Другие берега / Лев Бондаревский - Переводы польских поэтов

Кшиштоф Камил Бачиньский

Стих этот солнце льёт на стены,
Как фотоснимок прежних вёсен,
Дождь кантиленою привносит
Строй синих нот в небесный звон,
И ветер, и вода в смятенье,
Танцуют невесомо тени

Зелёной музыки дыханье,
Старинной музыки затишье,
Вздохни с деревьями— услышишь
Как промельк— напряжённый тон,
Так на тончайшей ветра гамме
Блестящие танцуют дамы

А в деревах, в оконной раме
Сквозит высокий профиль готик,
И птицы в жёлтой позолоте,
Как лютни, отлетают в сон.
В лесах зелёных — белых ланей
Вечерний замирает танец,
Танцуют кавалеры, дамы

Юлиан Тувим

Осень, осень — это моё время.
Серым утром так приятно взгляду.
Я в кофейне милой между всеми
Не спеша, как в облаке, усядусь.

За окном и суета, и спешка,
Я ж не вижу будто и не слышу,
И с осенней грустною усмешкой
Заблудился где-то в сферах вышних.

Хорошо сидеть в кофейне сонной,
Ничего снаружи не тревожит,
Этим утром снова я влюблённый,
И грустнее, и моложе тоже.

От нахлынувших воспоминаний
День проходит сонный и усталый.
Из твоих несказанных признаний
Я стихи безмолвными устами

Составляю, вот и стали песней,
В ней душе минутная отрада...
(...Чужестраночка в пальтишке тесном
Мелодично попросила шоколада,
Стройная и гибкая, как ветка!
И как вдруг повеяло духами!...)

Мало в мире нас — одни мы с вами
Настоящие поэты!

Wczesna jesień — oto moja pora.
Siwy ranek — kolor mego wzroku.
Siedzę w miłej kawiarni jak w obłoku,
Mogłbym tak do wieczora.

Za oknami tyle pośpiechu,
Ale ja nie wiem i nie słyszę,
I zamilkły w jesiennym uśmiechu,
Zapatrzeniem dalekim się kołysze.

Tak najlepiej: siąść w cukierni rankiem
I patrzeć, jak ulica chodzi.
W takie ranki jest się kochankiem,
I smutniej człowiekowi, i młodziej.

Od miłosci, od czułych wspomnień
Dzień zacząłem senny i pusty.
Z twoich słów, nie pisanych do mnie
Wiersz układam uśmiechniętymi usty.

A to wszystko razem jest melodią,
I melodii chwile są rade.
Cudzoziemka w palcie kraciastym
Śpiewnie, ślicznie zamawia "szokolade".

Jaka wiotka, matowa kobieta!
Jak nas mało na świecie! Jak mało!
I jakimi perfumami zawiało!
I jaki poeta!..

А может, милая, собраться
Хотя бы на день нам в Томашов?
Там в тихих сумерках сентябрьских
В осеннем золоте тогдашнем,

В том белом доме, в белом зале,
Что мебелью чужой заставлен,
Доскажем, что не досказали
В том нашем разговоре давнем.

При круглом столике доныне
Мы там сидим как неживые.
Кто расколдует нас, кто снимет
С нас, наконец, те чары злые?

Ещё из глаз моих стекает
К моим губам ручей солёный,
А ты сидишь, не отвечаешь
И виноград жуёшь зелёный.

Ещё пою тебе я взглядом
«Du holde Kunst!», и сердцу больно,
Но ехать и прощаться надо,
В моей руке твоя безвольна.

И уезжаю, оставляю,
И повторяя снова, снова,
Благословляя, проклинаю..
«Du holde Kunst!» О, если б слово!

Тот белый дом стоит как прежде
И до сих пор не понимая,
Зачем внесли чужие вещи
И тишина вошла немая.

Но сумрак осени остаться
Там должен, тишь, и тени наши...
...А может, милая, собраться
Хотя бы на день нам в Томашов?

Бруно Ясенский

Дождь идёт ночной порой,
На гардинах тени — танцы.
Белый шут, ночной Пьеро,
Лилии читает стансы.
Ночью...тише...не теперь...
Кто там... в брыжжах... промелькнули...
Выносили что-то в дверь...
Их шаги в коврах тонули...
Белый клоун, шут, урод,
Глупый рыцарь Беатриче,
Словно фавн, скрививши рот,
Неразборчивое кличет...
...Тише! Набежит народ!
Свет внесут, и будет поздно!...

