Павел Град

Дожить бы...

часть 2

На следующий день, ещё до прихода гостей, кое-как похмелив Гриню и деда, Савельевы пошли замиряться с Карлом Фёдоровичем Вебером. Пошли все, даже дети, потому как Шура настояла на том.

— Еслив што, то заплачут. Он до детей жалостлив так и простит. Заплачете?! — грозно оглядела она свой выводок. Дети послушно и с усердием закивали в ответ. Так получилось что Сашка тоже пошёл с ними. Мама на робкое предложение отпустить его прогуляться с Любой неожиданно легко согласилась.

— И правда Сашенька, сходи, сходи конечно.

За ночь подвалило снежку и идти было трудно, особенно Григорию и деду. Григорий стонал всю дорогу, а дед кряхтел и тихо матерился. Фельдшер Карл Вебер проживал на улице имени Сергея Лазо. Сашке бесстрашный герой революции и гражданской войны Лазо был известен по кинофильму, который он смотрел как-то в клубе, и сейчас, прочитав название улицы он живо представил, как ужасные японцы пихают отважного нашенского героя в паровозную печку. Сашке стало так страшно, что он даже зажмурился.

— Саш, ты чево? — услышал он дрожащий Любашин голосок и открыл глаза. Люба смотрела преданно и тревожно. Ох уж эти девчёнки, подумал он, вздохнул, но ничего не ответил, потому что они пришли. Не успев начаться, улица кончилась. Домов-то на ней всего было три. Сашка знал, это пока, потому что улица новая, что пройдёт время и домов понастроят ещё. Ведь все улицы начинались когда-то с одного дома. Поскольку Сашка к настоящему времени умел не только читать немного, но и считать, аж до «двадцати» и без запиночки, то чему удивился Сашка, так это тому, что номера на двух домах были «1» и «2» как положено, а на третьем висела крашенная жестянка с номером «5» и странной припиской «бис». В этом доме как раз и жил совхозный лекарь, то есть фельдшер со своей женой Кристой, которую на селе переименовали на свой лад, в Христю. Почему, не знал никто. Однако странности на этом не заканчивались. Наверху, на крыше дома тихо поскрипывая, «ворочался» на шестке вырезанный из жести петух.

— Плюгер, — авторитетно заявил один из детей Сабельевых, шумно высморкавшись.

— Много ты знашь, — вмешался дед, — не плюгер, а хлюгер и... — он ткнулся в спину резко тормознувшего Григория, — хох ты ёптыть... чево там, ну?

Он ковыльнул в сторону и увидел то, отчего челюсть искусственная во рту его заклацала, а глаза выпучились. На двери входной висел небольшой, аккуратный... веночек из искусно сделанных еловых веток, перевязанный красной ленточкой.

— Э... э... эт... штож эт? — заикаясь пробормотал Григорий, тыкая пальцем на венок,— к... к... кхто п-помер-та, а?! К-х-кто а?!

— По-о-омерррр... х-х-х... оспо-о-ди, — захрипел на выдохе дед и машинально перекрестился, — фершел дуба дал... т-т-тыж вдарил ево, Гриня, — он стащил с головы шапку и протянул к двери, шапка дрожала, — тебя посодют Гриня... или... расстрел...

— Я... я... я н-не п-п-помню... я вполсилы... Шурка сказала, что его домой проводили, живой он был... Живой!

— Д-да... правильна, вчера был живой, а... а... а сёдни, — всхлипнул дед гром-ко, — а сёдни мёртвый. Вот и венок уже... Хосподи-и...

— У-у-у-ю-ю... го-о-о-ря-я-а-а... — тихонечко завыла Шура, зажав варежкой рот чтобы не закричать. Дети инстинктивно сгрудились возле матери, Любаша заплакала. Сашка не знал что делать, хоть самому вой. И дяденьку Карла Фёдорыча было жалко и Любашу. Любашу больше конечно. В этот момент дверь открылась и на крылечко вышла Криста, фельдшерова жена. Григорий рухнул перед ней на колени и протянул трясущиеся руки, разинув рот в беззвучном крике.

— Што фам, добры льюди?! — удивлённо спросила женщина, зябко кутаясь в пуховую шаль.

— А... а... э... к... кы... к... — заикаясь начал дед, — П-п-пом-мер...

— А-а-а... — протянула Христя, — Помер... Наферна дома. Я не снаю кте. Фшера нализалса, как сабака тоша...

Тут дверь за спиной Кристы приоткрылась и на крыльцо вашагнул живой-здоровый фельдшер.

— Вас ис дас? — хмуро спросил он и увидев стоящего на коленях Гришку, занервничал, — Што это?

Ответить ему не успели, потому что Гриша бухнулся в обморок. Из соседних домов начали выбегать люди...

Григория внесли в дом Веберов, а ещё через десяток минут всё благополучно разрешилось и устаканилось, как рассказывал потом сам дед Савельев. А дальше происходило вот что. Когда Гриню привели в чувство, дав понюхать какой-то гадости под названием нашатырь и Криста рассадила всех за большим круглым столом для чаепития, выяснилось, что есть у немецких и других иноземных народов католической веры такая традиция — на Рождество устраивать на дверях венки, дескать, в целях гостеприимности по отношению к году грядущему, следующему то есть от Рождества Христова. Вот раньше Веберы, хоть и из Поволжских немцев, а традиции своего народа знающие и почитающие, не вешали веночки на двери, а в этот год Криста настояла. Кроме Веберов в совхозе жили ещё немцы. Поммер Вольдемар Густавович с женой.

Вольдемар Густавович перебрался сюда недавно, по слухам его переманил Вебер. Поммер был самым главным пекарем в новой пекарне, где работала Настя. Его тоже пригласили на свадьбу, но так получилось, что приехала неожиданно дочка с малышом на руках. В силу таких обстоятельств Вольдемар Густавович и не смог придти на свадьбу, но выпить за здоровье молодых пообещал и обещание видимо сдержал раз по словам Кристы «нализалса как сабака». И вот, когда Криста услышала от деда Сабельева слово «помер», подумала, что тот спрашивает про Вольдемара Густавовича, но никак не про Карла Фёдоровича. Вот такая случилась история. Прямо недоразумение можно сказать.

Карл Фёдорыч сказал, что совсем не сердится на Григория, что это сущие пустяки, однако от распития «мировой» отказался и сославшись на то, что ему надо срочно готовить какие-то микстуры, удалился в другую комнату, которую назвал кабинетом. Криста поставила на стол смородиновую наливку собственного изготовления, для женщин, и маленький графинчик со спиртом, для мужчин, дети же во всю дули чай, уминая пироги с картошкой и капустой.

Дед опрокинув «маленькую» быстро повеселел.

Воспользовавшись тем, что Григорий втянулся в разговор с женщинами, он незаметно проскользнул в кабинет к фельдшеру.

Карл Фёдорович в белом халате и белом колпаке сидел за столом уставленным разными склянками и что-то писал в толстенной тетради, похожей на амбарную книгу.

— Ах ду либер Аугустин, Аугустин, — напевал по немецки он и был так увлечён делом, что не заметил появившегося в дверях деда.

— Кхе-кхе... — покашлял дед культурно и вежливо тюкнул деревянной калабашкой протеза в пол. Карл Фёдорович перестал писать и холодно, как показалось деду, посмотрел на него поверх очков.

— Вот же... — заискивающе улыбаясь начал дед, слегка обескураженный молчанием немца, — морока-забота говорю, — дед развёл руки в стороны, — оне болеют, а ты... ни, понимашь праздников, ни воскресениев... Сиди и лекарства понимашь, выдумывай. Рицепты понимашь, сочиняй... Кха-х-х...

Фельдшер в дискуссию вступать явно не торопился, он всё также смотрел на непрошенного гостя, только теперь в его взгляде не было холодности. Вот постная морда, — подумал дед, продолжая улыбаться, — истукан натуральный... Хоть бы слово молвил.

— Што ты хочьеш, Егорофьич? — наконец изрёк фельдшер, положил перо на стол и скрестив на груди руки, откинулся на спинку венского стула.

— Ну-у во-о! Давно б так, — обрадовался дед и подковыляв к столу, уселся на стул напротив. Из соседней комнаты послышался смех.

— Я-а-а... как бы это сказать-то, — почесал дед плешивую макушку, — я-а-а... спросить хотел... — он придвинулся ближе к столу, — вот еслив, кха-х... это... муш-шина к примеру, да... кхах... тово... этово, — мотнул головой дед.

— Шефо тофо-этофо? — нетерпеливо спросил фельдшер, шевеля длинными узловатыми, поросшими рыжей шерстью пальцами.

— Хочет женшину, — выпалил дед и вспотел, — а она... понимаш, женшина-то... ц-ц... — зацикал он вдобавок.

— Так, — заинтересовался наконец Вебер, — и што? А тот баба... тоес, н-ну-у... этот жэншина, — фельдшер поправил очки, — она... што?

— Тык што-о, што! В том-то и дело... тц-ц, — раздосадованно хлопнул дед себя по колену...

— Та-а-к, — стараясь сдержать улыбку, протянул фельдшер, — а кто ест этот... мушина?

— А... а, э-эт... да так, друг один, — соврал дед, вытирая потное лицо и стараясь не смотреть в глаза Веберу.

— Ферштейн, — сказал Вебер, — я тумаю, што этот мушина должен пойти к этот ба... э-э... жэншина и... ухажифат з ней и... гофорить з ней слова и потом... — фельдшер показал неопределённый жест рукой и засмеялся. Дед, напряжённо слушавший разглагольствования Вебера, махнул рукой.

— Да не-е! Это я знаю... Тут другое... — ещё ближе придвинулся он к Веберу и раздосадованно зашептал, — тут понимаш хотится, глазам-то, а-а.... — дед показал себе на причинное место и после указательный палец, согнутый крючком, — тута... на полшестова уже... и я слыхал срество такое есть, возбудитель называется... Да. Его ишо коням дают, штобы они значить... это... ну-у-у... в опшем, чтоб у жеребцов стояло, а...

Неожиданно Вебер взвизгнул, застонал, затрясся всем своим большим телом на жалобно заскрипевшем стуле, забился в припадке раздирающего смеха... Из глаз его потекли слёзы.

— Ты чево а? Карл Фёдорыч, чево ты?! — обиделся дед, — я правду говорю. Дал бы ты мне такова, — зашмыгал он носом, — в каплях там иль порошках... век не забуду. Выручи братка, а? А?

Тут в комнату заглянула Криста.

— А фаши домой збираютса, Егорофьич, — сказала она, улыбаясь.

— Ой-х, — деланно встрепенулся дед, — счас иду, иду... бегу...

Криста пожала плечами и прикрыла за собой двери, в той комнате смеялись дети и что-то бубнил захмелевший Гриня. Дед обернулся к уже отсмеявшемуся фельдшеру.

— Ну будь же человеком, дай а? Век не забуду, дай... Я знаю, у тебя есть такое. А?! — умоляюще зашептал дед.

Вебер помолчал несколько секунд, потом открыл ящик стола, пошуровал в нём и вытащив маленький бумажный пакетик протянул деду.

— Я жа говорил, есть! — чуть не до потолка подпрыгнул дед, помешал протез.

— Но ест отно услофий, — серьёзно сказал Вебер, — ни ф коем слушай не пить алкогол, ни ф коем!

