Дарья Вильке

Мой карманный ад

— Танья, Кристиан звонить в полиция, — вкрадчиво говорит он по-русски в трубку.

Ночь. Колышется мертвым аквариумным светом фонарей и вереницей фар мчится мимо. Я ушла от мужа. Я — подданный австрийского феодала, который сбежал от хозяина. А до Юрьева дня еще далеко. Точнее, для таких как я, его тут нет вовсе. Потому что я — иностранка, чужая, да к тому же теперь и беглая. Отягчающие обстоятельства — уехала с собственным ребенком. По ИХ понятиям — почти похитила его у отца. И нет мне прощения ни в глазах строгих дядечек-судий, ни в глазах усталых дамочек в консультации для иностранцев. Четвертовать ее! Кто не спрятался, я не виноват. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать.

Телефон отключен и спрятан, чтобы я не смогла никуда позвонить, балконные двери намертво закрыты — все ж-таки второй этаж, можно при желании спустится по лоджиям на землю ("эти русские ... они все с сумасшедшиной"), входная дверь заперта на ключ с той стороны, документы он прячет у родителей в пригороде.

Это в сказках чудище после поцелуя превращается в принца. А в жизни принцы превращаются в чудовищ. Если их поцеловать. Любовь для них борьба, семья — вопрос жизни и смерти: ты будешь зависеть или от тебя. Если ты сильнее — ты победил, поработил, согнул. Семейная жизнь — борьба слабейшего с сильнейшим. На этом ринге выясняется кто ты, первый или второй.

Шумит в ушах — «только попробуй, я тебя убью...». «Дочка останется со мной, я ее увезу. Закон на моей стороне». "Кто тебе поверит? Ты же иностранка". И не стоит больше себя успокаивать — убьет и увезет. Рука, испещренная замысловатой сеткой кровоподтеков, зеркало, отражающее уже почти желтый синяк на скуле — я проигрываю раунд за раундом. Я — любимая дочь из теплой, уютной семьи, оказалась не готова к гонке естественного отбора по-австрийски.

Вещи в сумку (все не увезу, но какая теперь к черту разница?), теплая детская одежда, вызываю такси по мобильному, про который он забыл, главное — успеть до его прихода с работы, главное — чтобы хватило денег, ключ от входной двери, спрятанный в бельевой шкаф, к вокзалу, в ближайший поезд, быстрее, проводник как-то странно посматривает (догадался?), главное — не нервничать сильно, звонок, не брать, не брать трубку, пусть соседи смотрят косо, не их дело, все, перрон. И внезапное, тяжелое одиночество, опустившееся на плечи.

Все, чего хочется — просто лечь и умереть.

— Я расскажу Вам старую притчу — слышал еще от бабушки. (Господи, еще один будет учить жизни! Может, он для этого предложил угостить меня кофе? Есть тут такие — соотечественники — живут как в лесу. Встретив земляков, набрасываются, чтобы хотя бы поговорить по-русски и обгладывают до костей, пока не наговорятся).

— Умерли два человека. Очнулись после смерти — тишина, лежат на дороге. Поднялись, решили пойти — хоть в ад, хоть в рай. Хотя больше хотелось, конечно, в рай — особенно тому, кто помладше был. Я для простоты буду называть их Младший и Старший — ничего?

— Ничего, — устало соглашаюсь я. Кофе холодный, от него сводит желудок. Ноги в туфлях мокрые — где-то сбоку, у подошвы прохудилось и в дождь пятка хлюпает в луже, которая стоит внутри. Хочется под столом потихоньку выпростать ногу из туфли, чтобы обсохла, но колготки наверняка порвались. Они всегда рвутся — почему-то на большом пальце. Я зашиваю — а они по-прежнему рвутся, подпиливаю ноготь, а они все равно рвутся...

Вена. Добежала. Что теперь? Может, к Фрайюнгу, где раньше укрывали беглых крепостных сердобольные монахи? Только монахи давно превратились в дельцов, монастырь — в мастерскую по вытряхиванию туристических кошельков. Вся свобода для беглых в прошлом.

Да и что сказала бы я монахам? Точнее, как. Курсы, буквы, правила, умляуты рассыпаются, как пуговицы из коробки, упавшей на пол. «Все, хватит, будешь учить немецкий дома». Между купаниями и сменой подгузников. Немецкий не учится, выскальзывает скользкой рыбой из рук. Я завидую бабушкам, сплетничающим в кафе, турчанкам, переговаривающимся с продавщицами в супермаркетах, мальчикам и девочкам, небрежно кидающим друг другу лихие фразы. Они здесь не чужие.

