, Борис Николаевич, никому до нас дела нет...». Как и было условлено, президентская охрана Секретаря Комитета солдатских матерей пропустила, а заранее установленные телекамеры зафиксировали сей торжественный момент.

— Борис Николаевич, — обратилась вышедшая из толпы Секретарь, — я хочу передать Вам прошение от Комитета солдатских матерей.

— Слушаю Вас, — остановился Президент.

— Борис Николаевич, помогите нам разыскать пропавших детей. А то мы бьёмся, как рыбы об лёд, а толку никакого: в зону военных действий не пускают, денег на выкупы у нас нет; получается, что рожаем мы солдат для Родины, отдаём их в Армию здоровыми, а как в плен попадут или ранят, так никому до них дела нет.

— Это безобразие, — заявил Президент, — давайте сюда список, я поручу, чтоб разобрались с каждым случаем в отдельности. Государство должно заботиться о своих солдатах. Передайте всем матерям, что Президент берёт это дело под свой личный контроль.

Вскоре радость сменилась трезвым пониманием механизма действия государственной машины. Президент заработал очки перед выборами, а чиновники военной прокуратуры, к которым спустили это дело, снова развели руками.

— Война, мамаша, кто знает, где эти бандиты их прячут, да и живы ли они...

Муж не выдержал всех переживаний и умер от инфаркта. Женщины же более выносливые, вот и мается Вера Петровна который уж год, собирает по крупицам информацию, вроде как уж своей на воинской базе стала. Добилась, что когда пленных партизан привозят, она и другие обитатели «чистилища» ещё до всяких допросов их о своих детях расспрашивают. После допросов-то кто скажет. Да это ещё что: организовала она союз русско-чеченских матерей. Друг с другом фотографиями и информацией обмениваются. Семерых чеченцев и троих русских сумели разыскать и в семьи вернуть. Вроде бы и немного, но дело тут не только в количестве. Важно доказать всем, что когда люди друг с другом кооперируются на добрых началах, тогда всем польза.

Каждый вновь прибывающий в «чистилище» встречается как добрый знакомый и окружается всеобщим вниманием и заботой. А кто возвращается по второму или третьему разу, тот уж чувствует себя, как дома. Общее горе всех сближает. Всякий счастливый конец празднуется сообща и заканчивается многочисленными приглашениями в гости, да хоть и насовсем. Один мужчина так и уехал с женщиной нашедшей сына. Оба были разведённые, а здесь сошлись, и по религии тоже. Человеку здесь одному со своим горем оставаться не дают, сразу же включают в общий распорядок жизни. На первом месте, конечно, забота о пропавших детях. Каждый день ходят к доске объявлений — стене разрушенного здания, расположенного неподалёку от воинской базы. Там условились с чеченками вывешивать всю вновь узнанную информацию, назначать встречи, вести переговоры. Кто-то из комнаты обязательно по очереди, по нескольку часов дежурит у стены. Другие по графику готовят еду и убираются. Третьи помогают в госпитале ухаживать за раненными. Дела всем хватает. Но война есть война, и что ни день, то случается что-нибудь непредвиденное: то найдут труп солдата и все бегут на опознание, то раненых привозят и, когда людей не хватает, чтоб их принять, — помогают, то журналисты приедут, то высокое начальство ненадолго заскочит. Раньше начальству напоминали об обещании Президента, а потом перестали: и Президента другого выбрали, да и вера кончилась. Сейчас с высоким начальством стараются говорить конкретно, просят соответственно возможностям этого начальства. В принципе чеченцы готовы идти на переговоры и обмен, но меняться в равных количествах они отказываются, мотивируя это тем, что их намного меньше, а значит цена каждого человека намного выше. Русские же политики и генералы практически от переговоров и обмена уклоняются. Вот в прошлом году захватили несколько высоких чинов из спецслужб — подполковника, майора, лейтенанта, так чеченцы хотели их на захваченных мирных жителей сменять в пропорции один к десяти. Ультиматум выдвинули, переносили дату ультиматума, но наши как воды в рот набрали. Уж как жёны и родители не просили власти, даже на радио «Свобода» выступали, — никакой реакции. Так все и погибли. Ну, и кто что кому доказал?

Вечерами в «чистилище» велись долгие застольные беседы. Кто сидел за столом, попивая чай, кто слушал лёжа на кровати. Когда выпивали, у стола собирались все. Без повода не пили, но поводов оказывалось достаточно: то у чьего-то ребёнка или у самого обитателя «чистилища» день рожденья, то кто-то приезжал или наоборот уезжал, то государственный или религиозный праздник, но в конце концов всё сводилось к одной теме, к без вести пропавшим детям. С небольшими ньюансами слова пережёвывались одни и те же.

— Правильно поёт Шевчук: Родина — уродина!

— Что коммунисты лапшу на уши вешали, что эти. Как на выборы идти, так с три короба наобещают, а как случись что, так крайнего не найдёшь...

— Уполномоченные эти по правам человека — одна вывеска только, чтоб перед западом демократией порисоваться: смотрите, мол, вот как мы о людЯх заботимся, а на деле те же жуки-чиновники без всяких прав. Только видимость деятельности создают и языками красиво чешут.

— Хотели — давно бы сделали комитет по обмену пленными, с деньгами, с полномочиями...

— Эка, хватил, деньги у них только один карман знают — собственный. Жируют на нашей кровушке.

— А мы Петровну во главе поставим, у неё всё по справедливости будет.

— Ага, раскрывай ворота, так они тебе и дали постороннего при деньгах или власти поставить. Телевидение и прессу совсем зажали. Березовский с Гусинским хоть и евреи, а ведь правду говорили.

— Ну, и где они сейчас? У них тоже рыло в пушку. Сидели бы не высовывались, так и теперь в России бы жили. Как Абрамович к примеру. Ходорковский тоже наворовал, а как супротив власти пошёл, так тоже надавали.

— Чего ж он не уехал, а в тюрьму пошёл? Справедливости захотел. Вот и влип.

— А что русские что ль не воровали? Черномырдин, Вяхирев, Ельцин и прочая банда... Просто евреям богатства мало, они ещё известности хотели, а наши втихомолку жируют. Про Путина я читал: тоже махинациями занимался.

— А то! Кто ж его иначе к власти бы допустил. Рыба-то она с головы тухнет. Меньший начальник на большего смотрит и пример берёт. Наши тут на базе разве воюют: первая головная боль где деньги урвать: кто бензинчиком, кто оружием, кто обмундированием или продуктами подворовывает... А зарплату солдатам месяцами не платят — это как? Небось деньги в каких-нибудь банках прокручивают.

— Ой, калина кудрявая, белые цветы,

ой, калина кудрявая, что взгруснула ты... — затянет кто-нибудь жалостную народную песню, устав от безвыходных разговоров, и все дружно подтягивают.

— Жаль Семёна Нинка увезла, — сетует Вера Петровна, — как душевно на гитаре играл!

— Ничего, даст Б-г приедет в отпуск, всё ж таки парень его здесь.

Живут в «чистилище» в складчину, плюс кто что с собой из дома привезёт то же в общий котёл идёт. А как же иначе? В одиночку здесь не выстоять. Да и мозгами лучше совместно шевелить, а то когда один, так кроме слёз и дум о своём ребёнке ничего путного в голову не приходит. Вместе сочиняют письма политикам, чиновникам, журналистам и бизнесменам. Эта работа не прекращается никогда, потому что если не стучаться, то и не откроют. Помимо этой рутинной работы возникают время от времени и фантастические планы. Например, организовать всеросийскую забастовку или голодовку матерей с лозунгами против войны, но как это сделать в масштабе страны не знают.

— Только заикнись вслух — сразу дело пришьют и посадят, а то ещё лучше — в психушку упекут. Мы только тут такие смелые, меж собой сколько хошь говорить можем, а как только против власти открыто пойдёшь, такой заворот дадут...

— А что нам терять? Разве это жизнь, сидим тут как кроты, света белого не видим, а результатов — кот наплакал. А к кому радость придёт, так тому уж до других и дела нет, своим счастьем упивается. Покуда мы будем каждый для себя и о себе только думать, потуда нас и будут за скотов держать. Вот организовались мы здесь в маленьком коллективе, так душа отдыхает, как на праздник сюда еду.

— Это правда, горе нас сблизило, а радость разлучает. Почему так?

— Потому что веры ни во что нет, довели правители что страну, что людей до ручки.

— А чего ж ходим голосуем за них?! Сами и виноваты.

— Да кто ж за них голосует, теперь научились ловко всё подтасовывать. Не легитимные они. Пусть даже с учётом их подтасовок 60 процентов пришло на выборы. Пусть они себе из пришедших опять же 60 процентов приписали; умножь 0,6 на 0,6 — сколько получится? 0,36! Значит за них всего 36 процентов населения проголосовало!! А по-правде так может и меньше 25. Так кого они представляют?

