Инна Иохвидович

Последняя жертва

«Иногда, когда я стою в каком-нибудь
Углу лагеря, опираясь ногами на Твою
Землю, воздев глаза к Твоему небу, слёзы
Текут по моему лицу, слёзы... Благодарности»

Из дневника Этти Гиллесум, голландской еврейки,
который она вела в Аушвитце (Освенциме)

На перекрёстке парнишка лет шестнадцати бойко торговал Штрайхеровским еженедельником «Штюрмер» и ежедневной «Фелькише беобахтер». Он весело надрывался, выкрикивая: «Юден зинд унзере шанде» — «Евреи — наш позор!», «Юдензау» и смеялся.

Она обошла его стороной. У входа в большой сквер стояла телефонная будка, с надписью: «Евреям пользоваться запрещено!» Она прошмыгнула в сквер, скорее похожий на небольшой парк, не только чувствуя, что здесь она сможет отдышаться, и ничего не опасаться, но и что здесь её спасение! И, действительно увидала за деревьями корпус своего отделения, психиатрического отделения большой городской больницы — Бюргер-госпиталя, клинической базы Тюбингенского университета.

С лёгкостью передохнула: «Какое счастье, что не увязла там, что не заплутала, не сбилась с дороги, не заблудилась!»

Мина Ароновна Нойман, 1945 года рождения, еврейка, химик по профессии, незамужняя, бездетная, прибыла на постоянное место жительства в Германию в 2001 году.

Она ещё может быть и сомневалась ехать ей или нет, да одна знакомая подсунула ей старую русскоязычную немецкую газету, в которой было напечатано интервью с И.Бубисом, тогдашним председателем Центрального Совета евреев Германии. В нём он объяснял, почему эмигрирующих евреев называют так странно — «контингент-флюхтлинге» — контингентные беженцы. «Они — русские евреи, приехали в Германию не как соискатели убежища, так как бежали не от насильственных мер государства. Они были вынуждены покинуть родину, из-за антисемитских проявлений со стороны населения». И решилась!

Постоянным местом жительства была назначена ей Бавария. Очень многие знакомые даже завидовали ей: ведь Бавария, в представлении бывших советских граждан давно не ассоциировалась ни с Гитлером, ни с его «пивными немецкого народа», ни даже с бывшим премьер-министром Баварии — ныне покойным Йозефом Штраусом, которого средства массовой информации СССР подавали как реваншиста, и чуть ли не фашиста?! Нет, Бавария казалась им райским уголком, самой богатой из всех немецких земель.

Приехала Мина в распределительный пункт в Нюренберге. В самом городе она словно в средневековье попала, она ходила по древним улочкам, смотрела на дома, скульптуры, фонтаны, кирхи. Ещё никогда в Мининой жизни не случалось столь острого чувства иного, нетеперешнего времени. Но приходили мысли о Нюренбергском процессе, о партийных съездах, маршах штурмовиков печатавшим шаг по этой самой брусчатке, о Нюренбергких декретах 1935 года, по которым евреи ограничивались в правах, и тем самым отделялись от остального населения. Тогда она мрачнела и тушевалась, пугаясь, будто на дворе этот самый тридцать пятый год и стоял?!

В распределительном лагере чиновники действовали почти советскими методами: если кому-нибудь, к примеру, нужно было ехать к родственникам в Регенсбург, то его непременно отправляли в Ашаффенбург, а того, кому необходимо в Ашаффенбург везли в Аугсбург, и при этом считалось что людей осчастливливали! К тому ж оказалось, что в Федеративной республике существует прописка! А Мина считала-то прописку частью только советской системы, тоталитарной! Она и вообразить не могла, что в супердемократической ФРГ она может существовать?!

На третий день, с утра, позвали её на приём к сотруднице лагеря. Это была немка и неопрелённого возраста и неопределённой какой-то наружности. Говорила она, хоть и с большим акцентом по-русски, но грамматически правильно.

— Фрай Нойман! Я буду оформлять ваши документы. Я нашла для вас место жительства. Это баварский город с хорошим климатом — Дахау!