В этих странных, ленивых городах. В каждом своя Голгофа — Кальвариенберг, навязчивая, как у улица Ленина на одной шестой части суши. Голгофа, украшенная пугающими скульптурами в нишах. Остановка — Иуда целует Христа, вторая — крест, под которым еле видно спину, третья — руки пробиваются гвоздями, четвертая — укол в сердце, пятая — снятие с креста. Я поднимаюсь по своей Голгофе и мой маршрут отмечен остановками-именами.

Оксана.

— Экономность — разве ж это плохо? У них же тут все жууутко дорого — квартиры, кредиты, машины в рассрочку. Конечно, проще на семье сэкономить. Ну, эгоизм, ну и что. Это же здоровый эгоизм, нашим людям именно его знаешь как не хватает. И ты будь эгоисткой. Как я. Андик даже и не знает, что я ему с его друзьями изменяю. Он такой у меня целомудренный. Как ребенок малый, я иногда думаю, что я ему мамочку заменила, хотя он старше на 20 лет. Ну и лох, конечно. Наш бы мне давно морду набил. Ох, ты не представляешь, как мне сильной мужской руки иногда не хватает! А ты хитри побольше, хитри, а то что ты как дура. Или ты съешь, или тебя...

Вероника.

— Он вообще-то неплохой, только нервный. А особенно когда фён начинает с гор дуть — крышу совсем сносит. Я стараюсь уходить в это время из дома, после того, как он с ножом несколько раз за мной гонялся. Но я потерплю до гражданства. Сашку, сына, жалко конечно. Он ему по-русски говорить запрещает. Позавчера ударил... Но на Украину я ни за что не вернусь.

Женя.

— Я с ним не жила в последние годы. Ну, за несколько лет до его смерти. Но все, что хотела, получила. Дом под Веной отошел мне. Теперь живу для себя. Перекантуйся до гражданства, там посмотришь. Да ладно, ребенок, цаца какая — ты о себе подумай. Радуйся, дура, что ты за границей. А про свое высшее образование и хорошую работу в Совке забудь — это не повод для гордости. Я вот что скажу — лучше всего обратиться к адвокату — я посоветую тебе своего знакомого. Он говорит по-русски. Сто. Сто стоит полчаса консультации...

Старинный подъезд в центре Вены: вычурные разлапистые лестницы, тяжелые дубовые двери, лепные стены степенно напоминают о деньгах, больших деньгах. Гладко выбритые щеки, отполированные ногти, в которых отражаются тяжелые люстры. Я кажусь себе надоедливой мухой, которая тревожит приличного господина-адвоката в дорогом костюме. Это видно по его лицу — скука и обреченность живут на этом лице уже пятнадцать минут. Они облегченно спрыгнут с него только когда я уйду. Да, дела твои плохи. Да, ребенка отдадут отцу. Посмотри сама, ты не работаешь, он сможет лучше его обеспечить. Закон всегда на стороне ребенка. Он защищает австрийских детей. Ты иностранка, не забывай, а девочка австрийская подданная. Она боится его? Ну, она же пока жива-здорова, руки-ноги на месте, значит все в порядке. Он тебя бил? Где полицейский протокол? Ну что же ты так, надо было сразу заявить. Уехать? Но тогда забудь об алиментах. И вообще — тебе что, не нужна виза в этой стране?

Под конец он бросает: «А чем ты до этого думала? Когда родить решила? Предохраняться надо было».

Спасибо. Именно эта мысль может мне сейчас помочь.

Может, я чего-то не вижу, и ТУТ все-таки лучше, чем ТАМ? Гррра-ж-дан-ство. Зачем? Я от этого стану счастливее? У Верки будет любящий папа?

...Дошли до огромной стены с резными воротами. Постучали — привратник открыл им дверь, из-за которой донеслось божественное благоухание, пение райских птиц и звуки неземной музыки.

— Куда мы пришли? — спросил Младший.

Это рай, добро пожаловать, — отвечал превратник, распахивая ворота пошире. Путники совсем уже было собрались войти, как превратник перегородил им дорогу рукой.

— Есть несколько условий, — сказал он. — Только выполнив их, вы сможете остаться в раю и пользоваться всеми райскими благами.

— Я готов, — поспешно отвечал Младший.

— Выслушайте сначала, — усмехнулся привратник. — Вам придется жить в таких условиях, в каких вы не жили даже в самые черные дни своей жизни. Может случится, что вы испытаете такие унижения, которые раньше видели только в кошмарных снах. И наконец, может получится, что вокруг вас окажутся очень черствые люди, которые будут всячески издеваться над вами и не протянут руку помощи, если вы попадете в беду.