Американцы вон грузинам помогли честные выборы организовать, так Шеварнадзе и 5-ти процентов не набрал! А раньше-то было больше 70-ти.

— Нам-то никто не поможет, Россия не Грузия. Я так думаю — мы надолго застряли.

Жалко, второй жизни-то на Земле не будет.

— А я слыхала, что в Сибири новый Мессия обьявился.

— Самозванец небось какой-нибудь!?

— Точно не скажу, но от верного человека знаю, что вроде как Христос второй раз на Землю пришёл и всех верных ему под своё крыло принимает. И не смотрит ни на возраст, ни на богатство, ни на национальность. Кто истинно в Христа уверовал — приезжай и живи.

— Сколько уж этих мессий было, да что-то жизнь лучше не стала.

— А всё ж таки расскажи.

— Соседка у меня узнала про это дело, решила съездить посмотреть. Съездила, потом каждый год два раза отпуск брала, там по месяцу жила, а теперь всё продаёт и туда насовсем перебираться решила.

— Во как, что ж там за мёд такой?

— А такой мёд, что люди одной дружной общиной живут, вот как мы здесь, только народу поболе. Да из разных стран люди. Рассказывала, что еврейка одна крещённая перебралась на постоянное жительство к детям в Америку, там ей пособие даже давали 500 долларов, так она не осталась, не понравилось, вернулась в Россию, продала свою квартиру да в это самое место в Сибирь подалась. Что ещё рассказывала... Что порядок там у них, мероприятия всевозможные. Сами всё выращивают, всё натуральное, экологически чистое, воздух и вода здоровые, кругом любовь и божья благодать!

— Прямо сказка какая-то.

— Сказка и есть. Нешто наших правителей дожидаться?

— Дырки от бублика от них дождёшься, либо похоронку на сына...

— А что, может и вправду в Сибирь податься? Что теряем-то? Хоть немного по-человечески пожить. Слушай, узнай адресок, пришли сюда.

— Ну, вы как знаете, а я пока моего сыночка не найду, хоть живого, хоть мёртвого, моё сердце здесь будет.

А ещё у обитателей «чистилища» появилась идея организовать антивоенный марш и пройти вместе с чеченскими женщинами по всей Чечне, а потом и по России. Мысль эту долго обсуждали и обмасливали, но к какому-нибудь приемлемому решению так и не пришли. Слишком уж много «но» было. Во-первых, участников должно быть значительное количество, чтоб нельзя было это событие замолчать или запретить, а многих как соберёшь, тут многолетняя кропотливая работа нужна, да ещё скрытная от властей: узнают — организаторам не сдобровать. Тут с каждым заинтересованным человеком индивидуально разговаривать надо. К чиновнику и журналисту не обратишься. А в Комитетах солдатских матерей у спецслужб наверняка осведомители есть, спецслужбы своего народа больше чужестранцев боятся. Во-вторых, где средства взять? Бизнесмены против власти выступать не захотят, они сами её вскормили. В-третих, кто возьмётся организовывать, если, после всех передряг, ни у кого уже сил душевных нет. Так и зависла идея в воздухе. А хорошая идея, всем почти нравилась.

Когда приезжих набиралось больше десяти, командование базы выделяло дополнительно вагончик-теплушку. Спасибо и на этом. А так старались просьбами не докучать.

В конце марта 2004 года на базе начался аврал, по слухам должен был залететь очень высокий чин, может даже сам президент, но точно этого, конечно, никто не знал, даже сам начальник базы, а может даже и командующий войсками. Всё чистилось, красилось, укреплялось. Вере Петровне было официально заявлено, что ей выписана какая-то награда от правительства, чтоб готовила краткую речь на три минуты.

— Пусть они эту награду себе в одно место засунут, — коротко резюмировала она своё нежелание участвовать в правительственном спектакле.

— Да ты что, Вер, надо пойти, плевать на них, с наградой всё же легче пробивать наши дела будет. А то сидим тут без движения, — уговаривали её.

— Я не знаю, зачем Вы здесь сидите, — отвечала Вера Петровна, — а я сижу потому, что нужной здесь себя чувствую. Своего сына навряд ли уж дождусь, так хоть другим помогу, а как почувствую, что зря небо копчу, так найду способ из жизни уйти или вот к новому Христу в Сибирь подамся. А учавствовать в их спектаклях не желаю.

Так и не пошла, хоть сам Министр Обороны приезжал. Медаль ей после в штабе передали. Выговаривать ничего не стали, просто сказали:

— Заберите Вашу медаль.

И на том спасибо.

Предатель

Мовлади спал плохо. Несколько разных снов приснилось ему ночью, он лежал в холодном поту, стараясь сбросить с себя тяжёлое состояние страха, и тут же засыпал снова. Сны не повторялись, но тема была одна — война.

В первом сне Мовлади — студент политехнического института — во время зачистки попал в фильтрационный лагерь. Его ни о чём не спрашивали, а просто били. Били с удовольствием по самым болезненным местам. Одни солдаты были в матерчатых масках, другие с открытыми свиноподобными рожами, раскрасневшимися, бледными, с расширенными от ужаса глазами, с закрытыми глазами. Желающих избивать его было так много, что они мешали друг другу, задние не давали размахнуться передним, передние загораживали Мовлади от задних. Чаще всего они попадали по своим, и постепенно они забыли о чеченце и стали драться друг с другом. Он лежал на бетонном полу, на него кто-то сваливался, потом поднимался, кто-то наступал сапогами на разные части тела... Потом, очевидно, он перевернулся на другой бок и начался другой сон: в том же фильтрационном лагере истошно кричал мужчина, сначала изрыгая проклятья на головы кафиров, а потом просто извлекая из лёгких один надрывный монотонный звук типа а-а-а-а...

Затем ему начала вторить женщина, только на более высокой ноте. Некоторое время их звуки сливались, обгоняя друг друга, потом мужской голос охрип и исчез, а женский становился всё тоньше и тоньше покуда тоже не растворился во времени и пространстве. Потом заскрипела и открылась железная дверь, и две пары грубых рук схватили и потащили Мовлади из камеры. В ярко освещённой комнате за прямоугольным столом уже сидело шестеро чеченцев разного возраста со связанными за спиной руками, связанными ногами и кровоточащими лицами.

— Значит так, вас здесь семеро — великолепная семёрка, — сказал капитан, пружинисто расхаживая вокруг стола. — По вашим словам никто о боевиках ничего не знает, все говорите, что не против советской власти, вот и хорошо! Тогда докажите, что вы не бандиты, идите служить к Кадырову в полицию. Там люди нужны. В противном случае мы вам не можем верить.

— Почему обязательно в полицию? — спросил один чеченец, — я учителем работал, какой из меня полицейский...

— А я инженером был, так что? — возразил капитан. — Ты, Сидоров кем был на гражданке? — обратился он к сержанту.

— Электриком в колхозе.

— Вот видите, а служит и ничего. Короче — кто не с нами, тот против нас.

После долгой паузы начали избивать чем попало: кулаками, кабелями, прутьями. Потом снова вопрос:

— Ну что, никто не надумал? Зря, всё равно ваш героизм некому будет оценить, от нас либо на тот свет, либо в полицию. Лучше быстрей соглашаться, целее останетесь.

Опять долгая пауза, передышка, допрашивающие вернулись возбужденные, от них несло перегаром.

— Значит так, время на молчанку закончилось, кто не согласный в полицию идти, для начала будет прощаться с языком, он вам всё равно больше не понадобится, да и чтобы лишнего не болтали.

И они давили на горло, приказывая высунуть язык, затем хватали конец его плоскогубцами и прибивали гвоздём к столу.

Сначала прибьём, потом отрезать будем, но лучше соглашаться быстрей, лучше быстрей соглашаться, — давил на психику капитан.

Когда очередь стала подходить к Мовлади, он заметался, замотал головой, чтобы разорвать липкую паутину сна и с трудом раскрыл глаза.

В доме было темно. Хотелось по малой нужде, но на дворе было холодно, и он решил потерпеть до утра. Однако нужда не давала покоя, он вертелся, вертелся, потом пересилил себя и сходил во двор. Кровать ещё сохраняла остатки тепла, и вскоре он снова погрузился в сон.

На этот раз ему представилась светлая комната с зарешёченным окном, большой письменный стол, за которым сидел кадыровец, а на самом углу, возле которого располагался стул Мовлади,  стояла чашка ароматно пахнущего чая и лежала конфета. Кадыровец много говорил: и что против силы не попрёшь, что жить хочется, что если бы он сам хоть на секунду верил, что можно освободиться от власти русских, то давно бы уж ушёл в партизаны.