— Как? — переспросила, не веря своим ушам, Мина.

— Дахау, Дахау, — повторила чиновница.

Объятая ужасом, одурманенная Мина не могла ничего думать, в голове крутилось только одно: «УЖЕ?!»

И, снова, как и на вековых улочках Нюренберга, пришло это ясно-реальное чувство иного, другого времени.

Она, Мина продолжала стоять перед фрау Майер, только сейчас была весна тридцать третьего года! И недавно, через семь недель после того, как Гитлер стал рейхсканцлером, в рекордные сроки был возведён первый концентрационный лагерь в Дахау! И её, Мину Нойман посылали туда!

— Нет-нет не посылайте меня в Дахау! Я не хочу, не могу, наконец, — умоляла Мина изумлённую фрау Майер.

— Но почему?! — удивлённо спрашивала её фрау, — ведь там уже живёт несколько семей контингент-флюхтлинге, люди самых разных возрастов...

«Какой ужас! — подумала Мина, — раз уж она догадалась, что я — еврейка, то не миновать ни Дахау, ни...»

Она выбежала, опрометью бросилась к проходной лагеря, пулей пробежала её и понеслась дальше, куда глаза глядят.

На мосту бритоголовые парни в армейских ботинках с огромным рантом, избивали ногами араба, своего ровесника. Мине было неведомо, что сегодня 11 сентября 2001 года арабскими террористами были взорваны небоскрёбы Всемирного торгового центра в Нью Йорке, и немецкие правые экстремисты так выражали своё возмущение.

На следующее утро полиция нашла Мину обессилевшую и выдохшуюся в пригородном лесу. На вопросы она не отвечала, смотрела затуманенным взором, и её отвезли в психиатрическую клинику.

Состояние её сознания, психиатр определил как сумеречное. Она была признана неконтактной, поскольку не только не отвечала на задаваемые ей вопросы, естественно на немецком языке, но и попросту разговорить её было невозможно. Она только тихонько, чуть подвывая, плакала.

Мина очнулась внезапно, в «своём», нормальном времени. Она обнаружила себя в психушке (это она определила сразу по виду больных в палате и коридоре). И, тотчас, совпавшие вновь роковые обстоятельства, зашвырнули её снова — «назад», то ли в 38, то ли уже в 39 год. И, несмотря на то, что она находилась там, она знала о проводившейся в Третьем рейхе — эвтаназии, санкционированном истреблении неизлечимых душевнобольных!

«Боже! — мелькнула первая после бегства из распределительного пункта мысль, — это конец!» Она вспомнила, как читала в какой-то книге, что первая газовая камера была задействована в Бранденбурге, где личный врач фюрера — Карл Брандт стал свидетелем экспериментального убийства четырёх душевнобольных.

Не решив, что же ей делать и как спасаться, она вместе с остальными больными поплелась на обед.

И, пережёвывая на вид и красивую пищу, она не переставая думала: «Что делать? Как сбежать? Как уйти от неминуемого, и на этот раз — уничтожения?»

Врачи, по обыкновению, считали каждый своё: кто — что у больной мания преследования, и что она из больницы хочет сбежать; другие — что у неё состояние неконтактности вплоть до ступора; третьи — что она «путешественница во времени» с синдромом дереализации; четвёртые — что у неё «простая» форма шизофрении...

Когда, через несколько дней приехала полиция вместе с работниками распределительного лагеря, врачи поняли причину её «неконтактности» — она попросту не только не говорила, но и не понимала по-немецки! Когда пришёл переводчик, то она и заговорила.

— Спросите у них, — попросила она переводчика, — что мне могут сделать? Я ведь и не больна совершенно!, — потерянно говорила она, сознавая, что городит чушь, признавая себя здоровой! И где? В психушке! Лишая себя последней надежды выбраться отсюда.

— Ничего, — утешил переводчик, похожий на сельского учителя, из российских немцев, — подержат вас ещё недели две от силы.

Хоть и не могла Мина поверить ему, но ей ничего не осталось, как желать быть обманутой!