— Понимаем, понимаем, — как величайшую драгоценность взял пакетик дед и заторопился к выходу, — ну, братка, ну спасиба, ну спасиба! Удружил-выручил.

— Латна–латна... ступай.

Когда дверь за дедом закрылась Вебер снова рассмеялся и достал из стола коробочку, в которой лежало ещё несколько пакетиков. На коробочке было написано по латыни: «Глюкоза». Вебер посмотрел ещё раз на дверь, потом на коробочку, хохотнул ещё раз и опустил её снова в ящик.

— Старый турень, — пробурчал он и нацепив на толстый нос очки обмакнул перо в чернильницу и немного подумав начал писать по немецки: «Сегодня, 31 декабря 1964 года произошёл забавный случай...».

Савельевы возвращались домой в хорошем настроении. Особенно дед. Его было не узнать прямо. Он, не обращая ни на кого внимания, размашисто, с эдаким прискоком, вышагивал по натоптанной тропинке и пел.

— Я, друзья, не верю обешшаньям, обешшанья энто звук пусто-о-ой, назначайте, девушки свида-а-анье... Всё одно останусь халасто-о-о-ой...

— Чё это с ним, а? — косясь за спину, на ковыляющего позади деда, спросила Шура, — сбрендил што ли? Допился до горячки уж.

— Белочка, — с сознанием дела изрёк плетущийся рядом Григорий.

— Прошла зима, весна и лето, спасибо партии за это, — посмеиваясь в кулак, говорил Крёстный, весело подмигивая Сашке и немного странно поглядывая при этом на Михаила, по обыкновению подхватывающего любую шутку шурина, а с некоторых пор всё чаще пребывавшего в задумчивости, как и сейчас вот. Впрочем, никто не обращал тогда на это внимания, а надо бы было...

Однако, обо всём по порядку.

По поводу зимы и лета Крёстный говорил верно, и зима прошла, и весна, и лето. Многое изменилось за это время, многое...

Во-первых, к величайшей Сашкиной радости, папа купил мотоцикл, тот самый, о котором мечтал — «Ковровец». Это было здорово! И хотя, выяснилось, что «Ковровец» вовсе не может летать, как думал раньше Сашка, а только ездить, его это не очень огорчило. Одним словом, это была Машина! Не то что Крёстнов драндулет. Пыр-пыр-пыр-дыр-дыр-дыр...

Во-вторых, мама была... в положении. Что это такое, что за положение, в котором мама оказалась, Сашка так и не понял. Наверное, думал он, глядя на толстого казаха-соседа, ковыляющего по двору, это потому, что мама располнела и у неё появился круглый животик. Вот и этот тоже... в положении, да ещё каком, — думал Сашка наблюдая за соседом казахом, с трудом передвигающимся по своему двору. Но это было чуть раньше, а сейчас…

— Вот время пролетело… всё осталось позади! — продолжал развивать странный ход своих мыслей Сашкин Крёстный, когда все сидели за праздничным столом по случаю предстоящего события — Сашка шёл в школу. То есть Сашка был нынче виновником семейного торжества и это было приятно. Это как раз и было в-третьих.

День первого сентября ничем таким особенным не отличился от дня предыдущего, тридцать первого августа и Сашка, ожидавший, по словам взрослых, важнейшего события своей жизни с трепетом и радостью, стал первоклассником просто и как-то не интересно. Даже скучновато. Хотя, справедливости ради, надо сказать, он гордился тем, что стал совсем взрослым... Ну-у, почти взрослым. Это радовало, однако, одновременно с этим, он стал тосковать по свободной, вольной жизни, когда не нужно было вставать по утрам, долго и тщательно умываться, причёсываться, напяливать отутюженные брючки, накрахмаленную рубашку, причём обязательно белую и чтобы пуговички все застёгнутые были и в довершение ко всему тащиться аж за полтора километра до школы, сидеть, сложив «правильно ручки и выпрямив спинку» за партой по целых три, иногда четыре часа и слушать Марь-Иванну, учительницу...

Мало того, после домашние задания ещё делать. И так каждый день, кроме воскресенья. Вот поэтому больше всего в школьном процессе Сашке понравились переменки и воскресенья. Учёба давалась ему легко в общем-то, а если и были кой-какие трудности, то так, по мелочи и в основном из-за невнимательности. Невнимательность же происходила от большой заинтересованности девочками. Девочками в их первом классе. Не всеми подряд конечно, нет. Поинтересовавшись некоторыми он сделал выбор и… влюбился в Сонечку. Сонечку-казашку. Её вообще-то не так звали, а Суйнара или Сойнара что ли, Сашка не расслышал, а Сонечкой её Марь-Иванна стала называть, ей видимо так сподручнее было. Честно говоря и Сашке такое имя гораздо больше нравилось, да и Сонечка не возражала. Ну так вот. Сашке что называется счастье подвалило, Марь-Иванна перезнакомившись со всеми стала рассаживать их по партам и Сашке досталось сидеть рядом с Сонечкой. Кроме того, Сашка подружился с двумя мальчишками, Шакеном и Албеком. То есть они стали как три товарища.

Но всё это было, было потом. Пока же, в последний день уходящего лета шестьдесятпятого года, они сидели в зале и праздновали. Праздновали не только предстоящее начало Сашкиной учёбы, но и недавний переезд к ним бабушки с дедом, бабы Маши с дедом Герой и Юркой, младшим братом Сашкиной мамы и соответственно дяди Вовы тоже. Выходило, что у Сашки ещё одним дядей прибыло. Жить они пока остановились в их доме. Больше всех конечно этому радовалась Амелия, она давно мечтала об этом, она очень любила свою маму, то есть бабушку Машу и хотела чтобы все жили вместе, в смысле рядом, в одном селе. Сашка знал, что вообще его мама хотела бы, чтобы как можно больше родных людей жило рядом, поэтому когда следом за бабушкой, буквально через пару месяцев приехала на жительство её сестра Рина с мужем Николаем, стало совсем весело. Даже лишку. Крёстный по этому случаю даже частушку спел, тихонечко так, чтобы приезжие не услышали:

— Самолёт летит, колёса стёрлися. Мы не ждали вас, а вы припёрлися!

В общем стало шумнее, беспокойнее как-то. По вечерам взрослые частенько собирались за одним столом и дулись в лото, иногда резались в карты.

— Ты, Вова, я смотрю... странные разговоры говоришь, — как-бы между прочим, прихлёбывая чай с блюдца и покряхтывая при этом, пробасил со своего места дядя Коля и ехидно улыбнувшись посмотрел не на Володю, а на свою жену Рину.

— Ой, да сиди уж, — отмахнулась она от него, — какия разговоры-та-а?

— Про-о... партию, например, — покряхтел снова дядя Коля.

— Не гони волну дядя... У меня на это дело не шевелится даже, — засмеялся Во-лодя.

— А у тебя, племянник, до этого дела шевелилка ещё не доросла, — злясь, процедил дядя Коля.

— Ладно, уймись Николай, чего ты в самом деле? — заулыбавшись, сказала баба Маша, как-бы вступаясь за сына, — как следователь прямо. Он глупость сморозил и ты туда же, в бутылку лезешь. Вовка, чего ты дурью маешься? — обернулась она к Володе. Тот махнул рукой только, дескать, ну его.

— Я не следователь... нет, — с нажимом сказал, всё также ехидно улыбаясь Николай, — я, не следователь, но партию зачем трогать, зачем трепать, намекать?

— Да кто её трогал-то, твою партию, Николай?! — возмутилась баба Маша.

— Манька, да он же шу-у-тит... Ха-ха-ха-а, — деланно рассмеялась в ответ Рина и потянула мужа за рукав, — ладно, пойдём мы. Ещё к Мажейке за молоком поспеть надо.

— Ну-у-у... Поговорим как-нибудь... в другой раз, — встал из-за стола Николай.

Взрослые как-то странно переглядывались меж собой, а Сашка ничего не понял да и не хотел, потому что он в это время уплетал за обе щёки пирожки с вишнею.

В тот раз, как и всегда почти, всё закончилось миром, а вообще разные трения, размолвки, обиды между теперь многочисленной роднёй всё же случались.

Как говорил дядя Коля, это была диалектика. Он, дядя Коля этот, знал довольно много разных мудрёных, научных слов и часто употреблял их в разговорах, тем самым довольно быстро заслужив уважение и почтение к его учёности у местного начальства. Плюс ко всему он был коммунистом, то есть членом партии, это и позволило выдвинуться дяде Коле на ответственную должность — завскладом.

А Володя объяснил это тем, что если поставить на эту должность беспартийного, к примеру, то будет воровство какое-то, а если коммуниста, то воровства не будет. Говорил он это со смехом, с юмором то есть. Николай же сильно сердился в ответ.

— Опять залупаешься, да? Неймётся тебе, да? Ладно, ладно, — туманно обещал он. Между тем Николаю, то есть Николаю Ферапонтовичу Курочкину, должности завскладом было мало, он очень хотел заниматься общественной работой и лез везде и всюду со всякими советами и какими-то инициативами, Сашка правда так и не понял что это такое — «и-ни-ци-а-тива», это слово он часто слышал от дяди Коли и видел что другие взрослые при этом морщились как-то. И вот дяди Колина мечта сбылась, его выдвинули на общественную работу — исполняющим обязанности зампредрабочкома.

Как известно, у медали бывает две стороны и если в случае с начальством Николай пользовался уважением, то у братьев-пролетариев вызывал прямо противоположные чувства, да что говорить, и у родственников тоже. И всё чаще. Однажды Сашка стал нечаянным свидетелем разговора между бабушкой, дедом и Крёстным.

— ...и что, он прямо так и сказал? — услышал Сашка встревоженный бабушкин голос, проходя мимо их комнаты.

— Да... мам... так и сказал, ты не веришь мне, что ли? — ответил тихо Володя.

— Выслуживается всё. Перед рабочкомом хвост распускает — услышал Сашка голос деда Геры. — Вот что ему-то с этого? Какая выгода? Только нагадить да напакостить...

— Как это какая выгода, бать? Он же спит и видит себя в уютном, тёплом кабинете, ему бы что ни делать, а только бы не работать, брёвна не ворочать. Сидеть, перышком по бумаге водить, отчёты разные писать, да доносы, — тут дверь плотно притворили с той стороны и Сашке не удалось дослушать, что сказал Крёстный.

А дело было вот в чём. Володя попросил в совхозе дать ему с Настей квартиру. Молодая семья всё-таки, свой угол должен быть, говорила Сашкина бабушка. Но Володя написал заявление не потому, что остро нуждался в жилплощади, нет. Они жили с Настей в отдельной комнате в общежитии и им этого вполне хватало. Он написал заявление потому, что дядя Коля сильно постарался. Всё ходил и жужжал в уши — проси да проси, обязаны предоставить. Настя молодой специалист, ты, дескать, тоже не хреном груши околачиваешь, работаешь хорошо, на курсы вот, шоферские, записался... А тут и Настя ещё, с другого боку, наслушавшись подстрекалок, давай про то же — пиши Вова заявление. Пиши... Пиши... Ну Вова возьми да и напиши. И что получилось? А ничего хорошего.