— Они нас к горам, как к стене, припёрли, понимаешь ты это!? Мне что семью из-за высоких материй потерять что-ли... Даст Бог всё успокоится, тогда можно и удрапать в какую-нибудь другую страну, а сейчас куда дёрнешься.

— Так со своими же воевать придётся, — возражал Мовлади.

— А что прикажешь делать: либо ты, либо тебя. Здесь хоть шанс есть выжить, а там, в горах.... Давай, подписывай быстрей, что я тут тебя уговариваю, сам же согласился. А то опять в лагерь увезут, ещё не так отделают.

И как ни не хотелось Мовлади подписывать, он понял, что в нём нет сил сопротивляться судьбе, и взял ручку. Потом ему снились обрывки операций: вот они — группа, не смотрящих друг другу в глаза, в защитного цвета одеждах и высоких солдатских ботинках едут в бронетранспортёре, больно ударяет снизу жёсткое сиденье, холод проникает под ватную телогрейку и ноги трутся о зажатый между коленками «калашников»; вот сидит он на блокпосту ещё с одним чеченцем и пятью русскими, пьют самогонку, чай, болтают про довоенное время, когда все дружно жили; вот идут с зачисткой по селу, под тусклыми взглядами сельчан, которые уже потеряли счёт зачисткам, у которых уже давно забрано всё, что можно было забрать; вот передовой БТР, едущей на операцию механизированной колонны, подрывается на мине, из засады моджахеды обрушивают лавину огня, паника, каждый спасается, как может, горят машины; вот он с другими полицаями роет в лесу длинный ров, им не говорят для чего, но все всё понимают; вот через родственников приходит женщина и просит узнать про пропавшего мужа, везде, где она была, её отфутболивали, а он всё-таки служит в полиции...

Сон прервался неожиданно, он открыл глаза и увидел, что уже светло. Надо было собираться на службу. Опаздывать не следовало, всё-таки военное время.

Позвонить ему не могли — связь не работала; если он вовремя не появится, за ним могли прислать машину, но тогда будет нагоняй. Первым делом он побрился — бриться рекомендовали, потом одел новую форму. Форма была ему к лицу, но он с большим удовольствием променял бы её на гражданскую одежду. Ему шёл двадцать первый год, хотелось учиться, но судьба иначе распоряжалась его жизнью.

Он разогрел на балончиковом газу банку с армейской тушёнкой, чай, отрезал кусок пайкового хлеба и стал монотонно жевать, запивая чаем. Обедать он будет в комендантской столовке, а то, если поедут на операцию, и где-нибудь на природе сухим пайком, вином и теми продуктами, которыми разживутся наиболее шустрые коллеги у местных жителей. Сам он никогда не мародёрничал, но от предложенной еды не отказывался: во-первых, это могло насторожить, а во-вторых, не съел бы он, съел кто-нибудь другой или выбросили бы. Он понимал, что для большинства ограбленных местных жителей это было последней пищей, но он не мог ничего изменить, и просто затаился и терпел. Терпеть приходилось сильно, особенно на карательных операциях против мирного населения. Так и хотелось развернуть автомат на 180 градусов и полоснуть по своим. Но он знал, что за этим последует: его убьют, затем убьют всю семью, а дом сожгут. Так уже было несколько раз, и он старался учиться на чужих ошибках. Мысль о том, куда бы сплавить родителей с братом и сестрой не давала ему покоя. Даже то, что он служил в полиции не являлось надёжной защитой. Недавно один из их комендатуры был на задании, а какие-то пьяные спецназовцы, зарулившие в его село, наряду с другими убили его отца и изнасиловали жену. Когда же он попробовал найти концы, его завернули, посоветовав не искать правду и не дразнить гусей. Дом уже давно не был той крепостью, в которой чувствуешь себя спокойно, особенно когда рядом беспомощные близкие. Куда, куда их отправить? Лагеря для беженцев в Ингушетии закрывают; сведения приходящие от знакомых и родственников, перебравшихся в Россию, тоже неутешительные: живут впроголодь, местные власти и националисты, очевидно по указке органов, то и дело донимают, издеваются. На Украине и Белоруссии полегче, но туда попробуй доберись. Даже в Азербайджане власти, уступая нажиму России, совсем прижали беженцев. Лучше всего попасть в Грузию, а оттуда куда-нибудь за границу и просить убежища. Грузины хоть и христиане, но в массе оказались лучше всех. Сколько чеченцев перебралось в Грузию, а через неё на запад. И хотя грузины сами сильно голодали при Шеварнадзе, но беженцев не обижали, относились по-человечески.

Окольными путями Мовлади наводил справки о путях перехода в Азербайджан. Напрямую в Грузию через Тушетию и Панкийское ущелье перебраться уже было невозможно, поскольку русско-грузинская граница, ввиду напряжённых отношений между странами, охранялась сейчас особенно жёстко. До Азербайджана  рукой подать, но обилие войск и бесконечные блокпосты перекрывали кислород. Положение казалось безнадёжным, но выручил случай. Во время одной из операций, кадыровцев послали в подкрепление к взводу ГРУ. Искали базу моджахедов. Искали неделю безрезультатно, а в конце напоролись на засаду. Видно кто-то донёс моджахедам, они выследили, и ночью, сняв часовых, напали на лагерь, с трёх углов поливая из автоматов мечущихся солдат. Четвёртый угол они специально оставили пустым, чтобы ночью, не боясь попасть в своих, свободно стрелять туда на уровне пояса. Окружённые, лишённые в темноте возможности видеть, инстинктивно стали ориентироваться на слух и перемещаться туда, откуда не стреляли. Однако пули всё равно настигали их присогнутые фигуры. От страха Мовлади упал на землю. Как и все он двигался в направлении четвёртого угла. Только в отличие от других, которые торопились сделать это побыстрей и потому бежали полусогнувшись, Мовлади полз. Он двигался медленно, пули свистели над его головой, не задевая. Кто-то пробегал мимо, кто-то падал, как подкошенный, ничком в землю, кто-то стонал, кто-то кричал «Аллаху Акбар», а он всё полз и полз, почти не поднимая головы, волоча за собой ставший такой тяжёлой обузой автомат. Он не мог сказать сколько прошло времени — может пять, может двадцать минут, но сначала стихла ответная стрельба, а потом и вообще наступила тишина. Мовлади оттёр пот и присел на четвереньки. Он ещё не верил, что остался жив. Надо было что-то предпринимать: моджахеды могли пройтись по кустам и, обнаружив его, непременно бы пристрелили. Не долго думая, он перебросил автомат через плечо и полез на первое попавшееся дерево. Лазить в детстве по деревьям ему приходилось часто, и эта сноровка сейчас пригодилась как нельзя кстати. Сначала слышались одиночные выстрелы — видно добивали раненых, но через нескольких минут внизу замелькали лучи фонариков,  послышались приглушённые, возбуждённые голоса и родная речь. Моджахеды прочёсывали округу на всякий случай. Они радовались удачно проведённой операции и трофеям, и им в голову не приходило, что кто-то может остаться невредим и сидеть на дереве. Впрочем ночью это было не так легко разглядеть. Почти час, после того, как всё стихло, Мовлади ещё на всякий случай не слезал. Он понимал, что моджахеды давно ушли, что ночь спасала их от погони, но страх так глубоко вошёл в его душу, что он боялся двинуться. Наконец, когда тьма чуть расступилась, он слез с дерева и направился к лагерю. Оказалось, что он отполз от лагеря всего метров 150-200.

В слабом свете луны он различал отдельные трупы, нагибался, прислушиваясь к дыханию, но дыхания ни у кого не было. Пока он, как привидение, бродил по лагерю, немного рассвело, и он уже вполне отчётливо представил себе картину произошедшего. Все были убиты: кто пулями, кто для верности доколот штыком. Мовлади на всякий случай решил собрать все документы. Медленно, обходя один труп за другим, он вытаскивал из карманов документы, деньги, золотые побрякушки, очевидно отнятые во время зачисток, и складывал их в подобранный рюкзак. Потом он бросил туда же несколько дополнительных рожков для автомата, пару пистолетов, немного продуктов, вывалившихся из разорванных картонных коробок и несколько фляг с водой.  Пока он собирал документы, он понял что троих начальников операции — капитана, старшего лейтенанта и лейтенанта — моджахеды увели с собой, потому что трупов их он так и не обнаружил. Он сориентировался по чуть показавшемуся солнцу, сделал несколько шагов, как вдруг услышал стон. Остановился, прислушался, стон повторился. Мовлади пошёл на стон и в близлежащих кустах наткнулся на капитана. Капитан лежал, свернувшись калачиком. Мовлади сбросил рюкзак и вытащил капитана на свет. И лицо и руки капитана были в крови. Судя по многочисленным осколочным ранениям его оглушило и ранило при взрыве гранаты. Как он оказался в кустах трудно было понять: может инстинктивно пробежал несколько десятков метров, а потом потерял сознание, а может взрыв настиг его в пути и взрывная волна отбросила в кусты. Мовлади переместился чуть в направлении лагеря и увидел небольшую воронку. Всё правильно: когда начался обстрел и капитан побежал, брошенная граната ранила его и оглушила. Ранения были многочисленные, но не глубокие, потому что крови капитан потерял немного. Надо было что-то делать. Мовлади подобрал кусок брезента, проделал в нём ножом несколько дырок, привязал верёвки — получилось нечто вроде волокуши.