И, когда не через две недели, а через полторы за ней приехала машина из распредпункта, то она не дрогнула, потому как посмотрела сегодня отрывной календарь! А на нём было 23 сентября 2001 года!

В лагере были вновь приехавшие люди, «старых» уже распределили. Да и фрау Майер уже не было, говорили, что она ушла в отпуск. А вместо неё был герр Шмидт. Он был немногословен, вероятно из-за неважного знания русского. Но он вызвал себе на подмогу того же переводчика, что был и в больнице, и таким образом побеседовал с Миной. Он задал ей множество вопросов, от некоторых она терялась и краснела, на другие отвечала охотно и помногу. Но вот и дошли до основного вопроса — герр Шмидт попросил её объяснить, — отчего же она тогда сбежала от фрау Майер с её предложением поехать на жительство в Дахау.

Мина задумалась, что могла сказать она этому человеку, чтобы он правильно понял её. То, что она родилась в СССР и прожила там всю жизнь (она даже в Прибалтике не была!) Или о том, что для миллионов советских людей война никогда и не заканчивалась, Настолько милитаризована и искалечена психика масс! Об этом что ли сказать ему? Или о том, как пленный немец благодарил её ребёнка за надкусанное уже печенье, что дала ему она? О дворовых играх — в «наших» и «немцев»? О том, как однажды смотрела она спектакль (да и фильм такой был «А зори здесь тихие») и как в антракте зашла к знакомой, за кулисы, и как там увидала возле полной окурков урны двух мужчин, одетых в чёрную форму с повязками на рукаве, на них извивалась свастика! Как захолодело всё внутри у неё, когда увидала фашистов! Как смеялась потом над собой, что актёров из пьесы о войне приняла за фашистов! О том, что частенько она путала воображаемое и реальное, принимая игру за жизнь, а жизнь за игру. О том, что когда решилась поехать в эту страну, то заставила себя прекратить думать о том, что произошло в Германии с 33 года по 45-й. Холокост оказался загадкой непостижимой, как впрочем и страдания Иова, самого близкого по состоянию души ей человека!

И потому она ответила кратко: «Я — еврейка! Как вы думаете, возможно это адресом на почтовом конверте: Мина Нойман, Дахау, Германия!»

Она выдохлась, как после долгой и бурной речи и замолчала. Герр Шмидт удовлетворённо заметил: « Таков был и ход моей мысли!» Ещё он расспрашивал Мину о её знакомых и родственниках, возможно проживающих в Германии. Она отвечала, что родственников, к сожалению, кроме отца с матерью, не имела, все погибли в войну, а лишившись родителей, не имеет и совсем никого. Несколько старых знакомых живут тоже на юге, но в другой земле, в Штуттгарте.

Герр Шмидт дал ей подписать бумагу, в которой, как растолковал ей переводчик, было прошение в связи с обострением её болезни перевести её из Баварии в землю Баден-Вюртемберг, где она смогла бы наилучшим способом интегрироваться, так как там проживают её знакомые, которые будут ей помогать и опекать. Чиновник предупредил, что особо рассчитывать на то, что получится задуманное — нечего, но всё же! Тут он поднял левую бровь, очевидно это был признак его наибольшего расположения.

Случилось Чудо и Мину перевели в Штуттгарт!

Всё, что знала Мина об этом городе, было почерпнуто ею из романа Л.Фейхтвангера «Еврей Зюсс». Он жил и погиб на виселице в этом городе, и даже одна из небольших городских площадей в центре носила его имя — «Йозеф Зюсс Оппенхаймер платц».

С некоторыми «тамошними», ещё из «прошлой жизни» знакомыми попыталась Мина войти в контакт. Да ничего не получилось. Они уехали «оттуда» уже давно, и им неинтересно было ни видеть, ни тем паче общаться с недавно приехавшими. Были они людьми обжившимися, воспринявшими и подчинившимися всем здешним правилам, нашедшими свою нишу в немецком укладе жизни. Они рано укладывались в постель, и рано, иногда даже и очень (в 4 — 5 часов утра) вставали, им по нраву была их работа, служба или учёба, где не было привычных «перекуров», пусть хоть и краткого, но общения; все рабоче-учебные часы были расписаны, учтены, просчитаны... Это был вековечный немецкий «орднунг» (порядок) и они вписались в него!