...Монотонно дождь идёт...
...Дождь идёт капричиозно...

Pada deszcz. Pada deszcz.
Tańczą cienie na firance...
Biały Pierrot, nocny wieszcz,
Deklamuje lilii stance.
Nocą... Cśśścho... Wszystko śpi...
Jacyś... w kryzach... Mrok... rozpływa...
Wynosili coś przez drzwi...
Miękkie kroki wchodzą w dywan...
Krzywy pajac, biedny klown,
Głupi rycerz Beatryczy
Twarz wykrzywił zło, jak faun,
Na podłodze siadł i KRZYCZY...
Jak chcesz wrzeszczeć — ciszej wrzeszcz!
Przyjdą ludzie!.. Światło wniosą!

Залиствился тихосонный тихолеса тихопляс
Проходили тами паненки первеснянки экстазэрки,
Нагибались, наклонялись, набирали в бонбоньерки
Жёлтатласные грибочки, что растут лишь только раз.

Опадали перволистья на воздушный креп-де-шин,
Колыхались, волновались на воланах валансьенки,
И заплакали берёзки, в кружевах демимонденки,
Заворчали злые буки, погружаясь в вечный сплин.

Залиствился, закружился, эхозвался в тихосне,
На пантофельки из плюша
Сыпал росы, как из душа,
Голоса идущих глуше
Доносились в тишине
На аллее в отдаленье, может, плач, а может, не...

Zalistowiał cichosennie w cichopłaczu cicholas,
Jak chodziły nim panienki, pierwiośnianki, ekstazerki,
Kołysały się, schylały, rwały grzyby w bombonierki,
Atłasowe, żółte grzyby, te, co rosną tylko raz.
Opadały pierwsze liście na sukienki crepe de chine,
Kołysały się rytmicznie u falbanek walansjenki,
Zapłakały białe brzozy, podkrążone demimondainki
I złe buki, stare mruki, pogrążone w wieczny spleen.
Zalistowiał, zakołowiał, zaechowiał w cichośnie,
Posypały się kropelki na pluszowe pantofelki,
Zostawiły żal maleńki, zostawiły żal niewielki...
Pójdą dalej cieniem alej. Będzie płacz... a może nie...

Поёт пропеллер стихи Эредиа,
Летим, затеряны вдвоём в нигде.
И для неё я играл комедию
В экстравоздушном (вдвоём) a дe,
А солнце в души лилось экстазно,
Слова сливались в один сонет,
Но ты смотрела вполне бесстрастно
Под тангошалью сквозь свой лорнет.
Ты принимала ль меня серьёзно?
(Две лёгких складки у тонких губ).
И пел пропеллер нам Блериозно,
Ласкал нас ветер и неба глубь...

Śpiew propellera do słów Heredii,
Kiedyś zgubionych w smaltowej mgle...
Grałem jej jedną z moich komedii
W ekstrapowietrznym tylko-en-deux.
Słońce do głowy biło ekstazą.
Słowa spływały w jeden refrain.
Obserwowała mnie bezwyrazo
Spod tangoszalu przez face-á-main.
Nie wiem, czy brała, com mówił, serio.
(Dwie lekkie linie w kącikach warg...)
Pod nami warczał rytmiczny Bleriot
I wiatr całował błękitny kark

Холодный день румянцем подцветив,
Бежит стернёю ветер, рыжий сеттер.
(Берёз алеея, клёнов лейтмотив).
Проходишь ты, одета в бурый свитер.

Холодный ветер с поля — в самый раз
Погоде серой, смутной — в Польше осень.
Дорогой листья пляшут па-де-грас,
По лужам их осенний гон разносит.

Сегодня дождик падал, будто мгла.
На пашне блеск воды мутностеклистый.
Вот заяц выскочил, присел — ну и дела! —
Солнечнопьяный образ футуриста.

Страшат в полях виденья голых ив,
И каждая из них — как будто веха.
(Берёз аллея, клёнов лейтмотив).
Бредёшь одна, и вовсе не до смеха.

И гордости полны движенья рук,
И столько тихой смутной катастрофы,
Когда дорогой той же после двух
Ушедших лет мои читаешь строфы.