Капитан лежал без сознания, ничего не видя и не слыша. И тогда Мовлади пришла в голову мысль: собрать и спрятать в каком-нибудь укромном месте всё более менее ценное. Мысль о том, что рано или поздно он уйдёт к моджахедам, сидела в его подкорке; и тогда ему могло потребоваться и оружие, и одежда, и продукты, ведь пока доберёшься потом до своих могло пройти немало времени. А то, что убитые могли остаться без оружия, одежды и продуктов, спишется на моджахедов. Он побродил в окрестности полукилометра и нашёл небольшое углубление в скале, которое можно было бы завалить камнями, прежде всего, чтобы звери не лезли к продуктам. Собственно свежих продуктов с собой практически не брали: в основном использовали консервы и запечатанные упаковки. Сначала Мовлади отнёс в укрытие несколько исправных автоматов и пистолетов, несколько ножей и гранат, потом рюкзаки, куртки, спальники, продукты, запасы питьевой воды,  посуду, стащил с нескольких покойников подходяшего размера сапоги и ботинки, а также прочую другую мелочь. Одним словом затоварился. Укрытие он завалил двойным слоем камней и сделал в двадцати метрах выше опознавательные знаки. Капитан всё ещё был в отключке, словно забылся тяжёлым сном и лишь изредка глухо постанывал.

Мовлади положил на брезент бредящего капитана, накрыл его чьей-то шинелью и, впрягшись, как бурлак, потащил. Кусты и камни мешали двигаться, приходилось то и дело менять путь, но они не мешали думать, а подумать было о чём. Он один, не считая раненного капитана, остался в живых, да ещё целым и невредимым. Наверняка моджахеды увели с собой двух лейтенантов ГРУ, тела которых он не обнаружил в разгромленном лагере. Значит было ещё двое в живых. Но эти долго не протянут, с них вытянут нужные сведения и прикончат, ибо русские практически не меняют пленных, бросая их на произвол судьбы, а враг, даже пленный, учитывая кочевую жизнь моджахедов, — большая обуза. Вот и выходит, что раненный капитан теперь оставался единственным его свидетелем, и от его жизни могла зависеть жизнь Мовлади. С другой стороны, Мовлади мог его прикончить, а потом привести оперативников, которые будут разбираться в ситуации, к месту разгрома. Только полный идиот не смог бы понять в чём дело. Но война и представляла собой тот крайний случай идиотизма и циничности, когда возможен был любой вариант, а Мовлади хотел жить, он не хотел полагаться на случай, на чей-то добрый или дурной характер, на авось. И он тащил этого капитана, не из гуманных соображений, не из человеколюбия, оно уже давно было выжжено из его души тысячами смертей соотечественников, разрушенными городами и сёлами, он тащил его как свидетеля своей непричастности к разгрому отряда. Пот заливал лицо, то и дело приходилось останавливаться, поправлять съезжавшего с брезента капитана, давать ему пить. К вечеру он одолел всего с десяток километров. Он знал приблизительное расположение блокпостов и сёл, где есть комендатуры. Ночью спал, как убитый, а с рассвета впрягся снова. Связь с разгромленным отрядом прервалась, и Мовлади не знал успели ли начальники связаться с базой или нет. Совершенно точно, что их уже ищут, потому что невыход на связь в течение определённого времени означает ЧП. Он слышал звук вертолётов невдалеке от линии своего движения, и это было не случайно. Отряд, очевидно, искали в районе последнего сеанса связи. Но после всякого сеанса связи, отряд, опасаясь радиоперехвата, всегда отходил в сторону. Однако разглядеть с высоты в зелёнке несколько десятков трупов было трудно.

К полудню обессилевший, он вытащил капитана на дорогу. Дорога давала шанс встречи с людьми. Опасность быть обнаруженным не тем, кем нужно, увеличилась, но подступившее от усталости безразличие убавляло бдительность. В конце концов вероятность нарваться на моджахедов на открытой дороге представлялась небольшой, а именно их он боялся больше всего, потому что для них сейчас он был врагом. Скорее всего могли попасться какие-нибудь местные жители или русские.

Тащить стало легче.

Из-за войны, из-за того, что большинство автомобилей разбито или уничтожено, из-за отсутствия и дороговизны бензина, просто из-за обычного страха люди старались без лишней надобности не появляться на дорогах. Поэтому дорога оставалась пустынной. Мовлади не знал в какую сторону село или блок-пост окажутся ближе, поэтому он решил двигаться так, чтобы солнце не слепило глаза. Только к вечеру он услышал знакомый звук БТРов и с облегчением вздохнул, ибо меньше всего хотел сейчас встречаться с моджахедами. Действительно, это ехала посланная на поиски команда. Ему поверили безоговорочно, взяли на борт спасённого капитана и попросили Мовлади проводить их к месту гибели отряда. Быстро доехали до того участка, где Мовлади вышел на дорогу, дальше в темноте идти не имело смысла. Отправились в лес как только занялся рассвет. Налегке напрямик путь занял всего несколько часов. Несли только оружие и носилки. Волоча капитана, Мовлади не забывал время от времени обламывать свежие ветки кустов, и теперь эти ветки, чуть подсохнув и выделяясь из массы сочной зелени, служили неплохими ориентирами. А кроме того помогал отыскивать дорогу след от волокуши. Представшая перед поисковиками и Мовлади картина была не из приятных: во-первых, обоняние раздражал тошнотворный запах, исходящий от покойников, которые пролежали тут почти трое суток, а во-вторых, тела некоторых солдат и полицейских были растерзаны. Видно запах и голод привлёк диких животных. Работали в перчатках, заворачивали трупы в брезент, привязывали к срубленной палке или клали на носилки, ругали на чём свет стоит моджахедов, укравших у покойников одежду. Двигались с частыми привалами, выставив охрану по всем направлениям.

Особист подробно и доброжелательно допрашивал Мовлади, попросил его написать подробный раппорт о происшедшем и по секрету сообщил, что полковник, командир бригады ГРУ ходатайствует о присвоении его к награде и очередному званию. Как понял Мовлади больше всего ему ставили в заслугу, что он вытащил на себе капитана. Капитан уже пришёл в себя и подтвердил всё, о чём рассказывал Мовлади. Через пару недель вручили орден. Капитана не наказали, потому что он итак серьёзно пострадал. Его оставили в бригаде, только перевели с оперативной работы на штабную, канцелярскую.

Однажды под вечер возле дома Мовлади раздался шум моторов, заскрежетали тормоза. Мовлади напрягся, но, увидев входящего улыбающегося капитана, расслабился. Капитан притащил водку, закуску и вывалил всё это прямо на стол.

— Ну что, надо отметить моё возвращение с того света?!

— Можно и отметить, — уже догадываясь в чём дело, ответил Мовлади.

— Ну, раз так, я тогда ребят отпущу, мы с тобой вдвоём посидим, а потом они за мной приедут, заберут.

Капитан был действительно благодарен ему, называл его своим братом, пили на брудершафт.

Мовлади видел, что капитан искренен с ним, но не мог переступить через себя и ответить взаимностью. Он говорил медленно, осторожно, взвешивая каждое слово. Жизнь научила его не расслабляться и не болтать ничего лишнего, ничего, что при других обстоятельствах могло быть истолковано иначе. Капитан же принимал его сдержанность и осторожность за скромность. Капитан рассказывал о себе, жене двух детях, стариках родителях. Он был родом из небольшого уральского городка под Челябинском.

— В городке скука, пьянство, делать абсолютно нечего. На окраине два лагеря, многие после отсидки оставались на постоянку, привыкали к месту. А кое-кто и обратно возвращался, говорили, что в лагере жизнь интересней. Совершат какое-либо незначительное преступление и ать-два за другую сторону забора. Мы, мальчишки и девчонки, любили бегать смотреть, как заключённых водят строем с конвоем и собаками. Я когда после школы в военное училище поступил, знаешь как мне завидовали! Красиво, форма, девки на форму слабы, опять же мир можно посмотреть. Послушай, родители просили привезти тебя в гости, поедешь?