Да и в выходные, в так называемый конец недели — в «вохененде», они, как будто тоже, функционально, общались: ездили на пикники и гриль с коллегами по службе, а молодняк по учёбе; обсуждали акционирование бывших государственных предприятий — Дойче Поста (Немецкой почты) или Дойче Телекома (бывшей государственной телефонной компании-монополиста), спорили о вложениях в инвестиционные фонды и о страховании, (ведь деньги, по их просвещённому мнению, должны были работать!); покупку автомашины новой модели или более современной электронной аппаратуры... Им уже не было дела, как когда-то на кухнях их молодости, до «мировых вопросов», до «судеб России» или «духовной трагедии русского еврейства»... И потому Мина, как они считали, со своей «мерихлюндией», с «мировой скорбью» с сосредоточенностью в поисках Спасителя, пришлась не только не ко двору, а ещё раздражала, и даже озлобляла?!

Осознавая это, она постепенно отходила от них, а один совместно проведённый день рождения подвёл последнюю черту.

Юбиляр, полноватый для своих пятидесяти лет, земляк, хорошо разогретый после многократных возлияний, мечтательно произнёс: «Эх, мне бы домишко или хотя бы квартирку, приличную конечно же, приобрести в Киллесберге! И больше уж ничего не хочу!»

Мина оторопела. Она знала, что Киллесберг — это престижный район Штуттгарта, там проживали состоятельные люди, к тому же он был известен своим международным выставочным центром. Но. Когда ещё по приезде в Штуттгарт прогуливалась она по пышно-тенистому парку Киллесберга, она увидала обелиск, ещё издалека привлекший её внимание шестиугольной звездой Давида. На камне было высечено, что установлен он в память о депортации штуттгартцев-евреев, которых увезли на Восток прямо отсюда! Видимо до войны, Киллесберг был заселён, по преимуществу, евреями и считался в городе «еврейским» районом.

«Как же ему в голову могла только придти такая мечта — поселиться там?» — безмолвно поражалась Мина.

Тем временем, общий разговор за столом коснулся болевого для всех вопроса — «переработок». «Ведь хозяева, и большие и малые, заставляли работать больше оговоренного в трудовом соглашении «арбайтфертраге». И, если человек дорожил своим местом (а это ещё и при нынешнем уровне безработицы и банкротства многих предприятий), то приходилось мириться и в отпуск идти не тогда, когда хочется тебе, вместе с семьёй, а когда будет на то хозяйская, то ли воля, то ли прихоть. Обсуждали оживлённо, то и дело, перебивая друг друга, пока кто-то насмешливо не заметил: «Арбайт махт фрай» (труд делает свободным!). И все, как по команде, засмеялись. А Мина почувствовала как будто удар.

— Не понимаю! — вся она дрожала и неверно-колеблемый голос её тонул во всеобщем смехе, — не понимаю! — повторила она уже твёрже,— как после всего того, что произошло, можно над этим смеяться?! Над памятью, от непосильного труда в лагере скончавшихся, их «труд освободил» навеки! Плакать над всем этим надо, и никогда не удастся выплакать всей горечи, всей боли, всей нашей утраты...

В связи с желанием переезда в Киллесберг хотела Мина рассказать о давних временах, о Чернобыльской резне евреев, о пролившейся там безвинной крови еврейских праведников, о существовании в старину целой династии Чернобыльских раввинов, погибших в диком погроме. О том, как на осквернённой кровью земле евреям был запрет селиться, на веки и веки. А советские люди-атеисты построили на проклятой земле атомную станцию, и что из всего этого вышло, знал уже целый мир! Да не дали ей сказать, поставили диск инструментальной музыки.