Дождь льет со всех сторон. Кажется, даже из земли сочится, из асфальта брызжет на колеса машин. Оседает на ресницах, пропитывает насквозь пальто. Всё вокруг плачет и плачут мои руки, волосы, слезятся колени, дождевые слезы бегут за воротник. "К сожалению, мы вас взять не можем. Вы почти не говорите по-немецки". А с кем мне надо будет говорить, убирая по ночам туалеты? Может, надо втолковать им, что у меня университетский диплом, может как раз уборщица с высшим образованием им нужна?

Чтобы голуби не гадили на карнизах и крышах, австрийцы щедро покрывают все выступы зданий, широкие карнизы и ниши частоколом из острых зубцов. Голубям не сесть, не укрыться от плачущего дождя, не свить гнездо... Для пришлых, таких, как я, земля тоже утыкана обоюдоострым частоколом. Гнездо? Нет шансов. Только для поклонников мазохизма.

— Танья, вернись. Я сделаю вид, что ничего не было.

Останавливаюсь резко, как внезапно затормозившая машина. Вытаскиваю из кармана руку, судорожно сжимающую последнюю бумажку, на которую можно что-то купить. Все, еще пять минут назад бывшее таким огромным, что своей жутью закрывало небо, внезапно умещается на раскрытой ладони. Свадьба, я сижу перед мусорным ведром и сортирую мусор (пес его дери, почему надо раскладывать бумагу, стекло и био-отходы по отдельным пакетикам и выкидывать в разные места?). Италия, апельсины на деревьях, жара и пыльные дороги, презервативы, плавающие в венецианских каналах, тошнота. Врач, с порога говорящий лениво: "Кровотечения? Ничего страшного, при беременности у всех бывает. Пейте витамины", скорая, больница, одиночество, страх за Верку, равнодушные врачи (почему им наплевать, что у нее желтушка?). Кристиан, жизнь, напоминающая американские горки, только спусков в них больше, чем подъёмов и коротких секунд на вершине...

Это все я устроила сама. Я могу подбросить все, что лежит на раскрытой ладони и не поймать, я могу перевернуть руку, чтобы все ссыпалось вниз, я могу закрыть ладонь и сжимать ее до тех пор, пока все, что лежит на ней, не превратится в крошево, я могу оставить все лежать как и раньше. Конечно, это может сделать и кто-то другой — но оно лежит на моей ладони и опередить меня трудно. Поэтому я знаю, что я буду делать с мятой влажной бумажкой, которая лежит в моем плачущем под дождем кармане.

Я медленно делаю ладонью движение вверх, поднимая все в воздух.

И почти слышу за спиной презрительное, непроизнесенное в глаза:

— Дура, кто тебя с ребенком теперь возьмет...

— Я готов на все, — повторил Младший.

— Таков рай? — изумился Старший. И сказал после минутных раздумий, — Если он действительно таков, то я здесь не останусь.

— Глупец, что ты делаешь! — попробовал остановить его привратник, — тут тепло, сыто, ты будешь хорошо устроен. Все эти испытания — ничто по сравнению с фактом, что ты окажешься в раю. Куда ты пойдешь сейчас? Обратно? Туда хода тебе нет. Дальше? Но что за толк бродить в поисках неведомого, что может оказаться и адом, если уже нашел рай?

Но Старший распрощался с привратником и Младшим и пошел дальше по дороге. Последнее, что он слышал — был стук райских ворот, закрывшихся у него за спиной. Сколько он шел по странной, каменистой дороге, он не знал. Только за очередным поворотом вдруг оказался посреди чудной местности, которой не было ни конца, ни края и от одного вида которой на душе у него потеплело. «Где я?» — подумал Старший.

— Это рай, — сказал голос, взявшийся непонятно откуда.

— Но постой, как же так, — удивился Старший, — я только что стоял у врат рая. Туда пошел мой младший товарищ. Я уверен, то был рай, там, за высокой стеной: божественное благоухание, пение райских птиц, звуки неземной музыки...

— Рай — это свобода и покой, — продолжил голос. — Он вокруг и внутри тебя. Его не надо обносить стенами и защищать воротами. Сюда доходят немногие кто помнит, что рай, как и счастье — безусловен.

А там остаются те кто не может отказаться от стереотипов. Кто готов из-за придуманных благ вытерпеть все. И те, кто путает унижение со смирением.

Там, в далеком доме на западе Австрии — банки с вареньем, которое я варила летом. Пять с клубничным и семь с абрикосовым. Я их уже не открою. Натянутыми струнами блестят в провалах путей рельсы Южного вокзала. Я готова идти по ним пешком, потому что они, как Полярная звезда, приведут меня к цели. Вера сопит во сне, в унисон с поездом. Он стоит, облитый ночными фонарями словно кулич глазурью и пахнет углем и полуночным чаем, который пьют из стаканов с медными подстаканниками.

Уезжаю. Домой. До рая я однажды дойду.