— Не знаю даже, — неуверенно начал Мовлади, — опасно, вы же сами знаете, как в России к чеченцам относятся.

— Это правда, знаешь, я когда в отпуск поеду, тебя с собой возьму, со мной никто не тронет.

Потом они долго говорили про войну, про то кто что от неё имеет. Мовлади пил понемногу, стараясь оставаться в полном сознании, больше слушая, давая капитану выговориться. Капитан же, напротив, пил легко, был открыт и разговорчив. Их беседа напоминала разговор двух случайных спутников в купе поезда, когда говоришь такое, что при иных обстоятельствах ни за что бы и никому не сказал.

— Ну, чё, чё мне для тебя хорошего сделать, ты ж меня всё-таки от смерти спас, — не успокаивался капитан.

— Да ничего не надо, товарищ капитан. Войну остановить вы не в силах, а остальное всё мелочи.

— Нет, ты всё-таки подумай, я не хочу быть неблагодарным. Золотые горы не обещаю, но, что в моих силах, сделаю.

И тут Мовлади осенила мысль. Сначала он даже испугался её, а потом всё же осмелился:

— Знаете, товарищ капитан, если можете, помогите родителей и брата с сестрой  спасти, а то рано или поздно всё равно погибнут: или партизаны из-за меня всю семью перебьют, или же наши при очередной бомбёжке по ошибке долбанут. У нас знакомые в Грузии есть, вот бы их туда отправить. Пропуск какой-нибудь им сделать...

— А если к моим старикам в Россию? — предложил капитан.

— Спасибо, конечно, но сами подумайте, потом вашим же свои власти житья не дадут; и моим, и вашим плохо будет.

— Да, ты прав, — признался капитан, — народ обозлённый, виноватых на стороне ищет. Ладно, попробую твоим пропуска хорошие сделать. Только знаешь, пропуска пропусками, а жизнь жизнью: война есть война, пока в районе нашем комендатуры будут, тут я — хозяин, если что — помогу, а в другом районе свои умники, скажут, что им наши пропуска — не указ, твои им перечить не смогут. Беспредел. Лучше я их сам до азербайджанской границы довезу, благо здесь не так далеко.

Мовлади думал, что капитан пообещал по пьяной лавочке, да и забудет. Однако через две недели капитан вызвал его к себе и заговорщицким тоном сообщил, что всё готово.

— Вы серьёзно? — удивился Мовлади.

— Ты чего? — в свою очередь удивился капитан. — Мы ж договорились...

— Я думал вы так, по пьяному делу...

— Водка водкой, а честь честью. Вот глянь, проверь всё ли правильно написано?

В пропусках значилось, что отец, его супруга и двое детей едут в отпуск к родным в Грузию, в село Матани через Айзербайджан, что просьба ко всем постам пропускать их без промедления и проверок и оказывать посильное содействие. Штамп бригады ГРУ, подпись полковника.

— Здорово, — обрадовался Мовлади.

— Сам начальник подписал, пришлось его угостить как следует. Я бы и сам мог всё сделать, да не солидно получится: сам подписал и сам же сопровождаю... Так что готовьтесь давайте, в воскресенье я выходной. Только так: чтоб ни одна собака не знала. Рано утром, часа в четыре будьте за окраиной села, я на БТРе подъеду. Вещей много пусть не берут.

— Да у нас много-то и нет.

— Ну, тем лучше. И документы пусть не забудут. А пропуска эти у меня пока полежат, целее будут. Как до азербайджанской стороны их доведу, там и отдам.

Собирать и вправду было нечего. За десять лет войны всё в доме разграблено, всё, что припрятывалось — пошло на всевозможные выкупы. Для объяснения односельчанам придумали версию, что попробуют проникнуть в Ингушетию. Этому никто завидовать не будет, потому что вернувшиеся оттуда рассказывали, что там не слаще, а дорога туда опасная. Родители не хотели уезжать. Их не столько держал дом и село, сколько останавливал страх неизведанного.

— Вы что не понимаете, что нас всех здесь перебьют. Не русские, так свои. Или вы хотите, чтоб я всю жизнь в полицаях ходил?! Я всё равно к моджахедам уйду! — кричал Мовлади, — Хоть детей спасём. Марьям уже 15 лет, это чудо, что её до сих пор не изнасиловали! Да у меня такого случая больше не будет!!

Все плакали.

Когда они вышли в предрассветной мгле на окраину села, БТР уже стоял там с выключенным мотором и потушенными фарами. Мовлади думал, что он поедет вместе с ними, но капитан остановил его:

— Тебе не надо. Водитель — дембель, ему через пару месяцев домой, не проболтается. Я сказал ему, что это секретная операция. Скажи своим по-чеченски, чтоб рот не раскрывали, никаких вопросов не задавали, ехали молча, ни одного слова. Молчанье — золото. Все документы — мне.

Ещё дома Мовлади договорился, что если всё закончится хорошо, то отец передаст ему через капитана соответствующую записку, а если плохо, то другую, нейтрального содержания. Обе были зарание написаны и положены в разные карманы. БТР выпустил облако газа и на малых оборотах потихоньку стал удаляться от села, пока не превратился в почти неслышную и еле видную точку. И чем дальше он уезжал, тем меньше страха оставалось в сердце Мовлади. На следующий день капитал передал ему записку от отца, в которой помимо сообщения, что всё хорошо, была приписка «капитан дал десять тысяч рублей». Мовлади от души поблагодарил капитана.

— Всё, брат, мы квиты. Я айзербайджанцам сказал, что это наши люди, чтоб дали зеленый свет. А там, как Бог поможет...

Теперь Мовлади знал, что ему надо делать. Прежде всего он раздобыл карту республики, стал её досконально изучать. Живо, но осторожно интересовался информацией, где могут быть моджахеды. Сведения собирались противоречивые: местные жители утверждали одно, оперативники — другое. Скорее всего не следовало полагаться ни на тех, ни на других. Оставалось просто уйти, а там уж ориентироваться по ходу дела. Конечно, хотелось уйти громко хлопнув дверью: устроить какой-нибудь взрыв или пустить под откос эшелон с техникой, но он не имел взрывчатки, и не умел этого делать. Кроме того хотелось уйти так, чтобы капитан не знал, что он уходит. Хоть капитан пришёл на его землю, враг его народа, но чувство благодарности за семью заставляло Мовлади искать альтернативный путь побега. И снова случай сам нашёл его. Тот дембель, который вместе с капитаном отвозил семью Мовлади к азербайджанской границе, как-то подошёл к нему, отозвал в сторону и заговорщицким голосом заявил:

— Слышь, чурек, ты меня помнишь, я твоих отвозил. Знаю я какая это секретная миссия. Капитан бабки срубил. Ты это... мне тоже должен, я что за так возил что ли... Мне через неделю уезжать на Родину, мне щас деньги во как нужны. — И он приставил ладонь к горлу.

Мовлади опустил глаза и молчал. Он не знал, что сказать.

— Чего молчишь? Смотри, а то я могу стукнуть куда следует, — пригрозил дембель.

Мовлади сразу понял, что ему надо будет делать, поэтому заранее решив согласиться на любые условия, он всё же для приличия и достоверности спросил:

— Сколько?

— Две штуки.

— Рублей?

— Ты что, дурак?! Баксов.

— У меня таких денег нет.

— А ты поищи, у знакомых одолжи, потом отдашь. Лучше не базарь. Потом сам пожалеешь.

— Штуку, — как бы сдался Мовлади, — только мне нужно время.

— Ладно, когда? А то ведь мне уезжать скоро.

— На следующей неделе.

— Ну, смотри, если что — я тебя из под земли достану! И не посмотрю, что у тебя орден.

Ни штуки, ни полштуки, ни даже ста долларов у Мовлади не валялось, достать он их не мог и не собирался.

— Сможешь сделать так, чтоб мы на один блок-пост попали? — спросил он у дембеля через день.

— Это зачем? — насторожился тот.

— У меня денег не хватает, а человек один обещал дать недостающее, если его левый груз пропустим.

— Оружие? — всё также настороженно проговорил дембель.

— Да нет, — успокоил его Мовлади, — бензин.

— Ну, это х...я, — согласился дембель.

Накануне назначенного дня Мовлади заглянул к любимой тётке и тихо предупредил:

— Если со мной что случится, не переживайте. Всё нормально. Можете пользоваться нашим домом, ключи лежат под доской у крыльца. Я, если что, со временем дам о себе знать.

— Уходишь... — догадалась тётка.

— Посмотрим, — уклончиво ответил он.