Закончив языковые курсы, стала Мина рассылать «бевербунги» (предложение услуг как специалиста в своей отрасли). Ведь была она инженером-химиком, кандидатом химических наук. На некоторые из «бевербунгов» пришли отказы — дескать вакансия уже занята, иные не ответили вовсе. А ведь адреса предприятий, фамилии их владельцев она брала из компьютера, из «арбайтсамта» (биржи труда), где они были представлены, как ищущие именно такого специалиста, каким была она?!

Она начала рассылать письма повсюду: и на должность химлаборанта, и даже помощника лаборанта, (эдакая специальность в Германии имелась?!) Ответом было полное молчание.

Стала обивать она пороги «арбайтсамта» и «социаламта». К одним чиновникам она ходила с просьбами подыскать ей мало-мальски подходящую работу, а к социальным «берторам-кураторам» — с просьбой дать ей возможность «умшулюнга» (переквалификации»).

И как-то из «арбайтсамта» ей пришло письмо с приглашением на «форштеллунггешпрех», то есть на знакомство работодателя с предполагаемым работником, другими словами — на собеседование.

В эту фирму требовался помощник лаборанта, к тому же на временную работу. Но Мину и это не смущало, пусть будет заниматься она мойкой, сушкой, хранением лабораторной посуды и материалов, но хоть вблизи от любимой работы находиться! Она была почти счастлива, так же как и в тот день, когда в институт поступила, или в тот, когда узнала, что несмотря на отчаянное сопротивление антисемитов, окопавшихся во Всесоюзной Атестационной Комиссии (ВАК), ей присвоили звание кандидата химических наук, и не за диссертацию, а «по совокупности научных работ, принесших огромную пользу государству и народному хозяйству»!

«Форштеллунггешпрех» продлился почти пять часов, словно не помощника лаборанта на временную работу брали, а академика, по крайней мере! Казалось, что остались довольны её ответами касательно специальности, её дипломами и сертификатами. Но, кроме как по специальности, ей задали ещё множество вопросов, казалось бы не имеющих отношения к работе. Например, почему она всё ещё проживает в общежитии, словно она по собственной воле жила там — социального жилья не предлагали, а в приватном секторе или в агентствах недвижимости не хотели ничего и слушать, после того, как узнавали что она является получателем социальной помощи. Но ещё больше встревожил Мину другой вопрос: «Почему вы не получили немецкий паспорт? Ведь все, приезжающие из России, получают его?»

— Но я не немка, то есть не российская немка, — улыбнулась Мина, чтобы тут же почувствовать всю неуместность своей улыбки.

И сообщила, что имеет «бессрочный вид на жительство» в Германии. Вопроса о том, как же она получила вид на жительство, о ее статусе не последовало, но он подразумевался. И, потому Мина ответила на «незаданный» вопрос.

— Я еврейка, русская еврейка, — и ей показалось, как это бывало ещё в Советском Союзе в отделах кадров различных предприятий, после того, как называла она свою национальность, что здесь тоже наступила неловко-гнетущая тишина. Впрочем тишину нарушил один из мужчин, участвовавших в «форштеллунггешпрехе».

— Вот и отлично фрау Нойман! Более у нас нет к вам вопросов, можете быть свободны. Ещё раз благодарим за проявленный вами интерес к нашему производству!

Мина ушла окрылённая, кого же как не ее «профи» да ещё с научной степенью, брать помощником лаборанта, да ещё и не на постоянную работу!

Увы, упования её были напрасны! Предполагаемые работодатели отказали ей безо всякой мотивировки. Вообще, оказалось, что в ФРГ никакие отказы не сопровождаются соответствующей аргументацией!

Сотрудница «социаламта», курировавшая Мину, вместо «умшулюнга» (курсов переквалификации) стала предлагать ей так называемую «социальную» работу, как правило заключавшуюся в сортировке чего-то, либо подсобницей, неквалифицированной рабочей.

— Но, работая на предлагаемой вами «работе», — протестовала Мина, — я по-прежнему останусь получателем социальной помощи, потому что на этой работе я буду получать копейки. И мой статус не изменится!

— Да, — терпеливо соглашалась чиновница, — вы будете оставаться на «социале».