Сначала, как и положено заявление «поступило» в первую инстанцию — рабочком, рабочий комитет значит. Дядя Коля когда заявление в папку прятал, многозначительно подмигнул Володе с Настей, не волнуйтесь мол, всё срастётся... И вот, согласно намеченому дню, проходит в том рабочкоме заседание-собрание жилищной комиссии и рассматривают там в том числе и Володино заявление. Ну вопрос-то не сложный, в общем всё ясно и понятно — надо положительно решать, тем более присутствующие по домам хотят, потому что у членов у этих рабочий день давно закончился, собираются они голосовать.

И тут слово просит Николай, у меня, говорит, реплика имеется, разрешите, говорит изложить... Ну Володя, ни ухом ни рылом, как говорится не ведёт, сидит уже в будущей благоустроенной жилплощади себя с Настей воображает, а в это время замрабочкома Николай Феррапонтович Курочкин, другими словами дядя Коля, произносит такую пламенную речь.

— Сегодня, — говорит, — товарищи, партия учит нас бережливости. Бережливости и внимательнейшему отношению к человеку, к его нуждам, заботам, чаяньям.

— Кха-х-х... экху-х-кху-х-хух... экху... — громко закашлялся председатель и продолжая кхыркать в кулак густо покраснел, сдерживаясь, чтобы не мешать своему заму толкать речь и ещё потому, что на него все посмотрели... вроде как с укоризной.

— Мы все, все здесь потому, что стране нужен хлеб. Хлеб товарищи! — Курочкин обвёл присутствующих «горящим» взором и поднял руку, как бы останавливая шквал аплодисментов, хотя никто и не собирался хлопать, товарищи помалкивали...

— Да! Сегодня мы можем предоставить квартиру Никитиным, и это будет правильно, но... завтра, завтра к нам приедет агроном, ветеринар или инженер в «МэТэМэ», понимаете, Ин-Же-Нер! — Курочкин сделал многозначительную паузу, — человек с высшим образованием! И что же мы сделаем, товариши? Мы поселим его в общежитие...

Председатель рабочкома, даже рот открыл от такого неожиданного поворота дела... Вот так Курочкин! Вот так завернул. Тут и до всех остальных начал доходить смысл речи коммуниста и гражданина Курочкина. Последним, что называется, «допёр» Володя.

— Прабильна сыказал, табарищ Куращкин, — послышался из угла голос Жумабека Абаева, бригадира молочной фермы, — мой дошка идёт на рапфак, потом хочит бетбрачам ушить и нада ему дабать кыбартир... — он поднял руку, — гыласуим табарищи.

Председатель тут же поднял руку, потому что больше всего в своей жизни он опасался обострения национального вопроса, а Курочкину ничего не оставалось как тоже голосовать «за», не мог же он пойти против непосредственного начальника, хотя сам не ожидал такого развития событий.

Вслед за двумя начальниками рабочего комитета и одним бригадиром Абаевым, двум оставшимся членам комиссии ничего не оставалось, как отдать свои голоса за справедливость.

Вот таким образом вожделенная жилплощадь — две комнаты в бараке на шесть семей досталась дочке Абаева, которая по его словам была почти что ветврачём — человеком с тем самым высшим образованием, ну а то, что в действительности она только ещё собиралась поступать учиться, да на «рабфак» к тому же, никого не интересовало. Никого, кроме Володи конечно. Но на этом собрание закончилось.

— Вчера до десяти считать научилась, а уже бетбрачам... — проходя мимо Абаева тихо, как бы самому себе, сказал Володя.

— Иди на куй, понил! — сразу же «завёлся» Абаев и на всякий случай юркнул в кабинет предрабочкома, потому что Володя резко тормознулся.

— Куда ты сказал идти мне?! Ишак обрезанный, — обернувшись, тихо прорычал Володя. Но в этот момент из кабинета вышел дядя Коля. Увидев его, Володя смачно плюнул на пол и застучал кирзачами к выходу из конторы.

— А ещё коммунист, сука! — громко ругался он вечером, — член партии!

Володя был сильно выпивши и ему было, что называется море по колено, — активист... Где только активности-то обучился, на оккупированной территории, а?

— Да тише ты, — пыталась приструнить разбуянившегося сына баба Маша, — чего ты блажишь-то? Причём тут территории?

— А притом, что непонятно, как такие коммунистами становятся? — махал Володя руками, — батя вон, провоевал всю войну почти безо всякого коммунизма, ордена-медали. А этот что... Угнали его... На фрицев батрачил, гад. И вдруг на тебе, партиец. Высокоморальный человек.

— Ладно, Вовка, успокойся, — сказал дед Гера. И Володя, выпив ещё две стопки водки успокоился, уснул прямо за столом.

— Ну как ты мог, Николай?! Как мог так поступить? — ожесточённо выговаривала баба Маша Николаю, когда он и Рина пришли на следующий день в гости. Николай попытался отшутиться, но не получилось, а получилось как говорят в народе — слово за слово, хером по столу... Короче, состоялся большой скандал на семейно-родственном уровне и Курочкин получил «по первое число» что называется, прилюдно покаялся и с пеной у рта доказал, что на самом деле хотел сделать как лучше, что имел в виду совсем другое и если бы не калбитская морда Абаева, то уже к весне Володя с Настей переехали бы из общежития не в барак на шесть семей, а в финский домик, строительство коих должно было бы вот-вот стартовать.

Покричали тогда родственники друг на друга, помахали руками и всё более-менее уладилось и на этот раз, хотя из-за маленькой закавыки «бы» проскользнувшей в доказательствах Курочкина никто почти не поверил в то, что Володе могли дать такой роскошный вариант, пусть даже и к весне. Так в межсемейных отношениях появилась трещина, а в итоге бабушка Маша сказала как-то, разбитую чашку не склеить. После этого Николай почти перестал ходить к ним в гости, только Рина иногда захаживала, скорее даже забегала... Вообще после этого всё как-то и у Володи не заладилось с Настей. Они всё реже появлялись в гостях вместе, даже в кино ходили редко и порознь. Однажды, спустя месяца полтора после того злополучного собрания, когда Володя уже окончил шоферские курсы, он поехал в район, в милицию, получать какие-то права. Вернулся под вечер уже и зашёл к ним, один конечно и под хмельком изрядно.

— Рот до ушей, хоть завязочки пришей, — встретила Володю, баба Маша, — и чего лыбишься-то? Опять один? Где Настёна?

В ответ, Володя достал из кармана красную книжечку и помахал ею в воздухе. Сашка в это время сидел на кухне и видел как бабушка нахмурилась. Ему стало жалко Крёстного, жалко, потому что бабушка совсем не обрадовалась его приходу, а даже вроде как наоборот. Крёстный лишь хмыкнул да головой тряхнул, посмотрел загадочно на Сашку и видимо догадался что Сашка жалеет его...

— Иди-ка, Санёк, глянь, что я принёс...

Тут Сашка заметил, что полушубок на дядькиной груди как-то странно оттопыривается и он как-бы придерживает что-то за пазухой. Сашка соскользнул с табуретки и осторожно двинулся к Володе.

— Ну чё ты опять чудишь?! — продолжала сердится на сына баба Маша. Тут и мама подошла и папа из большой комнаты выглянул.

— А вот чё, — сказал Володя наклоняясь и из-за пазухи на пол вывылился пушистый тёмный комочек. Это был маленький щенок. Он дрожал, попискивал и тыкался носиком в Володины валенки...

— О-о-о! Ипо-о-она мать! — протянул Михаил, — Вовка, где ж ты этого зверя взял? — он наклонился к щенку, — гляди Сашк, овчарка.

— Ему холодно, — сказал Сашка и не узнав собственного голоса, заплакал. Он заплакал от нахлынувших чувств, ведь сбылась самая заветная мечта. Щенок перестал поскуливать и тыкаться в крёстновы валенки, он с интересом посмотрел на Сашку и написал. Сделал маленькую лужицу. Все засмеялись и Сашка тоже, сквозь слёзы. Бабушка всплеснула руками, мама заулыбалась, папа стал заглядывать щенку в рот, щенок стал кусать папу, а Сашка стал вытирать слёзы. Володя же стоял грустный.

— Отличная псина будет, — сказал наконец Михаил, рассмотрев во рту у щенка какие-то тёмные пятна на нёбе и с интересом воззрился на Володю, — так где ж ты взял его Вовк, а? Это же немецкая овчарка.

— А-а-а... да-а, в ментовке... стебанул, — просто сказал Володя.

— В ментовке?! Трепишь, — засомневался Михаил.

— Ну-ка, — сердито прикрикнула баба Маша на сына, — хватит лаяться при ребёнке, языки пораспускали совсем уже...

Володя махнул на мать рукой и мужчины скрылись в кухне.

— Мила, собери нам поесть-попить чего-нибудь, — позвал жену Михаил и приготовился слушать Володю. В дверях появилась Амелия.

— А где волшебное слово?

Мужчины переглянулись.

— А-а-а! Ну да... Это, как его, пажалста, — Михаил привстал и поклонился, Сашка засмеялся, Володя тоже.

— Тяв-тяв-тяв! — звонко залаял около Сашкиной ноги щенок. Он лаял пригнувшись, и при этом пятился назад, готовый в любую секунду в случае опасности убежать, а чтобы она не наступила, эта опасность, он на всякий случай махал при этом хвостиком.

— Я тебе! — погрозил щенку пальцем Михаил и тоже засмеялся, а Володя стал рассказывать, что да как получилось в той самой ментовке, милиции то есть.

— Вышел в коридор, это когда уже «корочки» получил, вижу в углу, на мешковине шевелится кто-то, пищит. Подошёл, смотрю, он, трясётся бедняга, — захрустел огурцом Володя, — и чё-то, знаешь, так жалко мне его стало, поглядел вокруг, никого, я за загривок цоп и лёту...

— Слушай, а если видел кто? Это знаешь! О-ё-ё-й! — сказал Михаил держа в руке стопку с водкой.

— Не-е, не было там никого. А так поди докажи, это на любого наклепать можно. Ладно, давай выпьем, за то, чтоб ко двору было, — Володя опрокинул в рот содержимое стопки и понюхал кусочек хлеба. Выпил и Михаил.

— А квакнуть-то с кем успел? — спросил он.

— А-а-а... у-у-у... — замычал Володя прожёвывая пельменину, — встретил знакомого, заскочили в рюмочную. О, кстати, пристал ко мне, «отдай да отдай», щенка-то, я — нет. Десятку предлагал. Представляешь? Я ни в какую, он всё равно лезет, уже пятнадцать суёт, «это же шесть пузырей» говорит. Ты что, говорит, ненормальный, от такого отказываешься, это он про пузыри. А на что они мне. Кое-как отвязался...

— Ни хрена себе, — удивлённо покивал головой Михаил и стал есть пельмени.

— А я... Миша, с Настей-то... всё. Хабур, — мрачно сказал Володя.

— Как это?!

— А так... Надоело... Развожусь.

— Ты погоди-ка Володь, что значит «надоело»? Года не живёте, а уже надоело... Какой же это хабур? Это же... Это же бардак. Эт...

— Не люблю я её, — громко сказал Володя, — Не-Лю-Блю, понимаешь. Надоело это нытьё постоянное — «Мя-мя-мя-мя... ня-ня-ня-ня... ду-ду-ду... бу-бу-бу... Хватит, — провёл Володя ребром ладони себе по горлу.

— Кого это ты не любишь, а? — появилась в дверях бабушка, — ты что удумал?