Их было четверо на блок-посту: он и трое русских, последнее время комплектовали наряд с представителем местной милиции. Старшим — дембель. Второй русский тоже собирался демобилизовываться, а третим был молодой дед.

— Принёс? — сразу же спросил дембель.

— Принёс, — ответил Мовлади, доставая из мешка бутыль самогона.

— Я тебя про деньги, б...ь, а он мне самогон. Этого добра у нас и без тебя взято.

— Так сегодня же левый мужик поедет, половину отдаст, а завтра я остальное донесу. Не тащить же с собой деньги на блок-пост.

— Ладно, — предчувствуя лёгкую наживу, смилоствился дембель.

Обороты набирали потихоньку. Молодому деду и Мовлади наливали вполовину, надо было, чтоб кто-то и стерёг.

— Мы с тобой своё отпахали, — говорил дембель другому, — пускай чурек с молодым теперь пашут.

— Да, — отвечал второй, — мы проливали за Родину кровь, и Родина нас отблагодарила. — При этом он вывернул карман брюк и из него выпала золотая цепочка. Стараясь не потерять равновесия, второй дембель склонился набок, подобрал цепочку и сунул её обратно в карман. — Это не считается, это боевой трофей. — И, обратясь к Мовлади, спросил:

— Слышь, а сколько тебе в полиции платят?

Мовлади ответил.

— Не х...я себе! А как же вы живёте? Паёк-то хоть дают?

— Дают, — ответил Мовлади.

После вечернего сеанса связи дембель нетерпеливо спросил:

— Ну, и где твой бензинщик?

Да вот уж скоро должен быть, он же не может днём светиться ехать...

— Ох, б...ь, как же мне надоела эта война, —  неожиданно взвыл дембель, сплю и вижу свой дом, девок уж небось никого не узнаю. Скучаю по тёлкам. Здесь уже и трахнуть некого.

— Десять лет кондоё..мся, а толку никакого, — вторил ему другой дембель.

— Кинуть бы какую-нибудь атомную бомбу и все дела, — вставил свои пять копеек молодой дед.

Они словно не замечали Мовлади. Говорили так, как думали.

«Щас, щас, щас ...», — сдерживал себя Мовлади. Он и сам не знал, чего он ждал. Наверное, чтоб давление подняло температуру до точки кипения.

— Уже девять, долго мне ещё ждать? — раскрывая секрет, пьяно закричал дембель.

Мовлади молчал.

— А чего он тебе? — поинтересовался второй дембель.

— Он знает чего. А то мы его сейчас втроём вые...м.

При этих словах Мовлади нажал на гашетку. Всё было кончено в одну минуту. На всякий случай, не подходя близко, он выпустил ещё одну очередь. В тускловатом свете бензинового фонаря три фигуры казались спящими. Мовлади не долго вглядывался в эту картину, надо было торопиться. Первым делом он прикрепил заранее написанную корявым почерком записку, могущую по его мысли запутать след: «Разбирайтесь с вашими шакалами, а со своим мы сами разберёмся».

Затем, оттащив всё более менее ценное в заранее подготовленный тайник, и взяв неопровержимые доказательства своего поступка, инсценировал нападение на блок-пост и для пущей убедительности даже бросил внутрь его гранату.

Начинал накрапывать мелкий дождь.

«Посильней бы!», — мысленно попросил Бога Мовлади. Для отрыва от преследования, у него была впереди ночь. Он шёл к прежнему тайнику, по направлению к тому месту, где когда-то был разбит их отряд, откуда он тащил капитана. И, если бы полил сильный дождь, ему бы не пришлось, заметая следы, идти ночью по холодной реке.

Молчаливый баянист

Несмотря на то, что война в Чечне шла уже десятый год, конца ей не было видно. Все города стояли в мёртвых развалинах, в сёлах жизнь еле теплилась. Военные, беспрекословно подчиняясь приказам сверху, делали свою чёрную работу: убивали людей, разрушали всё созданное многолетним трудом, портили природу. Впрочем, та часть природы, которая в былые годы подвергалась окультуриванию, теперь возвращалась к своему первобытному состоянию: поля зарастали травой, лес — кустарником, в реках и озёрах увеличивалось поголовье рыбы. Хуже жилось лесным животным, то и дело подрывавшимся на замаскированных минах-ловушках. К погоде война имела отношение весьма косвенное: те выстрелы и взрывы, которые происходили в воздушном слое, не превышающем 20 метров в высоту, не могли существенно повлиять на направление ветров, солнце, облачность или дождь. Так бывает в море: узенькая полоска прибрежной воды баламутится купающимися и волнами, а в 50 метрах от берега вода уже чистая и спокойней.

Но людские судьбы и души, попавшие в водоворот страшных событий, в тот тонкий приземный слой, в котором исключительно по воле человека творится всё мыслимое и немыслимое добро и зло, они, эти души и судьбы, все без исключения остаются искалеченными, и на долгие годы и поколения тянется незримый след, оставленный войной.

Война никого не сделала лучше, никому не принесла счастья — ни убитым, ни оставшимся в живых, ни ограбленным, ни ограбившим. Дети ограбленных и убитых будут мстить, дети ограбивших и нажившихся на войне, получившие лёгкую, не заработанную добычу, пустят всё по ветру или скурвятся от безделья и скуки, как это не раз случалось в мировой истории. К сожалению, осмысление глобальных событий народными массами происходит позже, а пока социальные катаклизмы, как тектонические сдвиги, меняют природу общественной жизни, никто не слышит пророков в своём отечестве, никому нет дела до маленького человека, который, обезумевший от кипящих в обществе страстей, на свой страх, риск и разумение пытается приспособиться к быстро меняющемуся потоку событий.

Баянист появился на веденовском рынке внезапно: в один прекрасный день люди, идущие продавать и покупать, увидели его, сидящим на деревянном ящике у ворот и наигрывающим знакомые с детства народные мелодии. Рядом с баянистом, по обеим сторонам лежали костыли. Одна нога его была искривлена и неестественно вытянута, другая оканчивалась культёй. Лицо музыканта украшали шрамы, заросшие волосами, и идущая наискось через всё лицо чёрная повязка, закрывающая отсутсвующий глаз. Издалека он походил на пирата, которому не хватало лишь серьги в ухе. Однако, вставлять её было не во что, ибо оба уха выглядели обжёванными.

Кто-то очень жестокий сильно поработал над эим человеком, а заодно и потушил свет в его единственном оставшемся глазе. Взгляд музыканта отдавал мертвечиной, но мелодия была живой, а это значило, что сердце его ещё не умерло. Музыкант напоминал пень, оставшийся от срубленного дерева, из которого жизнь стремилась наружу в виде тонких, живых, зелёных веточек.

Народ, который уже выплакал все слёзы, вдруг почувствовал, что они снова образуются и, независимо от желаний людей, сами катятся по щекам.

Баянист играл с перерывами, чтобы перекусить, зайти за угол или просто покемарить. Он дремал не снимая баяна с колен, единственный глаз закрывался, руки бессильно повисали. Даже во время сна большинство проходящих что-нибудь да оставляло в его ведёрке: то мелкую монетку, то кусок хлеба, то какой-нибудь фрукт... И хотя почти все люди были нищими, как церковные крысы, но им нужны были его песни, и они не забывали отблагодарить музыканта, даже если и проходили мимо не в первый раз. Проснувшись он собирал монетки и перекладывал их во внутренний карман, закусывал яблоком или помидором и продолжал играть.

Звали музыканта Магомед. Его вспомнил кто-то из знакомых. И хотя ему было где-то около сорока, но выглядел он на все шестьдесят. До войны он играл на свадьбах и поминках. Работы хватало, и жил он неплохо. Все песни в основном делились на два разряда: медленные и грустные, отражающие невесёлую историю чеченского народа, и азартные, быстрые, как горячая чеченская натура.

На рынке Магомед играл только грустные мелодии. Шла война на уничтожение чеченского народа, и весёлые мелодии просто не приходили ему в голову.

— Спел бы, — просили некоторые, — а то всё только играешь.

Магомед отмалчивался.

— Чего молчишь, — спрашивали они, — ты что слов не знаешь?

Когда очень уж доставали, Магомед широко раскрывал рот, показывая обрубок языка и выбитые зубы, и люди, потупив голову, молча отходили.

Все его «красоты» появились после фильтрационного лагеря в Чернокозово, из-за того, что старший сын его подался к моджахедам, а сам он отказался идти служить в местную полицию. Он старался не вспоминать о произошедшем и только благодарил Аллаха и свою семью за то, что вообще остался жив. Родные упорно искали его, после того, как он был похищен российскими спецназовцами в чёрных масках. А когда нашли, собрали денег на выкуп. В начале войны такое ещё случалось, потом же, когда людей обобрали до нитки, надежд на освобождение почти не оставалось.