— Но я хочу работать полноценно, получать зарплату, платить налоги, наконец нормальное жилье снять, потому, как чувствую, «социального» не дождусь! Я ни от кого не хочу зависеть!

— Я вас понимаю! — кивнула женщина.

— Вы же знаете, — снова стала умолять Мина, — я работаю на компьютере. Но без немецкого «цойгниса» (свидетельства об окончании какого-либо курса) меня никуда не возьмут. Дайте мне хоть какие-нибудь компьютерные курсы, хоть кратенькие! Дайте мне возможность, — и она тихо проговорила так, чтобы «социальщица» поняла её, — дайте мне шанс!

— Но я не могу дать вам переквалификацию по возрасту, вам же уже за пятьдесят!

— Да, но почему же вы мне в моём возрасте, предлагаете «социальную» работу, тяжёлую между прочим и физически?

«Социальщица», видимо потеряв терпение, внезапно перешла к угрозам.

— Предупреждаю вас, фрау Нойман, что если вы не согласитесь на предлагаемую вам «социальную» работу, то я буду вынуждена уменьшить вам сумму выплачиваемой социальной помощи на 25, а может быть и на 30 процентов! Подумайте об этом!

— Это что? Принудительный труд? В вашей истории уже подобные прецеденты для моих соплеменников уже были!

— Называйте как хотите, разводите демагогию о том, что было в первой половине двадцатого века, а 25 процентов я с вас всё-таки сниму! — торжествуя, словно одержав победу, произнесла «социальный» работник.

В тот же день Мина получила и очередной отказ по «социальной» квартире. Вновь, на неопределённый срок, оставалась она на жительство в общежитии.

Угнетённой лежала она на своей койке, пока к ней не пришла Ирина, соседка по блоку, с чьим сыном прорабатывала Мина гимназический курс не только химии, физики, биологии, но и английского, которого, к удивлению своему, Мина не забыла! Соседка пришла пригласить Мину зайти к ним в комнату, там обмывали водительские права Ирининого мужа. Муж ее очень намучился в немецкой «фаршуле» (автошколе), где проверяли теорию, вождение и где права выдавали. Мина не знала ещё ни одного человека, кто с первого бы раза сдал экзамен по вождению. Каждый час вождения стоил бешеных денег, поэтому сразу не сдавали даже профессионалы! Мина вспомнила, как ещё совсем недавно успокаивала она плачущую Ирину, у которой муж снова завалил вождение. «Успокойся, Ира, жаль, конечно, таких огромных денег. Но что поделаешь, ведь сама знаешь, что для работников «фаршуле» все одно, у них бы и сам Михаэль Шумахер завалил бы, если бы сдавал на права!» И как заливисто и радостно смеялась этому молодая женщина.

Когда Мина вместе с Ириной пришла, веселье уже было в полном разгаре.

— Вовка, я хочу выпить, — поднялся сосед из другого блока, но на их же этаже, — чтобы ты со своими новыми немецкими правами «фюрершайном», не только никогда не попадал в аварию, но чтоб тебя никогда полицаи не штрафовали! — сосед таки донёс до рта стопку с расплескавшейся водкой.

Чтобы расслабиться и не думать об обступивших ее неприятностях, Мина выпила тоже, ничем не закусывая, одну стопку за другой и опьянела. И вдруг ей всё стало чётко и ясно, она только не понимала, почему это пируют за столом соседи? О чём они шумят и витийствуют? О «фюрершайне» (водительских правах)? Да разве могут быть у них, какие-нибудь, пусть и водительские права, в стране, где для таких как они, то есть для евреев, и прав нет! А что есть? Да только лишь своеволие чиновников и круговая их порука!

«Ох, какой же год сейчас? — шумело, но не от выпитого же, а от напряжения у неё в голове, — сейчас декабрь — это точно! Вот-вот, декабрь 1938 года, когда Гиммлер своей властью, даже для видимости не опираясь ни на какие законы, ограничил для евреев свободу передвижения, просто-напросто отобрав «фюрершайны» (водительские права)!».