Jest chłodny dzień pąsowy i olive.
Po rżyskach węszy wiatr i ryży seter.
Aleją brzóz przez klonów leitmotiv
Przechodzisz ty, ubrana w bury sweter.
Od ściernisk ciągnie ostry, chłodny wiatr.
Jest jesień, szara, smutna polska jesień...
Po drogach liście tańczą pas-de-quatre
I po kałużach zimny ciąg ich niesie.
Dziś upadł deszcz i drobny był, jak mgła.
W zagonach błyszczy woda mętno-szklista.
Wyskoczył zając z mchów i siadł w pół pas.
Słońcempijany mały futurysta.
Po polach straszą widma suchych iw,
A każda iwa, jak ogromna wiecha...
Aleją brzóz przez klonów leitmotiv
Przechodzisz ty samotna, bezuśmiecha...
I tyle dumy ma twój każdy ruch
I tyle cichej, smutnej katastrofy.
Gdy, idąc drogą tak po latach dwóch
Ty z cicha nucisz moje śpiewne strofy...

На клавишах расселись унылые бемоли,
Ужасно надоели, зевали: У-а-а..
А на столе Джоконда стояла полуголой
И требовала громко: cacao мне, chix!

За окнами аллеи желтели, осенели,
Как будто пилигримы бичующихся сект,
Лишь белые фасады безмолвно каменели,
Всегда на месте стоя, бесстрастные, correcte.

А вот сегодня пани классически беспечна,
Которая сердцами играет, как в серсо
И сдержанно и гордо, — однако, в этот вечер
Была шикарна после трёх порций кюрасо.

Как не дивиться — пани всегда была бонтонна,
И оставалась, впрочем, всегда вполне модерн.
По пятницам и средам ведь у неё в салоне
Читали Ивашкевич и Анатолий Стерн.

Я — вне таких приличных приёмов, кулуаров,
Когда тайком порхают влюблённые billet,
Но мне открыты двери в уютном будуаре
Увидеть платонично мадам dishabille.

Пускай сегодня пани — безумная весталка,
Слуга невозмутимый осмелится посметь —
Мы взапуски гоняли вперегонки по парку
И падали на лавки, запыханные в смерть.

Приглядываясь к звёздам, целующимся с нами,
В один момент, позднее десятого Клико,
Увидели внезапно всё в мире вверх ногами,
Как то порой бывает в кино Pathe & Co.

И нонсенсы плясали, безумные виденья
Той пьяной ночью, полной шампанским и игрой,
Когда в кустах виднелись рыгающие тени,
Двенадцатью лакеями несомые домой.

Na klawiszach usiadły pokrzywione bemole,
Przeraźliwie się nudzą i ziewają Uaaaa...
Rozebrana Gioconda stoi w majtkach na stole
I napiera się głośno cacao-choix.
Za oknami prześwieca żółtych alej jesienność
Jak wędrowne pochody biczujących się sekt,
Tylko białe posągi, strojne w swoją kamienność,
Stoją zawsze "na miejscu", niewzruszenie correct.
Pani dzisiaj, doprawdy, jest klasycznie... niedbała...
Pani, która tak zimno gra sercami w cerceau,
Taka sztywna i dumna... tak cudownie umiała
Nawet puścić się z szykiem po 3 szkłach curacao.
I przedziwnie, jak Pani nie przestaje być w tonie,
Będąc zresztą obecnie najzupełniej moderne. —
Co środy i piątki w Pani białym salonie
Swoje wiersze czytają Iwaszkiewicz i Stern.
A ja — wróg zasadniczy urzędowych kuluar,
Gdzie się myśli, i kocha, i rozprawia, i je,
Mam otwarty wieczorem popielaty buduar...
Platonicznie podziwiać Pani deshabille...
Ale teraz, jednakże, niech się Pani oszali —
Nawet lokaj drewniany już ośmiela się śmieć...
Dziś będziemy po parku na wyścigi biegali
I na ławki padali, zadyszani na śmierć.
A, wpatrując się w gwiazdy całujące się z nami,
W pewnycm dzikim momencie po dziesiątym Clicot,
Zobaczymy raptownie świat do góry nogami,
Jak na filmie odwrotnym firmy Pathe & Co.
I zatańczą nonsensy po ulicach, jak ongi,
Jednej nocy pijanej od szampana i warg.
Kiedy w krzakach widziałem RZYGAJĄCE POSĄGI
Przez dwunastu lokajów niesiony przez park.