Денег и продуктов, которые Магомед зарабатывал за день, по нынешним временам хватало для существования его семьи. Именно на существование, а не на жизнь, но и это было не так уж мало. Другие — с руками и ногами , если только не шли в услужение к окупационным властям, влачили куда более жалкое существование.

Большую часть года на Магомед носил чёрный пиджак и линялые джинсы, в жаркие дни он сидел в майке и соломенной шляпе, в холодные — в телогрейке. Иногда люди спрашивали у него слова той или иной песни, и тогда он откладывал баян, доставал небольшой блокнот, огрызок карандаша и писал слова песни. Время от времени его, как и в прежние времена, стали приглашать домой, только больше уже на похороны и поминки. Он не выставлял никаких условий, просто шёл куда звали и играл, пока все не расходились. Давали — брал, не давали — тоже был рад, что помог людям в трудную минуту.

Нередко на рынок заходили полицейские или федералы. И тогда, по их просьбе, он играл «Калинку», цыганщину, «Подмосковные вечера», «Ямщик не гони лошадей»... И они тоже клали чего-нибудь в ведёрко Магомеда. Правда, пару раз схулиганили по пьяному делу: один раз федерал положил в ведро гранату, как потом оказалось без взрывателя, а другой раз местный полицейский пытался взять у Магомеда баян, чтобы поиграть, но Магомед не давал, и тогда тот ударил по баяну автоматом, порвал меха. Потом Магомед долго искал материал, клеил, но качество звучания непоправимо ухудшилось. С этого дня Магомед начал копить деньги на новый баян.

А ещё он подружился с одинадцатилетним мальчиком, вместе с бабушкой продававшем на рынке овощи. Мальчик, которого звали Саламбек, часто уходил от бабушки, подолгу стоял возле Магомеда и смотрел на его руки, как он играет. Саламбек выглядел лет на восемь, практически нигде не учился и грамоты не знал. Почти все школы были разбиты, учителя кто в моджахедах, кто в фильтрационных лагерях, да и родители боялись отпускать детей из дому. Нередко случалось, что школьников, особенно старших, забирали прямо из школ и увозили в неизвестном направлении.

Видя интерес мальчика к музыке, Магомед пытался писать Саламбеку объяснения, как играть, в блокноте, но тот не понимал и бегал каждый раз к бабушке читать написанное. Тогда Магомед нашёл ещё один деревянный ящик, усадил Саламбека рядом с собой, то и дело передавал ему баян и показывал, как играть. Мальчик оказался очень музыкальным, упорным, и всё схватывал на лету. Магомеду очень нравилось с ним заниматься, и дни пролетали с быстро. Мальчик тоже тянулся к Магомеду. Родители его погибли при обстреле, и он жил с бабушкой. Бабушка продавала укроп, лук, морковь, редиску... — всё, что могла вырастить на своём огороде. Пенсию давали такую маленькую и так нерегулярно, что серьёзно на неё рассчитывать было нельзя. Однако вместе с рыночной выручкой кое-как перебивались. Оттого Саламбек и выглядел таким худым и маленьким.

Магомед жил с родителями, с отцом — ветераном войны  и больной матерью. Жену с младшими детьми он ещё давно отправил в Ингушетию, подальше от бомб и беспредела, в палаточные лагеря, а сам остался с родителями. Сведений от старшего сына почти не было. От жены с оказией доходили скупые сведения о том, что покоя спецслужбы не дают и в Ингушетии, что дети болеют, голодают, мерзнут, а посылки от международных благотворительных организаций до них почти не доходят, разворовываются по пути. Но если б даже Магомед имел деньги, он не смог бы им их передать. А на новый баян он копил, а когда накопил, то договорился с одним местным мунафиком служащим в полиции, который раздобыл баян у русских за 50 долларов. Магомед сразу понял, что баян краденый, по имени и фамилии хозяина, написанными ручкой между мехами. Где он сейчас этот Мусса Газаев? Воюет за Родину или лежит в сырой земле? Ясно только, что не служит врагам, а то бы ни за что не расстался с баяном.

Старый баян он подарил мальчику, и теперь тот учился играть ещё и дома.

В тот день, когда несколько снарядов упало на территорию рынка, они, как обычно, сидели у ворот и играли. Сразу же после первых выстрелов мальчик хотел побежать к бабушке, но Магомед, к счастью, удержал его. И правильно сделал, потому что артиллерия выпустила ещё несколько снарядов по рынку. Бабушка лежала на спине, в луже крови, запрокинув назад голову и сжимая в руках морковку.

Саламбек бросился ей на грудь, пытался поднять её, кричал: «Баба! Баба!!». Магомед еле оттащил его от трупа, прижал к себе, гладил по голове. Он прикрыл свой единственный глаз, губы его шевелились, произнося какую-то молитву.

Магомед взял мальчика к себе. С помощью родителей он учил его грамоте, так что вскоре Саламбек уже знал весь алфавит и начал по слогам читать. Всё свободное время они писали, читали и играли на баянах. Постепенно Саламбек стал удачно подыгрывать Магомеду, и тот начал брать его с собой повсюду. Двоим давали больше, да и веселей было. На одной из свадеб местного мунафика тот, изрядно выпив, спросил Магомеда:

— Сколько твоему парнишке лет?

— Девять, — написал на бумажке Магомед, — а что?

— А то, что говорили мне спецназовцы, что дан им негласный указ о задержании всех подозрительных личностей начиная с 10 лет. А к вам любой прицепиться может, хОдите всюду, может информацию какую для бандитов собираете.

Тогда Магомед не предал этим словам большого значения, но когда, спустя какое-то время, патруль, проходящий через рынок, вновь осведомился о возрасте мальчика, он испугался. Он написал на бумажке — девять.

— А вот мы щас проверим, — засмеялся старший патруля, сними-ка парень штаны.

Убедившись, что волос вокруг члена нет, они разрешили одеться.

— Ладно, и вправду маленький ещё.

Магомед понял, что долго так длиться не может, что когда-нибудь кто-нибудь прицепится к парню, и тогда уже будет поздно. И он решил готовить Саламбека к взрослой жизни. Магомед объяснил ему, как поступать в тех или иных критических ситуациях, чего ждать, на что надеятся. Когда-то он занимался каратэ и даже выступал на республиканских соревнованиях. По нескольку раз в день Магомед заставлял мальчика бегать, после бега, во дворе дома он показывал ему разные упражнения и приёмы. Приёмы отрабатывали многократно и тщательно. Конечно, Магомед не мог в полной мере показать удары и блоки ногами, но суть мальчик схватывал. А еще Магомед сделал тренажёры: перекладину для подтягивания из обрезка трубы, грушу из брезента и песка для отработки ударов руками, столб с прибитой к нему резиновой покрышкой от колеса для ударов ногами. А кроме того сделал нунчаки — специальные палочки на капроновом шнуре для защиты от более сильного или вооружённого ножом противника. К сожалению, Магомед не мог заняться с Саламбеком спаррингом, поэтому он предложил позвать кого-нибудь из соседских мальчиков. Занятия стали ещё более увлекательными. Музыка отошла на второй план. Утро начиналось с пробежки и лёгкой тренировки, потом завтрак, работа на рынке, а вечером, если никуда не звали, снова тренировка. Саламбек сильно окреп, возмужал и однажды в дУше Магомед заметил у него поросли внизу живота и подмышками. Это был тревожный сигнал. Всё-таки парню шёл тринадцатый год. Каждый новый день прибавлял волнений. Магомед не делился своими мыслями с мальчиком, чтоб не тревожить его, но сам думал постоянно. Спрятать Саламбека не представлялось возможным; отправлять в Ингушетию в связи с принудительным закрытием там многих палаточных лагерей, стало практически бессмысленным. Оставался один путь — к моджахедам. Именно к этому пути и готовил его Магомед, заранее понимая, чем всё кончится. Потихоньку он стал наводить справки о местах расположения моджахедов. Ему не хотелось действовать через кого-то — кругом было немало осведомителей. В конце концов он определил район, где моджахеды появлялись наиболее часто. Магомед послал туда Саламбека, чтобы тот нашёл себе место для тайника и укрытия. Решено было оборудовать на всякий случай два места. Несколько раз мальчик уходил утром и приходил вечером. Он нашёл два небольших укрытия в стороне от дорог и троп, как учил его Магомед, в которых мог уместиться только ребёнок. Первое — пещера — была внизу, под скалой, чуть выше поверхности воды, и образовалась, очевидно, во время паводков. Росшее на берегу, наклонённое дерево закрывало её своей листвой так, что с противоположного берега разглядеть её было совершенно невозможно. Бежать из неё, правда, тоже оказывалось нелегко — надо было или карабкаться на довольно крутую гору или прыгать в воду и плыть по течению. В такой пещере хорошо было отсиживаться. Второе место — бывшая медвежья берлога, располагалась в лесу, под стволом большого поваленного дерева. Из неё легче было скрыться, но её предстояло оборудовать: углубить, сделать крышу из веток, застелить их плёнкой или рубероидом, засыпать землёй и прикрыть дёрном. Обнаружить это укрытиеможно было не иначе, как наткнувшись на него. Ещё Саламбек нашёл дупло в старом дереве, но даже для его небольшого тела оно оказалось тесновато, и долго высидеть там не представлялось возможным. Решили остановиться на первых двух вариантах. Укрытия располагались в нескольких часах пути, и Магомед не мог отправиться туда с мальчиком, Саламбеку всё приходилось таскать и делать самому. Сначала он почистил и обустроил укрытия, а от медвежьей берлоги даже соорудил скрытные отводные трубки на случай дождя. С трудом им удалось достать большие плотные полиэтиленовые мешки и водонепроницаемые ёмкости, для хранения вещей и продуктов. По пути к укрытиям Саламбек, по совету Магомеда, построил ещё несколько промежуточных тайников. А чтобы не заблудиться тщательно зарисовывал маршрут и делал специальные заметки: где отламывал ветку, где ставил пирамидку из камней, где вешал на сук лоскуток материи или верёвку, где вырезал на дереве стрелку в сторону, противоположную маршруту своего движения. В каждом из двух укрытий он спрятал одеяло, подушку, кое-что из одежды и непортящихся продуктов, типа консервов. В медвежей берлоге он также припас пару трёхлитровых бутылей с водой, а в той пещере, что была над водой, просто оставил несколько пустых бутылок — вода текла рядом. Делалось всё скрытно: поздно вечером, когда соседи уже спали или сидели по домам, Саламбек перетаскивал необходимое в ближайший к селу тайник, а на следующий день налегке выходил из дома и переправлял припрятанное дальше, в укрытия.