— Что же вы празднуете? — громко закричала Мина, — как мы вообще ещё можем веселиться, когда нам после «Хрустальной ночи» житья и вовсе не стало! Мы же — «без вины виноватые»! Мало того, что штурмовики сожгли синагоги, разорили магазины, ограбили людей, мало того, что во время «антиеврейского бунта» они убили мужчин и изнасиловали женщин... Так фюрер возложил на нас ответственность за провокацию к бунту... И мало того, что государство оштрафовало нас на миллиард рейхсмарок, так ещё и 20 000 евреев отправили в концлагеря!

Мину, как сильно опьяневшую, выволокли за руки двое здоровых мужчин, она и не сопротивлялась, к чему?

Утром, припомнив события вчерашнего вечера, она сама пошла «сдаваться» — в психиатрическую клинику.

Шла «демонстрация» больных в клинике Тюбингенского университета.

— У больной, эмигрантки из бывшего СССР, «синдром дереализации» и, — далее профессор изъяснялся по латыни и вставлял неизвестные Мине немецкие слова. Да и откуда ей было знать специфическую лексику? Потом он снова перешёл на некий «обыденный» немецкий и она снова начала понимать.

«У больной наблюдается, кроме «путешествия во времени» ещё и различные формы обыкновенного бреда — например, сутяжничества — она писала письма в разные инстанции, чтобы ей предоставили недорогое социальное жильё. Она осаждала своими просьбами работников «арбайтсамта», «вонунгсамта», «социаламта»...».

Задумавшись, Мина на какое-то время перестала его слушать, невольно подползла мысль о том, как это бюрократы умеют всегда свалить вину на самих же просителей, вот уж и вправду всегда «без вины виноватые»! Но мысль не вызвала привычного возбуждения от несправедливости сказанного, лекарства всё же как-то действовали. Она вспомнила приходившую к ней женщину-врача, интересовавшуюся Мининым «бредом справедливости»! Чудачка, она никак не могла взять в толк, почему это больную могут волновать как «дела давно минувших дней», так и ныне совершающаяся несправедливость, происходящая не только с ней, но и с другими людьми?! «У вас, наверное, комплекс СПАСИТЕЛЯ!» — решила медицинская дама, и с тем, довольная удалилась.

Хоть и с определённым усилием, но заставила себя Мина вслушиваться в то, что продолжал говорить многоречивый профессор:

— Должен отметить также, что контакт с больной затруднён ещё и потому, что хоть понимает она язык неплохо, но её собственная речь достаточно схематична, чтобы не сказать примитивна, потому ей сложно вербализовать свои мысли, чувства, ощущения... Может быть кто-нибудь из вас, — обратился он к студентам, — знает русский язык и будет контактировать с больной, а в случае необходимости служить и переводчиком?

Руку подняла девушка, всегда поражавшая профессора своей бледностью.

— О`кэй! — сказал профессор, — я и рассчитывал на вас, фрау Чернявски. Надеялся, что именно вы возьмёте на себя эту миссию.

На следующий день девушка-медичка посетила Мину. Она застала больную сидевшей на скамейке в парке.

— Здравствуйте, — по-русски обратилась девушка к ней.

— Говорите тише, — почти прошептала, наклонившись к девичьему уху, Мина.

— Но почему? — изумилась девушка.

— Потому, что говорить нужно только по-немецки! — с нажимом произнесла Мина слово «только». — Скажите, я хоть на той скамейке сижу, на какой разрешено?

— Что значит разрешено? — брови девушки недоуменно разлетелись.

— Ну, евреям разрешено?

— Знаете, сейчас уже 21-й век!

— Знаю, знаю, — торопливо заговорила Мина, — но всё же?

— Всё в порядке.

— Знаете, — разоткровенничалась Мина, девушка ей определённо понравилась, — я же знаю, что сейчас 2003 год, я сама сюда приехала в 2001 покоя искать! А оказалось что этого самого «покоя» здесь, столько же, сколько и там на Украине. А тут ещё со мною эта ерунда происходит: территориально я всегда в Германии, но во времени, как будто проваливаюсь, то в 20-е годы, то в 30-е, а то и в 40-е. Вы представляете какая опасность во всём этом таится для меня, я же еврейка!