— А-а-а... мама-а, — протянул совсем захмелевший Володя, — я мама в Киргизию... к дяде Жоре уезжаю... Во Фрунзе. Уже билет купил.

— Ты сдурел, что ли, Вова? — произнесла баба Маша изменившимся голосом, — а Настя как же? А... а... у вас же семья. Я внуков жду. Как я ей в глаза смотреть буду?

— Нету мама, нету семьи больше. Растворилась без остатка. А насчёт внуков, так вон... есть у тебя, — Володя показал на Сашку и на круглый живот сестры, стоящей в дверях, — и скоро ещё будет... Правда сестрёнка?

— Гера-а-а! Гера-а-а, — жалобным голосом позвала бабушка мужа из другой комнаты, в глазах у неё появились слёзы и она тихонько всхлипнула.

— Что? — появился дед Гера с «Правдой» в руках и приподняв очки, осмотрел в недоумении столпотворение в кухне. Бабушка вытирала слёзы, Амелия тоже, Михаил сидел уткнувшись взглядом в пол и курил, а Володя пытался поиграть со щенком, который крутился у его ног.

— Чего это вы? — спросил дед.

— Я папа, в Киргизию еду. С Настей жить не буду... Устроюсь шофёром и...

— Так! — веско сказал дед, и покашлял, — кха-кха, так... Ну... если ты всё обдумал, то конечно езжай Вовка, так оно лучше наверное будет...

— Ой, Господи! Ещё один ненормальный, — горестно всплеснула руками бабушка, — тебя разве за этим сюда звали, хохол...

— Так, — грузно сказал дед, пристально посмотрел на бабушку, нацепил на нос очки и демонстративно раскрыв газету, вышел из кухни...

Прошёл месяц. Володя прислал письмо из Киргизии. Судя по тому, что он писал, у него сложилось всё там более-менее нормально. Он работал шофёром на молочном заводе в пригороде Фрунзе. Жил у дяди Жоры, бабушкиного родного брата.

Сашка слушал, как бабушка, а потом мама, вслух читали письмо и больше всего ему запомнилось в письме то место, где Крёстный написал, что ест вдоволь яблоки, Сашке тоже очень хотелось яблочка и теперь у него появилась мечта — дождаться Крёстного в гости, так как тот обещал привезти с собой много-много яблок.

В школе у Сашки дела шли неплохо. Его, как и других ребят приняли в октябрята, про которых говорили, что они славные ребята и теперь он с гордостью носил маленькую красную звёздочку на левой стороне груди, рядом с сердцем, звёздочку, внутри которой можно было разглядеть маленького Ленина. Того самого, о котором Сашка немного слышал уже. Сейчас он узнал, что этот Ленин жил давно и он был другом Клары Цеткин и самым главным защитником всех угнетённых рабочих и крестьян. Он был против того, чтобы на Земле жили богатые, то есть буржуи и поэтому организовал революцию, чтобы угнетённым жилось лучше и неголодно. Сам Ленин прожил тяжёлую, но героическую жизнь. Вот поэтому Сашка и гордился тем что стал октябрёнком. Правда, после того как он стал октябрёнком, ему тут же захотелось в пионеры, но мама сказала, что надо подрасти и пойти учиться в третий класс. А до этого было ещё ой как далеко. Папа всё больше пребывал в какой-то странной задумчивости. Бабушка говорила, что это от того, что скоро в их семье будет прибавление, то есть у Сашки появится братик или сестрёнка.

Сашка не знал даже, радоваться ему или печалиться по этому поводу. Скучать ему теперь и так не приходилось, было некогда. С утра до обеда школа, потом небольшой отдых и выполнение домашнего задания, потом нужно было поиграть с Джеком, потом поиграть с ребятами, потом опять с Джеком. Короче времени не оставалось совсем, поэтому он никак не мог представить где взять время ещё и на будущего братика. Братика, потому что сестрёнку не очень-то хотелось...

Ровно через неделю у Сашки появился брат. Родной! Когда папа привёз маму из больницы и Сашка увидел в руках у мамы большой свёрток, перевязанный голубой ленточкой, он даже испугался немного. Может быть потому, что увидел ещё как осторожно, очень-очень бережно папа берёт его, этот свёрток из маминых рук и как мама, хлопочет вокруг.

— Миша, ой, осторожно Миша...

Они прошли мимо Сашки в дом даже не оглянувшись и Сашка, сделав пару шагов следом, остановился в растерянности и недоумении. «Как же так, — подумал он, — такого раньше никогда не случалось» и он даже представить не мог, чтобы мама вот так поступила. Он почувствовал, что сейчас заплачет...

— Сашенька, — позвала Мила. Сашка резко обернулся и увидел, что мама стоит на крыльце, улыбается и расставив руки в стороны ждёт его в свои объятия. Сашка мигом смахнул с ресниц набежавшие слезинки и кинулся к маме.

— Ну, что с тобой, сыночек? Соскучился по маме, да? Родной ты мой, — Мила гладила сына и целовала, в макушку, в щёки, а он, зажмурившись, боялся дышать, чтобы не спугнуть счастья, в наличии которого в своей жизни он сомневался всего несколько минут назад. Мама взяла его за руку и они пошли смотреть на крохотного Костика. Такое имя решил дать Сашкиному брату папа. Бабушка Маша очень хотела чтобы, если мальчик будет, то непременно Эдик, Эдуард то есть. Она убедила Милу в том, что другого имени, лучшего, просто не придумать, да его и не существует. Мила согласилась, но Михаил сказал, будет Константином... Мила заколебалась и тогда бабушка хотела упасть в обморок, но потом передумала... Минут двадцать она нервно ходила по комнате и курила папиросы. А когда накурилась и успокоилась, не выпускала малютку из рук. Тютютькалась, называя Костиком, Костюшей, Костюнчиком, будто именно она и предложила это имя для своего второго внука...

Прошёл ещё один месяц. Близился новый год. И тут, ни с того, ни с сего, бабушка с дедом засобирались уезжать. Всё дело было в том, что деду Гере, несмотря на то, что он работал и хорошо работал в совхозном «МэТэМэ», никак не давали квартиру, то есть ту самую пресловутую, по словам бабушки, жилплощадь. Потребность в отдельном жилье стала особенно острой после того, как родился Костик. Стало довольно тесновато и от этого происходили разные неудобства. Сашка видел, как сильно переживает мама, ведь теперь, в случае отъезда бабушки с дедом они оставались в этом селе практически одни. Дядя Коля с тётей Риной были не в счёт. Не помогли никакие уговоры и доводы, бабушка уехала. Единственное, что могло служить утешением для Милы было то, что переехали родители недалеко, всего за пятьдесят с небольшим километров, в совхоз с красивым, поэтичным, по словам Милы названием, «Заречный». Как оказалось переехали они не зря, им дали очень даже неплохую, как писала позднее бабушка, двухкомнатную квартиру с отдельной кухней в доме на четыре семьи.

Дед устроился токарем в машино-тракторную мастерскую, как раз туда, где работал дизелистом Фёдор Скамейка, отец тех самых Вальки и Тольки, который что-то такое «пронюхал» и «слинял» по словам Михаила раньше в этот самый «Заречный», а после и деда сманул.

Самое главное, — писала бабушка, — здесь очень хороший директор, он немец, но очень порядочный человек. В совхозе живёт много наших — русских, украинцев, белорусов. Казахов почти нет. Места очень красивые... А заканчивалось письмо так.

Михаил, Мила, отец разговаривал с Антоном Иванычем, директором, рассказал, что да как, и Антон Иваныч сказал — пусть едут, работа будет, квартиру дадим. Подумайте, может переедете?

Таких писем пришло несколько, бабушка писала часто. Сашка слышал не раз, как мама уговаривала папу переехать, но он отказывался.

— Ну нет там казахов, ну и что, — говорил он, — не в этом дело...

— Интересно. А вот совсем недавно ты был другого мнения, — отвечала Мила.

В итоге, вместо того, чтобы согласиться на переезд, Сашкин папа сделал вот что.

Он совершил поступок. Однажды вечером, весной уже, он пришёл домой в очень приподнятом настроении, всё время улыбался, глаза блестели.

— Что это ты? — недоумённо спросила мужа Мила, — премию что ли дали?

— Вот! — гордо сказал Михаил и положил на стол маленькую книжечку бордового цвета, на которой Сашка успел прочесть слова: Коммунистическая партия Советского Союза.

— Ты с ума сошёл? — тихо сказала Мила и почему-то испугалась.

— Чего это?! — немного обиделся Михаил.

— Дяди Колина работа... точно, — подытожила Мила, — зачем тебе это, Миша?

— Ты знаешь что, ты не мели чего попало, понятно, — начал сердиться Михаил, — дяди Ко-о-олина, дяди Колина, причём тут он, у меня своя голова на плечах имеется. А то привыкли чуть что, так сразу, дяя Коля, дяя Коля... — Михаил шумно задвигал табуреткой, усаживаясь за стол.

— Дай пожрать чего-нибудь, не могу, кишка кишке бьёт по башке, — попытался отшутиться он и подмигнул Сашке. Сашка увидел в глазах отошедшей к плите мамы слёзы и хмуро посмотрел на папу.

— О! О! И ты туда же, да? Ты что, Сашк?! — воскликнул Михаил. Сашка повернулся и молча пошёл следом за мамой в спальню, где в маленькой кроватке гулькал Костик.

— А ну вас! — громко сказал из кухни папа и застучал ложкой по тарелке.

Вот так Сашкин папа и стал коммунистом. Членом партии. В общем и целом никаких особых изменений в их жизни не произошло, разве что папа частенько стал задерживаться в своей столярке, поскольку постоянно появлялась необходимость доделать ту или иную работу, на которую не хватило рабочего дня. Дядя Коля, который стал снова появляться в их доме, объяснял это особой сознательностью, которую должен иметь каждый член партии и ответственностью, которая возлагается партией на своего члена. Сашка в этой белиберде ни фига не понимал, но переживал от того, что папа изменился и что он, Сашка, редко видит папу свободным, весёлым, жизнерадостным.

«Неужели, — думал он, — теперь и папу, как того же Ленина, ждёт впереди тяжёлая, безрадостная, пусть даже и героическая жизнь, ведь Ленин тоже был коммунистом». Такая мысль пришла ему в голову после того, как он стоял со своим классом на торжественной линейке в день 22 апреля, в день рождения Ленина, по случаю приёма в пионеры очередной порции третьеклашек.

— Пионеры! В борьбе за дело коммунистической партии будьте готовы! — крикнул что было силы главный пионервожатый их школы, и обращённые в пионеров заголосили:

— Всегда готовы!

Сашка вздрогнул и почувствовал как что-то смутное шевельнулось у него внутри, это смутное было сомнением в желании стать в недалёком будущем юным ленинцем, всегда готовым к борьбе... Не хотел он ни с кем бороться. Но с другой стороны, когда он увидел, как на одного мальчишку красный галстук не повязали, потому что это был отъявленный хулиган в их школе, и все, ученики и учителя, а в особенности очкастый пионервожатый смотрят на того с презрением или даже вообще стараются не смотреть, когда он увидел, как этот «отчаянный бандит» неожиданно горько, навзрыд, заплакал, он понял, пионером всё-таки стать придётся, иначе его ждут позор и бесчестие...