О многом надо было подумать. Например, общаться можно через тот же ближайший к селу тайник, туда Магомед вполне мог дойти, туда же он мог доставлять, в случае надобности, пищу. Решили, что Саламбек уйдёт по весне. Зимой и холодно и следы видать на снегу. Теперь Магомед реже брал мальчика с собой: Саламбек начал ходить в ближайшую открывшуюся школу. Школа в Ведено открылась небольшая, и некоторые родители отпускали туда детей. От бывшей столицы имама Шамиля, как и от многих других населённых пунктов, почти ничего не осталось. В стенах бывшей русской военной крепости, построенной царскими генералами после захвата Шамиля, располагалась военная база, окружённая забором с колючей проволокой. Школа же, вернее слегка подновлённое здание бывшей милиции, находилась с краю поселка и никем не охранялась. Да и что было охранять? Уставленные партами, перетащенными из прежней школы, комнаты? Дети группировались по трём возрастным категориям: с первого по четвёртый класс, с пятого по восьмой и с девятого по одинадцатый. Больше всех было малышей, меньше всех старших. Старших девочек в школу почти не пускали, боялись... Саламбек попал в младшую группу ещё и потому, что плохо знал азбуку и счёт, но он упорно занимался и уже в конце зимы перешёл в среднюю группу. Вечерами он учил уроки, играл с Магомедом на баянах, слушал рассказы родителей Магомеда про Вторую мировую войну, высылку чеченцев  в Казахстан и мирную жизнь до этой войны.

— Дедушка, а почему нас выслали в сорок третьем году,— поинтересовался Саламбек.

— Власти сказали, что мы с фашистами сотрудничали.

— А мы правда помогали?

— Да нет, просто повод нужен был. Знаешь, как чеченцы в Великую отечественную воевали!? По числу Героев Советского Союза аж третье место занимали, после России и Белоруссии, если рассматривать число этих Героев к общему количеству населения, конечно. А если учесть, что после высылки сорок третьего года к чеченцам очень плохо относились, то сам понимаешь.

— А за что они нас так ненавидят?

— Не знаю за что, наверно потому, что мы гордые и независимые и не хотим быть рабами.

— А как же вы раньше дружно жили?

— Жили... Если людей друг на друга не натравливать, они дружно живут. Очень много зависит от того, кто у власти.

— Деда, а почему Аллах войну не прекратит? Разве он хочет, чтобы люди друг друга убивали? Разве Аллах не главней президента?

— Аллах не хочет войны, это сатана хочет войны. Хороший человек — от Бога, хороший человек никогда не хочет войны. Плохой человек — от сатаны, всегда убивать хочет, чужое добро отнимать хочет, сам работать не любит.

— А если я убивать буду, я тоже плохой стану?

— Если ты защищаешь Родину, свой дом, свою семью от плохих людей, ты не можешь совершить плохой поступок. Праведникам Аллах прощает даже убийство.

Магомед наставлял мальчика:

— Имей всегда запас воды. Около укрытия не сори, не бросай отходы — звери придут. В туалет ходи подальше, а ещё лучше в реку, чтоб ни мух, ни следов, ни запахов.

Мальчик итак хорошо лазил по деревьям, но Магомед решил дополнительно тренировать его. К концу крепкого шнура они привязали острый крюк, подобный тому, каким вытаскивают утонувшее в колодце ведро. Саламбек кидал крюк вверх, зацеплял его за ветку, и, перебирая руками верёвку, быстро карабкался на дерево.

Он так наловчился влезать и слезать, что Магомед стал бояться, как бы Саламбек из-за мальчишеской удали не сорвался.

— Когда лезешь, не спеши, всё время думай, как лучше приземлиться, если сорвёшься. Слезай тоже не торопясь.

Когда всё было отработано, отнесено на место, когда была досконально изучена карта района, обговорены все моменты связи, тогда Магомед повёл мальчика в дальний угол сада и вынул из тайника пистолет и патроны. Не заряжая, нажимая курок в холостую ибо выстрелы могли привлечь внимание, он показывал, как надо держать пистолет, как целиться, как стрелять. Магомед решил дать пистолет на всякий случай, не столько для защиты от людей, сколько от зверей.

И ещё он подарил ему старые механические часы марки «Слава», чтобы тот мог ориентироваться во времени. Договорились, что пока Саламбек не встретится с моджахедами, он будет время от времени приходить к дороге утром, когда Магомед идёт на рынок в Ведено или вечером, когда возвращается, и сам окликнет Магомеда, если поблизости никого не будет. А в случае, если встретит своих, оставит записку в ближайшем тайнике, который Магомед или его родители должны проверять каждую неделю.

Чтобы ни у кого не возникло подозрений, в один из дней Магомед отправил Саламбека с рынка пораньше, с обеда. Причём сделал это прилюдно, так что по меньшей мере пять человек видело, как он посылал мальчика домой, помочь родителям. Они и раньше изредка практиковали подобное, так что подозрений это вызвать не могло.

На следующий день Магомед с отцом пришли в полицию и заявили, что пропал мальчик, который отправился с рынка домой, но туда так и не дошёл. В полиции связывались с воинской частью, больницей, но Саламбека нигде не было. Магомед оставил заявление, ему обещали, что как только что узнают, сразу же сообщат, но предупредили, что хорошего ждать не стоит.

Люди в Чечне пропадали то и дело. Большинство захватывалось и увозилось в неизвестном направлении окупационными властями, а родственники потом безрезультатно обивали пороги разных инстанций, чтобы получить хоть какие-либо сведения или, на худой конец, труп. Иногда похищенных находили расстрелянными неподалёку от места проживания. Иногда люди подрывались на минах-ловушках, закамуфлированных под какую-нибудь игрушку или предмет.

Для видимости Магомед походил ещё некоторое время по разным учреждениям, но безрезультатно. С Саламбеком он виделся несколько раз. Родители Магомеда относили в тайник обеды и забирали потом оттуда пустую посуду. Где-то в начале лета Саламбек исчез надолго, и они не знали, что думать. Вздохнули только когда получили от него записку: «У меня всё хорошо. Если можно, принесите мой баян».

Целый вечер Магомед возился с баяном мальчика, подклеивал его, чистил, упаковывал в плёнку, а когда стемнело и пришло время нести, вдруг передумал, вынул старый баян и завернул свой новый.

«Им он нужнее, — подумал Магомед, — им с хорошей песней легче будет идти в бой. А если кто про новый баян спросит, скажу, что упал и сломался.»

С мешком за плечами молчаливый музыкант вышел за ворота. Луна то и дело пряталась за облаками, горные вершины, окружавшие село, вставали на горизонте неприступной крепостью с острыми зубцами.