Владимир Батшев

Из новой книги стихов

* * *

Услышать поздно звук трубы —
поверить — вот счастливый случай.
Навечно женщину влюбить,
которой не бывает лучше.

И, выпрямляясь в полный рост,
пробить вдруг потолок в квартире,
Взорвать весь мир, который прост —
остаться в новом, сложном мире.

И, спотыкаясь на ходу,
упасть и умереть нелепо,
в ладонях сжав свою звезду,
которая сорвалась с неба.

* * *

Ах, проделки скучающей нечисти!
Вот куда дотянулась рука —
раз от грязных каналов Венеции
нам нельзя оторваться никак.

На экране воды наше прошлое
Память бьется в воде, как сазан.
Проплывает в них что-то хорошее
и прошедших любимых глаза.

Почему оторваться не можем мы?
И зачем приезжали сюда…
Но как будто магнитами мощными
тянет к прошлому эта вода.

Как сладки были будни и праздники!
Недоступной казалась мне ты...
Пусть в канале вода очень грязная
были чистыми наши мечты

Вот и солнце в воде скрылось полностью
и кричу я себе вопреки:
— Уходите на дно наши подлости,
наши беды и наши грехи!

И с какой-то гримасой дикарскою
вдруг отводим глаза мы вдвоем…
В этой жизни еще навздыхаешься,
но на Мост вздохов мы не пойдем.

* * *

Ты думал, так важно
что ты напечатал.

А завтра бумажка
осталась с печатью.

Ты думал, что ордер —
арест и страданья…
А это — твой орден —
заслуга, признанье!

На память закаты
багровых заплат
набросят. Заплаты?
Не хватит затрат!

А время сурово.
Рождение — дальность.
И данное слово
не данность, а давность.

А память за годы
забудет победы
и даже заботы
давно не проблемы

А ты не сдаешься
забытой печали….

И что остается?
Бумажка с печатью.

* * *

За­чем та­кое лег­кое
твое боль­ное лег­кое?

За­чем мы от тет­ра­дей
к ма­ши­нам?
Кто тут — мы ли?

За­чем мы со­весть мы­ли
и ру­ки от­ти­ра­ли
от вы­ду­ман­ных пя­тен,
от гря­зи чи­с­то­плюй­ст­ва,
за­чем под но­ги лю­дям
бро­са­лась на­ша па­мять?

Хо­лод­ный пот при­дет по­том.
Сло­ма­лись нер­вы.
По­ста­рел.

За­чем, как воз­дух гряз­ным ртом,
мы ло­вим паль­цы ко­с­ты­лей?

РЕ­ВМА­ТИЗМ

Раз­бу­жен­ные но­ги
по кры­шам не бе­гут.
И не про­ро­чат мно­гим
ни сла­ву, и ни бунт.

И пла­кать — как не пла­кать.
День сты­нет без чис­ла
над блед­но-бе­лым фла­гом
чи­с­то­го ли­с­та.

* * *

Пока рябину не трогал мороз,
как женщину мальчик за грудь,
пока не запел полоумный матрос,
пока не предал старый друг,
пока твои губы не допиты всласть,
пока нет пустыням гроз,
пока тебя давит поганая власть,
но всплеск! —
                      винограда гроздь,
которая всякий обнимет ствол.
Но даже ружейный клич
свечой не приходит на Рождество,
а свечкой под чайник лишь.
Под вечер — молиться, а ночью – орать,
на утро — точить ножи,
под ветер выставить, как на парад,
желанье учиться жить.
И редкой гребенкой процеживать пух,
снимая за слоем слой,
и ставить печатью на снег стопу,
глотать стеарин слез,
запрятать заначку желаний в кисет
(кисель не погасит боль),
и бросить в туман головы кастет,
чтоб стену таранить лбом.