Вот так. Жизнь шла. Костик подрастал. Джек тоже. Джек даже гораздо быстрее Костика. Он становился красивой, сильной собакой. Порода обязывает, говорил с гордостью Михаил. И вот случилось так, что Джек стал причиной серьёзного конфликта с соседями, едва не переросшего в драку, лишь по чистой случайности не закончившейся трагедией. Это событие стало предвестником того, что произошло с Сашкиной семьёй в недалёком будущем и перевернуло всю его жизнь. А пока, в один из тёплых вечеров середины мая, случилось следующее.

По соседству, в доме номер 24, с недавних пор жила семья Кабегена. Того самого прораба со стройучастка, которому подчинялась столярка, в которой работал Михаил. Дома разделял простейший заборчик из штакетника и Кабегеновские куры гуляющие по своей территории, видимо испытывали жгучее желание попасть на соседнюю территорию в надежде нарыть там чего-нибудь, чего им недоставало на своём дворе. Ведь не зря же в народе говорят: «За чужим забором всегда трава зеленее».

Испытывая это непреодолимое желание, тупые, ничего не подозревавшие птицы, усираясь изо всех сил лезли меж штакетником и радостно кудахтали оказавшись на чужой, вожделенной земле. Тут-то и наступал для них кошмар дней. Джек, как умный пёс, до поры до времени скрывавшийся за сараями и ожидавший как можно большего количества вероломных нарушителей, с громким рыком кидался на бедных несушек. В принципе, Джек никого и не собирался давить и душить, ему во-первых, поиграть, побегать хотелось, а во-вторых, он же инстинктивно понимал, что должен охранять и защищать своё. Тем не менее в этот вечер он переусердствовал и таки даванул одну рябу до смерти. Курочка завалилась кверху лапками и начала остывать. Почуяв, что натворил неладное, Джек рванул к своей будке и спрятался там. Уже через минуту, глядя на него, можно было подумать, что собака дрыхнет несколько часов кряду.

О том, что Джек гоняет время от времени его курей Кабеген знал конечно, но вместо того, чтобы перекрыть со своей стороны по низу штакетника дыры, делал вялые замечания Михаилу, а иногда Амелии, в зависимости от того, кто под руку подвернётся, держите дескать собаку на цепи, как будто это остановило бы его кур. Этих нахальных животных.

Михаил отшучивался больше и намекал Кабегену, чтобы тот залатал забор. Но жертв не было и пререкания продолжались. И вот оно, случилось! Не успел Джек спрятаться в своей будке и прикинуться глубоко дремлющей собакой, как из-за угла своего дома выскочил Кабеген. А на крылечке своего дома оказалась в тот момент с маленьким Костиком на руках Мила.

— Эй! — зло крикнул Кабеген, — а ну, позови своего... Мишку позови. Милу несколько обескуражила фамильярность и тон, с каким сосед, чуть не в приказном порядке, потребовал позвать мужа.

— Чего, Кабеген? — вышел Михаил на крыльцо и тут заметил валявшуюся недалеко от забора в куче перьев дохлую курицу.

— А ну ты! Иди сюда... — махнул рукой Михаилу Кабеген.

— Мила, иди в дом, — сказал Михаил, — Саша, давай тоже... Быстренько.

Он направился к забору, а Мила с маленьким решила не уходить, она зашла на веранду, прикрыла за собой двери, но не плотно. Смутное беспокойство охватило её и она задрожав всем телом, непроизвольно запричитала тихонечко:

— Ой, Господи! Ой, Господи! — ей хорошо было видно сквозь тюль на окне, что происходит во дворе, у забора. Про Сашку она позабыла, он выглядывал в щель неплотно прикрытой двери.

— Ну вот видишь, я же говорил дыры надо закрыть было...

Михаил остановился прямо напротив Кабегена. Их разделяла только хилая изгородь в метр высотой. Не размахиваясь Кабеген ударил Михаила кулаком в лицо.

— Па-а-а-па! Па-а-а-па! — заричал Сашка и кинулся с крыльца к забору, где низко наклонив голову, стоял пошатываясь, его отец.

— Повтори свинья, што ты гаварил? Што? — зло шипел Кабеген, тоже наклонившись, чтобы разглядеть, что там, с лицом Михаила и губы его растянулись в мерзкой улыбочке, он был доволен тем как проучил соседа. Хорошо проучил...

— Миша-а-а, а-а-а-а... не надо, не надо... — бежала вдогонку за Сашкой Мила, она плакала, плакал и Костик тоже.

— Я тебя, п-падла, сейчас побрею, — брызгая кровью прохрипел Михаил и рванулся мимо Сашки и жены в маленькую пристройку к сараю, где у него стоял верстак, токарный станочек по дереву и было много разных столярных инструментов. Мила неистово кричала и звала кого-нибудь на помощь, по лицу её градом катились слёзы.

— Ведь убьёт, убьёт! Мамочки, мамочки... Люди помогите, люди...

Через пару секунд из пристройки с перекошенным лицом, в забрызганной кровью рубахе, с большим, острым, как бритва, токарным резцом в руке вылетел Михаил и бросился к забору. А Мила выбежала на улицу продолжая взывать о помощи.

Кабегена спасло только то, что замок на двери его дома крепким оказался, выдержал примерно минуту до того, как его вырвал Михаил вместе с дверным косяком, в этот драматичный момент на нём повисли трое мужиков. Поборолись пару минут, отобрали резец и увели в свой дом. Народ, сбежавшийся от близлежащих домов, поглазеть, как будут убивать Кабегена, которого в селе недолюбливали даже сородичи казахи, посокрушавшись, что козла не грохнули, стал постепенно расходиться. Михаил, выпив дома стакан водки, сидел за столом и плакал. Слёзы текли по его щетинистым щекам и собирались в тяжёлые капли на подбородке. Наливаясь тяжестью они срывались вниз, шлёпая по полупустой пачке «Беломора» лежавшего на столе.

— За что? За что, сука, а? Из-за засраной курицы в морду? Свинья значит я? — задавал он сам себе вопросы, на которые некому было ответить. Мила успокаивала в спальне Сашку, сейчас она боялась только одного, чтобы с сыном не случилось чего худого. А Сашку трясло. Натурально колотило. Пот крупными каплями покрывал его лицо, Мила не успевала промокать его полотенцем, приговаривая:

— Ну успокойся сыночка, ну успокойся миленький... всё хорошо, всё хорошо...

Сашка в ответ лишь стучал зубами.

— Господи, за что нам это? За что? — всхлипывала Мила.

Прошло два дня, первые два дня, когда Сашка не пошёл в школу. Мама оставила его дома. Он почти не выходил из комнаты, почти всё время лежал и без интереса смотрел в раскрытые книги, в одну, другую, третью. Такое случилось впервые, потому что книги были для Сашки больше чем друзья. Но постепенно всё пришло в норму. Не зря говорят — время лечит. Хотя сразу после того инцидента, ещё в течение нескольких дней продолжалось некое подобие войны. Поскольку в связи с Сашкиным нездоровьем Мила не выходила из дому, а Михаил уезжал на работу рано утром и возвращался поздно вечером, свою воинственность в основном проявляла Кабегенова родня, невесть откуда кучами навалившая в село, видимо для поддержки своего. Они старались собираться толпою во дворе Кабегенова дома, громко разговариваривали, ругались по своему, махали руками в сторону Сашкиного дома, иногда грозили пальцами, а один раз, какой-то дед в малахае с кривым костылём плюнул через забор на их двор. Они, Сашка и мама, как раз смотрели в окно через тюль на дом соседей.

Из разговоров родителей Сашка узнал, что это на них оказывали психологическое давление какое-то. А вообще-то говорила больше Мила, Михаил отмалчивался. Дело было в том, что по всему — виновником случившегося, как ни крути, надо было признавать Кабегена, тем более нашлись свидетели, которые видели, как всё было...

Сашка слышал разговор на кухне, когда к ним приходил милиционер из района и подробно обо всём выспрашивал маму и папу, всё записывал, а потом сказал, что виноват конечно сосед, но лучше бы делу хода не давать, а взять да помириться. Кабеген же до визита к нему милиционера долго ерепенился, не признавал себя виновным и требовал суда над бандитом, то есть Сашкиным папой. Однако же после того, как в его доме побывал милиционер и вдобавок нанёс визит сам директор совхоза Малбеков, cдался. Михаил вставил вместо выломанного замка в Кабегеновом доме, новый. Починил косяк, покрасил. Стало даже лучше, чем раньше было. Кабеген на партийном собрании попросил извинения у Михаила и тот простил конечно, однако покаяться заставили и Михаила в том, что не совладал с собой и чуть было большой беды не натворил.

Прошло несколько дней, Мила как-то пошла в магазин и увидела там на столбе объявление:

Завтра возле магазина с 9 до 10 будет производица

распрадажа живых цыплят. По полторы на человека.

Мила смеялась целый день после этого, стараясь развеселить Сашку, вызвать на его лице хотя бы улыбку, Сашка поулыбался конечно, но через силу, потому что естественно смеяться он перестал после той самой «горячки». Горячка прошла, но последствия остались. Это называлось учёным словом «рецидив», так сказал маме фельдшер Карл Фёдорович, к которому мама водила Сашку, чтобы «посмотреть»...

Так вот, на следующий день, после того, как мама прочитала то самое, смешное объявление, она взяла Сашку, маленького Костика в коляске и они втроём пошли покупать цыплят. С работы, на «Ковровце» подъехал папа и им на семью продали шесть штук. Шесть забавных, пушистеньких, жёлтеньких комочков. Позднее, когда цыплята подросли и стали похожи на четырёх курочек и двух петушков, Мила отдала жене Кабегена Гульнаре, двух. Двух курочек. «Так надо» — сказала мама в ответ на удивлённый Сашкин взгляд, а папа лишь тяжело вздохнул при этом. Но это было позднее, а пока... Жизнь налаживалась. Более того, Сашка закончил первый класс и очень хорошо причём, и конечно перешёл во второй.

За это Сашке подарили красивый пластмассовый револьвер — наган, он был почти как настоящий, только размером поменьше и стрелял пистонами... Вечером, когда папа вручил ему подарок, он может быть впервые за три с лишним недели улыбнулся и в глазах его зажглись огоньки интереса к окружающему миру. Он прижался к папиной руке и папа ободряюще погладил его по голове, а мама горячо расцеловала и почему то всхлипнула...

Начались летние каникулы. На целых три месяца. В конце июня приехала в гости бабушка. И это было здорово. Бабушка собиралась погостить целую вечность — месяц, но по прошествии недели начала стонать и охать по оставленному хозяйству, деду и Юрке и в результате ровно через десять дней нагостилась и поехала в свой «Заречный», прихватив с собою Сашку. В «Заречном» Сашке очень понравилось. И в особенности конечно, телевизор. Он увидел это чудо впервые в жизни. Бабушка с дедом купили этот подержанный «Неман» в каком-то комиссионном магазине в городе Петропавловске, как раз по весне. У телевизора был маленький экранчик, показывал он не ахти. Но показывал! И если раньше Сашку никогда не надо было уговаривать пойти погулять, то теперь он сидел перед телевизором и готов был смотреть с утра до ночи и всё подряд...

— Санечка, — сокрушалась бабушка, — ну поди ты погуляй. Всё сидишь и сидишь... О! Вон соседские ребята бегают и ты бы шёл с ними. Познакомился... — бабушка заинтересованно смотрела в окно, стараясь увлечь своим предложением Сашку, но он не реагировал.

— Чего в него пялиться Саша? — не унималась бабушка, — сходи хотя на огород, посмотри там чего. Там огурчики есть на грядках, посмотри...

— Ну всё Саша, выключаю! — заявила как-то бабушка приняв волевое решение и Сашке ничего не оставалось делать, как пойти во двор. Вообще-то, он бы с удовольствием почитал что-нибудь, но когда стал разглядывать книги, которые читала бабушка, загрустил. Во-первых, книги были почти все очень толстые, во-вторых, в них почти не было картинок... Одна правда привлекла его внимание картинкой на первой странице, но когда Сашка с трудом прочёл имя и фамилию автора: Константинэ Гамсахурдиа и название «Георгий Саакадзе» он решил, что и эта книга не для него. Однако Сашка решил покопаться в книгах стоящих на этажерке в самом низу, во втором ряду. Тут ему удалось обнаружить книжку с картинками под названием «Вильгельм Оранский» и ещё одну в сереньком переплёте с какой-то чёрной кляксой на обложке — Ги де Мопассан «Рассказы»... Бабушка, проходя мимо, улыбнулась, наконец-то внучек занялся чем-то полезным, но бросив случайный взгляд на лежащего рядом с Сашкой Мопассана, ойкнула и схватилась за сердце.

— Ну надо же, а я ищу... ищу... Это же Гани книжка, соседки... Надо срочно отдать, — затараторила она.

— Подожди ба, я её ещё не посмотрел, — попросил Сашка, листая в это время «Вильгельма...».

— Саша, там тебе не... это... неинтересно будет... Такая, знаешь, неинтересная книга, прямо, тьфу!

Я только первую страничку посмотрела и думаю, ну-у-у, Ганечка, ну соседочка, удружила — подсунула. Это же надо было постараться, чтобы такое подсунуть почитать, — разглагольствовала бабушка, стараясь незаметно умыкнуть Мопассана из-под Сашкиной руки.

— Да?! А почему тогда много страничек загнутых? — подозрительно покосился Сашка на бабушку.

— А... а... это она, Ганя наверное назагибала, — покраснела бабушка.

— Да? — снова сказал Сашка, — но если книжка «тьфу», зачем же тогда в ней листочки загибать, ведь ты сама говорила, что загибаешь интересные места... Дай, я её посмотрю, ну хотя бы те места, где загнуто? — попросил он простодушно.

— Ой! Саша, что-то мне нехорошо, — снова схватилась бабушка за сердце, — принеси пожалуйста мне водички... из кухни. Кипячёной... из самоварчика...

— Сейчас, ба, — живо побежал в кухню Сашка, а когда вернулся со стаканом воды, бабушка как ни в чём ни бывало протирала пыль на этажерке, весело дымила папироской и пела.

— Отворю-у-у потихо-о-о-ньку кали-и-тку и-и-и войду-у в дивный сад и...

— Баба! — возмутился Сашка, — ты же говорила что тебе нехорошо, а сама папироски куришь. Нельзя же...

— Да Санечка, да... Это такая зараза, правда... Всё бросаю, — сказала бабушка и пошла выбрасывать окурок в помойное ведро. Сашка посмотрел ей вслед и вспомнил про Мопассана. Мопассана нигде не было...

Вот так Сашка и гостил. Больше ничего интересного за время гостевания у бабушки не случилось и через две недели, как раз к своему дню рождения он вернулся обратно к маме, папе и братику Косте. Снова как всегда пролетело-промелькнуло лето, небо всё чаще хмурилось, проливаясь нудным мелким дождиком и это говорило о том, что наступила... унылая пора, осень. Мила продолжала уговаривать мужа переехать в «Заречный», он по-прежнему отказывался, хотя и не так рьяно, как раньше.

В один из дней сентября, как раз когда Костику стукнуло девять месяцев, приехал в гости долгожданный Крёстный. Как и обещал, он привёз много яблок. Два чемодана и ещё два больших фанерных ящика. В одной из комнат разложили газеты, а на газеты разложили яблоки, нужно было их перебрать зачем-то. Так сказал Крёстный. Чуть позже Сашка понял зачем яблоки нужно было перебирать, просто за то время, которое Крёстный их вёз, некоторые помялись и потемнели на вмятинах. Их отложили отдельно, а которые хорошо сохранились тоже отдельно. В доме так здорово пахло, что Сашка никак не мог насладиться этим яблочным ароматом и от этого всё время во рту было много слюней. Бороться с этим явлением он решил путём поедания как можно большего количества яблок. Он заходил в комнату высматривал какое-нибудь самое привлекательное и с хрустом расправлялся с ним.

— Саша, ты что, сынок?! — понизив голос до шёпота наклонилась к нему мама, увидев как-то очередную надкусанную «жертву» в его руке...

— Чего-о? — не понял Сашка.

— Саша, эти яблоки... эти яблоки Крёстный. В общем Саша, кушать надо те яблочки, которые возле комода, — тихо сказала Мила.

— Почему это?! — удивился Сашка, — они же порченные.

— Вот именно... то есть, — Мила замялась, не зная как объяснить сыну почему.

— Понимаешь Саша, Крёстный привёз эти яблоки чтобы... чтобы продать, продать, понимаешь?

— Так он же продавать их чужим будет... — возмутился Сашка.

— Вот именно, поэтому они должны быть хорошими, чистенькими, не побитыми.

— Мама-а! Как же это?! Чужим значит чистенькие, а своим грязненькие?! — ещё больше возмутился Сашка, — ни фига себе! Я-то кто?! Я же свой мама!

— Саша, ты где ругаться научился? — строго спросила мама, стараясь не рассмеяться.

— Я не ругаюсь, мам... — вытаращил глаза Сашка, — это не ругательное, это совсем не то что... х...

— Ч-ч-что С-саша? — схватилась мама за сердце, совсем как бабушка, очень похоже...

— Ничего мам, ничего... я яблоки буду другие есть.

— Ну что, Сашк, пойдёшь со мной, спекулировать? — посмеиваясь, спросил Сашку Крёстный на следующее утро. Это была суббота.

— А... — только и успел молвить Сашка, как мама перебила его.

— Вовка! Ну что ты в самом деле?! Что ты говоришь?

— И Костика обязательно прихватите, заместо обезьянки, — засмеялся папа, выйдя из залы, с малышом на руках, — пойдёшь Костик с ними?

— Гыгх-х-хух... гы-га... у-у-й... — сказал Костик и протянул к Володе ручки.

— Вот он, будущий спекулянт, — захохотал Володя.

— Бессовестный ты! — в сердцах сказала Мила, — такое говоришь...

— Да ладно, ладно... Уж и пошутить нельзя, — развеселился Володя и пошёл во двор, где стояла приготовленная для него Михаилом тачка. Вдвоём они погрузили на тачку два фанерных ящика с отборными яблочками сорта «Белый налив» и покатили к центру. Вернулись очень быстро, с пустой тачкой и очень довольные, особенно Володя.

— Во-о! — громко радовался Володя, выгребая из карманов на стол много мятых рублей, пару трёшек и даже пятёрку и ещё кучу мелочи, — мне вот чтобы столько заработать, неделю вкалывать надо, а тут раз! Сорок минут! И... ё моё!

Сашка смотрел на возбуждённого Крёстного и думал, что спекуляция вообще не такое уж плохое дело, как мама ему объясняла. То есть тут что-то было непонятное. Он хотел было поговорить на эту тему с Крёстным, но за ним прибежал Албек и напомнил, что они собирались играть в «чижика». Так что поговорить не получилось.

Уже через два дня Володя уехал обратно, в Киргизию. Он обещал рассчитаться со своей нудной работы и скоро вернуться. Он решил привезти во много раз больше яблок, уж очень ему понравилась эта самая спекуляция, но вернуться по каким-то причинам не получилось. Может быть это было к лучшему. И вот почему.

Как-то вечером Сашка задремал рано как всегда с книжкой в руках и проснулся от того, что услышал как плачет мама и плачет сильно. Сашка слез в потёмках с дивана и на ходу протирая глаза, пошлёпал в кухню. В кухне за столом сидела мама и зажав ладонями глаза сильно плакала и всё время повторяла всхлипывая:

— Господи, господи, да за что же это? Господи, за что?!

Михаил стоял у стола, рядом с мамой и нервно курил. Лицо его было красным как после бани. Сашка заметил, что у папы дрожит рука, а папа заметил Сашку.

— Саша, сынок ты... ты это... иди спи сынок...

Мила подняла мокрое от слёз лицо и прошептала:

— Саша, Сашенька, нас... нас выселяют из дома.

— Да подожди ты, — громко сказал Михаил, — это ещё не всё. Завтра утром пойду к директору. Кстати, завтра партактив вечером и я этот вопрос поставлю. Как это так. Никто нас никуда не выселит. Может дядя Коля трепанул... так разговоры может какие и слышал. Доброжелателей-то у нас здесь хватает. Да и не выселять разговор был, а переселять.

— Куда-а-а?! Миша-а! Куда переселять, на кладбище? — крикнула Мила.

Услышав про кладбище Сашка испугался, обнял маму, но постарался не заплакать. Утром Михаил заехал в контору и долго ждал директора, но тот так и не появился. С тяжёлым сердцем Михаил поехал на работу.

Увидел он Жазита Малбекова, директора совхоза только вечером, на заседании партактива местной партийной ячейки. Михаил посчитал, что лучшего случая ему не представиться, чтобы выяснить, почему и откуда вдруг появились разговоры о переселении его семьи и что вообще, если это шутка и сплетни, то надо строго наказать разносчиков таких слухов...

— Пётр Никитич, разрешите мне... вопрос есть один? — поднялся со своего стула Михаил, обращаясь к парторгу их организации, Воскобойнику. От его внимания не укрылось, как нервно передёрнул плечами Воскобойник и скользнул вопросительно растерянным взглядом в сторону Малбекова, а тот нахмурился.

— Ну так что, Пётр Никитич? — Михаил заметно нервничал, что-то вдруг подсказало ему, что не нужно было просить слова, может даже ходить на это заседание. А сказаться больным и более того, не жить здесь, в этом, показавшимся ему враждебном, мире.

— Ну-у... что такое ещё? — постарался придать строгости голосу, от чего-то струсивший Воскобойник.

— У меня вообще вопрос к Жазиту Кужигитовичу, ну и в целом... — Михаил замялся не находя подходящего слова, чтобы закончить фразу, смутился.

— Так! — поднялся со своего стула директор и недобро воззрился своими щелочками-глазами на Михаила, — вот мы, кстати, сейчас... сделаем нашему молодому коммунисту ответственное поручение, — он ткнул пальцем похожим на раздутую сардельку в Михаила, — садись... пока.

— Садитесь, Жазит Кужугитович, не садись, а садитесь, — неожиданно для самого себя, впервые может быть Михаил осадил невежду, но совсем не испугался возможной ответной реакции.

В наступившей тишине, отчётливо раздался дробный перестук. Насмерть перепуганный Воскобойник попытавшись испить воды из стакана, задел край зубами.

— Что-о?!! Что-о? — затрёсся Малбеков. Михаил молчал, лишь лицо потемнело и враз как-то осунулось.

— Хорошо... — кое-как совладав с собой продолжил директор и обратился к собравшимся, — Вы знаете, товарищи, что в нашем хозяйстве на сегодняшний день остро стоит кадровый вопрос. Кадры это всё! Так учил нас великий Ленин... И вот, нам необходимы несколько человек специалистов, но у нас не хватает мощностей для введения в строй жилья. Вы также хорошо знаете и это, товарищи. Его семья, — директор снова ткнул пальцем в сторону Михаила, — его семья три человека живёт в большом, отдельном, отдельном товарищи, доме на три комнаты. В то время как у нас есть семьи большие и они живут гораздо хуже... — директор замолчал, вытирая вспотевшее лицо.

— Четыре... — воспользовавшись паузой, вставил Михаил, — четыре, Жазит Кужугитович.

— Что-о?! — не веря своим ушам, тому, что его кто-то осмелилися говорить кроме него, взорвался директор, — я сказал тебе, сядь! И слушать! Сидеть, — поправил он себя, — и слушать!

— У нево семя четыре человек, — произнёс со своего места Бахыт Адырбаев, бухгалтер совхоза, — он так сказал...

В отличие от Малбекова, Бахыт говорил по-русски с лёгким акцентом.

— Пускай четыре, ну и что? К нам приезжают специалисты, готовы и ещё ехать, которым негде жить, — Малбеков обвёл всех грозным взглядом, — вы что не знаете это?! Я открыл вам тайну?

Малбеков повернулся к Михаилу и медленно, чеканя каждое слово, произнёс:

— Поедешь с семьёй на улицу Комсомольскую, в четвёртую квартиру, дом 19. На сборы и перезд четыре дня. Это и есть тебе партийное поручение. Всё! — он снова стал вытирать вспотевшее лицо.

— Никуда я не поеду, — спокойно сказал Михаил, — не имеете права. Я этот дом, во-о-т! — показал он собравшимся свои руки, — своими руками построил... Я когда приехал сюда, вы мне что сказали? Жилья нет, вот фундамент, бери материалы и стройся... И я с женой, мы практически одни построили его, а теперь вы... Вот пусть специалисты, желающие приехать, едут и строят себе жильё сами, как я это сделал...

— Малча-а-ать! — брызгая слюной, вскочил со стула Малбеков, стул загремев, упал на пол, — ты на что намекаешь, а? На что ты намекаешь?! Ты кому здесь указываешь?! Ты что, присвоил себе этот дом? Ты что, социалистичаскую собственность присвоил?! Понаехали тут, на нашу землю, наш хлеб жрёте, порядки свои устанавливаете. Кто ему рекомендацию давал?! — Малбеков навис над побелевшим Воскобойником, в уголках рта его выступила пена. Воскобойник не мог ничего ответить, лишь хватал ртом воздух, словно рыба.

— Ты! Ты! Ты свинья, Советскую власть решил оскорбить, Партию?!!! Да я тебя... в двадцать четыре часа выселю понял! Не то что поедешь, побежишь, как милый... — снова возрившись на Михаила, визжал директор.

— Если я свинья, то ты, туберкулёзная харя, хуже свиньи, — закаменев лицом, тихо сказал Михаил.

— Если я состою в партии, в которой состоят такие как ты, и прикрываясь ею творят такое, а другие молчаливо поддерживают или равнодушные, то я... больше не хочу быть членом этой партии, — Михаил подошёл к столу и положил перед мертвенно бледным парторгом Воскобойником билет члена КПСС, — а из дома, вот! — он поднёс большой кукиш к лицу трясущегося в бешенстве Малбекова, — вот, выкуси!

— Ты знаешь, что ты сделал, — кинулся на Михаила директор, — ты приговор себе написал, — он схватил Михаила, сделавшего шаг к выходу за руку и попытался ударить по лицу, Михаил рванулся, освобождаясь от бульдожьей хватки и в свою очередь вывернул руку директору. Вывернул не специально конечно, но тем не менее неудачно. Взревев от боли, а больше от злобы, Малбеков запрыгал по кабинету.

— Посажу-у! Посажу-у-у!! В тюрме загниёшь! — визжал он с появившимся акцентом. Похоже было, что он действительно потерял контроль над собой. Все присутствовавшие на собрании повскакали со своих стульев и забегали вокруг брызжущего слюнями начальника. Хозяина...

— Все, все... видели?! Он мне руку! Руку поломал! Хотел паламать! Видели?! — ревел зверем Малбеков, — все свидетели будете!

Но Михаил этого уже не видел и не слышал, он был на пути к дому. Он возвращался пешком, забыв свой мотоцикл во дворе конторы. Он шёл твёрдым размашистым шагом и был полон спокойной решимости в предощущении надвигавшейся грозы ибо хорошо знал Малбекова, знал, что тот слов на ветер не бросает, а значит...

На следующий день его забрали прямо с работы. Приехали двое, участковый и ещё один в штатском, оперуполномоченный из района. Опросили свидетелей, посадили виновного в коляску старенького «Урала» и повезли в заключение, в КПЗ.

— Случилось чего-то, — обомлев от страха и почувствовав, что теряет силы и не может держать малыша на руках, прошептала Мила, когда увидела в окно, подруливший к их дому директорский «бобик» и из него вышли трое. Однако Малбекова среди них не было.

— Господи! Господи! Спаси и сохрани! — шептала побелевшими губами Мила, а Костик заплакал.

— Здравствуйте, — вошёл первым с хмурым лицом Воскобойник, Мила хорошо знала его, особенно жену его, Варвару Сергеевну, завуча сельской школы.

— Здрассте... здрасте, — вошли следом за Воскобойником, председатель рабочего комитета Хомич и ещё кто-то из новеньких в их совхозе, Мила не знала его.

— Что?! — хватило сил выдохнуть одно только слово у Милы и она опустилась на краешек табуретки прямо в коридоре...

Когда закончился четвёртый урок, последний у первых и вторых классов, они возбуждённо гомоня, высыпали на школьный двор ручейками растекаясь по разным направлениям — торопились по домам. К Сашке, который договаривался с Албеком и Шакеном о планах на после обеда, подскочил второгодник Осыпко, тот самый, «отчаянный бандит», которого не приняли по весне в пионеры.

— Та що вы його слухаете?! — заорал Осыпко, — вин же сын тюрэмшика! И ты, кацап, тюрэ-э-мшик! Твоёго батю заарэставалы, поняв ты, кацап, а кацап... Матуху твою тож заарестовывать поихалы. Куды ты хорёк? — визжал он вдогонку Сашке, — усё-одно не поспеешь! Не поспеешь... Не...

Никогда в жизни Сашка не бегал так, как бежал сейчас. Когда почувствовал что нечем дышать, он перешёл на беспорядочный шаг и не понял пока не оказался на пороге своего дома, что потерял где-то сапог с левой ноги, октябрьская грязь намёрзшая коркой чуть ли не до колена была настолько очевидной, что скрыть это от мамы было невозможно, а он хотел только одного, чтобы не причинять маме ещё горя и без того затопившего их дом. Именно поэтому он, стараясь её успокоить, обнимая и целуя, не признался, что когда бежал из школы, потерял не только сапог, но и описался от страха за неё, за папу, за Костика. Но стыд бы ладно, можно пережить, ему было не просто стыдно, а страшно. Страшно не из-за того, что описался и не признался в этом, а оттого, что струсил. Струсил! Никому и никогда в жизни он не рассказал бы того, что увидев возле дома «бобик» он не пошёл в дом, он струсил, испугался, что вместе с мамой и братом могут арестовать, как он думал и его. Сейчас он был уверен, что совершил подлое и он не знал что делать с этим, как исторгнуть этот комок жегший внутри, от которого душили слёзы отчаяния. На следующий день он отказался идти в школу и Мила даже не удивилась этому и не стала настаивать на обратном. Сейчас ей нельзя было оставаться одной. Дети были её единственной опорой и Сашка, старший, в первую очередь. Она готовилась к самому худшему.

Но произошло удивительное — Михаила отпустили через три дня, как раз, когда Мила с детьми собиралась ехать в район, попытаться выяснить, что там и как с мужем да передачку отвезти — папиросы, шерстянные носки, кое-что из продуктов. Но поехать не получилось. Заболел Костик. У него поднялась температура и он трудно дышал. Как раз когда Сашка помогал маме поить Костика горячим молоком, в кухонное окно кто-то постучал. Отец вернулся!

Он зарос колючей щетиной и от него ужасно пахло тюрьмой, этот запах Сашка запомнит на всю жизнь, а пока он, обвив отца руками за шею и прижавшись к нему что было силы, тихо и счастливо плакал.

Как выяснилось, отпустили Михаила только потому, что за него вступился один, только один человек. Тот самый, совхозный бухгалтер Бахыт Адырбаев. Казах. Бахыт не смог промолчать, когда промолчали другие и более того некоторые лжесвидетельствовали в пользу директора Малбекова. Спустя два дня после того, как забрали хорошего, доброго, отзывчивого русского, с которым Бахыта в общем-то ничего не связывало и он, Бахыт, убедился что невиновного действительно ждёт суд и тюрьма, он поехал в соседнее село к своему отцу и спросил у него совета, что делать. Старик отец, участник Отечественной войны, провоевавший её всю от первого до последнего дня, мудрый человек, сказал: «Зачем ты спрашиваешь у меня, ведь у тебя есть сердце, спроси у него».

Прямо от отца Бахыт поехал в райцентр и в кабинете у начальника милиции написал на пяти страницах всё как было, по существу. «Разберёмся», — сказал майор Кошкин и Михаила отпустили уже через два часа.

— Лучше бы тебе уехать парень, оттуда. Съедят... — сказал Кошкин, прощаясь с бывшим узником местного КПЗ.

— Они, Миша, втроём прикатили, — рассказывала мужу Мила о визите парторга с предрабочкомом и новым комсоргом совхоза, — я сразу поняла — выселять, но испугалась не этого, а того, что тебя не было с ними. Я же ничего не знала... Ну вот, Воскобойник-то всё вокруг да около мнётся, не знает как сказать, Хомич сопит в углу стоит, но зато этот, комсорг, по хозяйски так, как у себя дома расхаживает, примеряется вроде как уже... улыбается. Я говорю, так это нас из-за вас выселяют, он, знаешь, так в лице переменился и говорит Воскобойнику, я вас во дворе подожду, хочу постройки посмотреть и выскочил. Тогда уже Хомич проснулся и говорит, если за день-два переселишься, может быть... может быть, директор смилостивится и мужика твоего не посадят... Тогда только я и узнала, что тебя... забрали, — Мила смахнула слезинку катившуюся по шеке. Михаил молча слушал жену и курил папиросу за папиросой, ни один мускул не дрогнул на его исхудавшем лице. А на столе перед ним лежали три листика отрывного календаря за 19-е, 20-е, 21-е октября ставших теперь уже историей. Чёрных дней. Дней отчаяния, ужаса, боли...

Несмотря на то, что был болен Костик, несмотря ни на какие мольбы, уговоры, доводы никуда не ехать, не искать правды, что будет только хуже, Михаил решил ехать в город Петропавловск, в Обком партии, искать правду.

— Никому не открывай двери, никого не впускай, кто бы он ни был, кроме, — Михаил попытался улыбнуться, — кроме меня конечно. Я найду на них управу. Вот увидишь. До первого секретаря дойду, они ещё пожалеют.

Он уехал двадцать пятого октября утром, пообещав вернуться к вечеру, но во второй половине короткого дня предзимья завьюжило, к вечеру ветер усилился и начался сильный снежный буран. Мама сказала Сашке, что папа скорее всего заночует в городе, когда время на часах было уже к полночи. Всю ночь за окном выла непогода, но Сашка не мог уснуть не поэтому, он думал только об одном, чтобы всё обошлось, чтобы вернулся папа и чтобы всё стало как прежде, хорошо и спокойно. Он хотел мира.

Утром Сашка проснулся от того, что у него сильно замёрз нос и ещё сильно пахло дымом. Он заворочался придавленный массой нескольких одеял. В спальне было так холодно, что изо рта при дыхании шёл пар. Он услышал как в кухне возле печи возится мама.

— Мам, мама, — позвал Сашка.

— Лежи сына, не вставай, — услышал он мамин голос, — да что же это такое, как же мне растопить-то?

— Мам, я... в туалет хочу, — позвал Сашка.

Мила появилась в дверях спальни одетая по-зимнему, полушубок, пуховый платок, валенки на ногах. В руках несколько лучинок для растопки, лицо вымазано сажей...

— Сейчас Саша, сейчас, — никак печь растопить не могу, видно дымоход снегом забило, весь дым идёт внутрь, — объясняла Мила, помогая Сашке побыстрее одеться.

— А папа? — спросил тихо Сашка постукивая зубами.

— Скоро приедет, скоро. На улице распогодилось, солнышко светит. Холодно только очень. Мороз.

И тут в окошко кухни, сплошь затянутое морозной вязью, настойчиво постучали. Забарабанили...

— Пап! Папа,— радостно воскликнул Сашка и побежал к окну. Мила за ним. В окно постучали ещё раз, ещё настойчивее и одновременно с этим раздался стук в двери на веранде.

— Эй! Открывай! — услышали они чужой, хриплый голос.

— Мама, кто это? — испуганно зашептал Сашка. Мила приложила палец к губам, давая понять сыну, чтобы молчал. В спальне заворочался, захныкал Костик, закашлял тяжело, надсадно, как взрослый. Сашка побежал следом за мамой.

— Не будешь открывать... будим двер ламать! — заорал всё тот же голос, а по матовой наледи на окне «загуляли» тени... Пришельцев было несколько. В двери на веранде снова затарабанили.

— Двер будим ламать, вещ на улица бросать. Ты так хочиш?! Руская, так хочиш?! Сматри в акна, сичас будим тебе свет отключат. Патом будиш куй сасат... Сматри руская, — орал какой-то казах, а другие ржали.

В узкий, оставшийся незамёрзшим просвет у рамы в окне большой комнаты Мила и Сашка увидели, как на столб рядом с их домом карабкается, цепляя специальными когтями мёрзлое дерево, электрик. А внизу стоят трое казахов, смеются, машут руками и разговаривают по-своему. Через минуту в снег рядом с домом упали «откушенные» кусачками два электрических провода. Электрик сполз со столба, повернулся к их окнам задом наклонился и похлопал себя варежкой по заднице, дескать, вот вам. Мила заплакала. Пришельцы покукарекали ещё минут пять и скрылись. Стало тихо.

— Мам, мне холодно, — простучал зубами Сашка, — не плачь мам, пожалуйста. Не плачь. Скоро папа приедет. Ведь скоро? — с надеждой смотрел он на маму, а она сглатывая слёзы утвердительно кивала головой.

Потом они разжигали старенький примус. Тот не хотел работать, злился, шипел и фыркал, но наконец сдался и заработал. Слабый жёлтый ободок пламени был для них настоящим спасением. Фляга с водой на веранде замёрзла и Мила собирала с пола под дверью снег, который надуло в щели за ночь. Снег растопили и получилась вода, тёмная, с запахом, но пить было можно. К вечеру приехал папа и ничего не сказал почему-то. Нашёл ли он правду, добился ли справедливости в том самом Обкоме?

— Собирайте вещи, едем в «Заречный», — сказал Михаил, — там будет... лучше. Там... Антон Иваныч.

Слова эти были такими желанными и в особенности для Милы, что она не смогла сдержать слёз. Слёз радости. Ну и Сашка конечно присоединился. Только постарался, чтобы мама с папой не увидели, ушёл в залу, включил там приёмник, как будто хотел послушать, а сам тем временем поплакал немного.

Собрать вещи оказалось не таким уж хитрым делом и Сашка думал, что дня через два-три они уже будут уезжать, но всё оказалось гораздо сложнее. Не могли они уехать по причине того, что не давали Михаилу расчёта. Бесновался директор, что не по его в тот раз вышло и всячески старался унизить каким-нибудь образом работягу, посмевшего пойти против него, хозяина и вдобавок чуть ли не победителем из войны вышедшего. Три раза рвал заявление об уходе Малбеков, обещая при этом уволить Михаила, но не по собственному желанию, а по его распоряжению, по какой-то там статье. Из разговоров взрослых Сашка мало что понимал, понял только, что если по статье этой, то папа нигде больше не сможет устроиться на работу. Нигде. Но как же тогда жить? Хотя по правде сказать, то что творилось сейчас, тоже жизнью нельзя было назвать...

Наступила весна. По календарю конечно. А в реальности ещё продолжала властвовать зима. Ослабли морозы, почти прекратились бураны-метели, но всё равно холода не отступали пока. Михаил отнёс очередное заявление на расчёт. Как-то, уходя утром на работу, решил заглянуть в сарай, где зимовал любимый пёс Джек и нашёл того бездыханным. Собаку отравили. Это стало последней каплей переполнившей чашу терпения. Этим же утром всё и решилось. Малбеков, увидев лицо Михаила, ввалившегося к нему в кабинет, каким-то десятым чувством осознал, что проиграл и проиграл окончательно и что нужно заявление подписать прямо сейчас и сразу расчёт. Молча подписав бумагу он так же молча кинул её Михаилу. Мытарства кончились.

Уезжали через четыре дня. Вещи грузили в кузов грузовика таким образом, чтобы там осталось места для двух пассажиров — папы и Сашки. Сашка поначалу очень огорчился, что не сможет ехать в кабине и смотреть, как дядя Витя, шофер «газончика», будет крутить руль и нажимать педали, другими словами управлять автомобилем, но после того, как выяснилось, что в кабину помещается кроме рыжего дяди Вити только мама с Костиком на руках, подумал и решил — в кузове тоже хорошо будет и может быть даже интереснее. Тем более рядом с папой.

Когда в доме почти не осталось вещей, Сашка в последний раз забежал в свою любимую комнату — залу, попрощаться. В зале остро пахло пылью и дяди Витиными кирзовыми сапогами. Замерев посреди пустой, казавшейся сейчас совсем просторной и большей, чем раньше комнаты, Сашка стоял и смотрел на те места, где ещё вчера были диван, гардероб, стол, тумбочка с радио-приёмником, другие вещи. Ещё вчера этот дом, защищавший их от всяких напастей, укрывавший от холода в лютые зимы, дающий живительную прохладу в жару и зной летних дней, ещё вчера этот дом, милее и дороже которого он и представить себе не мог, был жив, а сегодня он умирал. В гулком пространстве опустевших комнат Сашке почудились слабые стоны и придыхания, может быть дом, понимая что его покидают родные люди и покидают навсегда, плакал. Может быть... Всё равно, как бы то ни было, Сашка почувствовал, что не только страшно жалеет дом, их дом, но и ненавидит всех тех, кто был виновен в том, что дома теперь у него нет. На глаза навернулись слёзы и Сашка, чтобы не расплакаться побежал во двор, навстречу теплу, весенним, новым запахам, запахам перемен.

Уже через минуту, слушая незлобивую дяди Витину ругань по поводу погоды, Сашка, сидя на месте шофера и пытаясь покрутить руль забыл о своей жалости, ненависти и думал только об одном — как всё-таки хорошо быть шофёром. Как здорово! И он решительно захотел стать им в будущем.

Натужно кряхтя движком ГАЗ-51, нагруженный до верху вещами, вихляясь из стороны в сторону будто пьяный, полз по раскисшей сельской улице. Сашка с папой, удобно устроившись на узлах с одеждой, сидели в кузове и смотрели на удаляющуюся и скоро скрывшуюся за другими домами и постройками крышу их дома, а после на последние, окраинные казахские мазанки, среди которых выделялся «дохлый верблюд» — дом в котором жил тот самый казашёнок по кличке Гунёк. Так по-обидному дом Гунька нарекли когда-то братья Скамейко, которых в селе уже давно и след простыл, а прозвище осталось. Сам Гунёк за прошедшее время неожиданно подрос, подтянулся, стал ходить в школу, однако поесть всё так же любил и гундеть тоже. Оставляя позади полусгнившие жерди забора последнего дома, шофер Витя посигналил несколько раз неизвестно кому и в это время Сашка увидел как из своих ворот выскочил Гунёк и кинулся бежать вдогонку за грузовиком. Скользя по грязи и стараясь не упасть, Гунёк махал руками и что-то кричал. Слов было не разобрать, их сносило в сторону ветерком. Но Гунёк не отставал, он всё бежал и бежал, а Сашке почему-то стало смешно.

— А-а-а... А-а-а-а-а... Ру-у-у-уски-и-и-и-и... Ру-у-у-у-скии-и-и-и-и... — услышал Сашка, — ру-у-у-ускиииии свини-и-и-и-и-и... Свини-и-и-и-и-и. Свини-и-и-ииии...

В первый момент Сашка даже не сообразил, что кричит казашёнок, а когда расслышал, что-то будто оборвалось внутри него, вроде как треснуло и упало. Волна ненависти снова поднялась в нём и в миг затопила глаза слезами.

— Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох! Чтоб ты... — шептал Сашка, — сами вы свиньи! Сами! Скоты! Чтоб вы сдохли! — ему вдруг стало нестерпимо больно и он увидел на своих ладошках пунцовые, налившиеся кровью следы от впившихся ногтей. Он посмотрел на бегущего Гунька как раз в тот момент, когда тот поскользнулся и потеряв равновесие булькнулся в огромную лужу грязи, погрузившись в неё чуть ли не по макушку. Выскочил как ошпаренный и заорал:

— Не уежя-а-а-а-аййй! Не уежя-а-а-а-ай! Са-а-а-аща, неуежя-а-а-а-ай! А-а-а-а-а-а-а-а... Саща-а-а-а, — плакал он навзрыд, размазывая по лицу студёную грязь...

Такого ещё никогда не было. Никогда! Не случалось прежде, чтобы кто-то вот так просто, чужой человек, будто родной, оплакивал расставание, даже самые близкие их друзья и вдруг... Гунёк. Слёзы сами собой заструились по Сашкиным щекам и ему стало нестерпимо жалко Гунька, которого всего лишь минуту назад он ненавидил также нестерпимо. В один миг он всё забыл и простил, простил не только плачущего, сиротой стоящего вдали Гунька, но всех-всех и теперь в его маленьком, но и большом одновременно сердце не осталось места для зла, его наполняло добро. Может быть это я уже стал действительно взрослым, или... нет? — подумал Сашка и тяжко всхлипнув вздохнул, — когда же я точно узнаю? Когда же?! Эх, дожить бы...

В этот момент папа обнял его и прижал к себе. Неожиданно выглянуло солнце и всё окрест преобразилось. Сашка снова глубоко вздохнул и понял, что для того чтобы стать счастливым, нужно быть просто... добрым. Добрым человеком!

© Павел Град, 2004.