— Да, — согласилась девушка, — для меня подобная ситуация была бы тоже опасной, у меня отец — русский, а мать — еврейка. Мы приехали сюда в начале 90-х годов, одними из первых, по линии еврейской эмиграции, уже больше двенадцати лет назад.

Солнце зашло за тучу и мгновенно стало прохладно.

— Сейчас я даже убеждена, что 2003-й год, — сказала Мина провожавшей её до корпуса девушке, — вот на телефонной будке не написано, что «евреям пользоваться запрещено!» А когда я нахожусь в тех годах, то даже телефоном воспользоваться не могу. Вы же, конечно, знаете, что они отобрали у евреев телефоны.

— Кто?

— Нацисты, кто же ещё! Они и народ приучили к мысли, что мы не имеем морального права на существование, на элементарную жизнь, они же всё твердили и твердили, что мы хуже животных, а сам Гитлер говорил, что он евреев не хочет даже животными называть, что «еврей — существо, далёкое от природы и враждебное природе».

— Я вот, вроде и много читала и интересовалась историей Второй Мировой войны, а даже и не подозревала того, о чём вы говорите...

— Я ведь тоже раньше ничего этого не знала, — призналась Мина, — я только после войны родилась. Да вот пришлось! — она вздрогнула всем телом и закрыла лицо руками.

— Не надо, успокойтесь! — заторопилась девушка, почувствовав, что не только нарушила медицинскую этику, но и основной врачебный закон «Не навреди!».

— Ведь «истребление», поначалу не физическое, началось ещё за несколько лет до войны. Действовали они по-разному — то законными, основываясь на Нюренбергских декретах, методами, а часто и без всех юридических оснований,— упорствовала, рассказывая Мина.

— Вам пора, — мягко напомнила девушка, — приём пищи и медикаментов.

Ещё через день встретились они вновь. Мина с лёгким упрёком сказала: «А я ещё вчера вас ждала!». И замолчала, как будто что-то обдумывая. Девушка не успела ещё что-то ответить, как Мина заговорила снова.

— Если ещё до войны, то есть до сентября 1939 было плохо, то после начала её стало намного хуже! Гитлер ведь и войну развязал, чтобы «окончательно решить еврейский вопрос». Он вроде того, что понял, что иначе, в мирных условиях ему не подвигнуть немецкое население на убийства! — об этом она сказала девушке очень тихо, словно доверила ей некую наиважнейшую тайну. — Положение евреев в самом Рейхе ухудшалось день ото дня. После 20 часов им было запрещено появляться на улице, в некоторые часы нельзя было пользоваться общественным транспортом... Как ни анекдотично прозвучит — на евреев перестали распространяться германские законы об охране труда. Я же видела там, своими глазами, вы можете и не поверить, как сварщик работал без очков и рукавиц только потому, что был евреем! Но самое жуткое случилось в сентябре: всех евреев, начиная с шестилетнего возраста, обязали носить шестиконечную звезду, чёрную, на жёлтом фоне — звезду Давида, с надписью «Юде» в центре её. Так произошло окончательное отделение евреев от остального народа! Да что я вам говорю, об этом вы можете прочитать в любой книжке. Кстати, вы солженицынский «Архипелаг» читали?

— Нет, — покачала головой девушка, — уже невозможно читать про сталинские лагеря да про «большой террор». Нужно мазохистом быть, чтобы это читать!

Мина, как будто не услышала её, только задумчиво сказала.

— А я «Архипелаг» прочла в конце 70-х, в самиздате. Это не та книга, которую прочтёшь, отложишь и забудешь. Со времени её прочтения я никогда уже без содрогания не могла смотреть на большие фургоны с надписью «ХЛЕБ», в таких перевозили зеков в сталинщину. Да и здесь многое бередит душу...

— Но Нюренбергский процесс осудил нацистских преступников, — не очень убедительно сказала девушка.

— Знаю, — вяло откликнулась Мина, — правда плохо представляю, как можно осудить организацию, пусть даже и карательную. То есть осудить её деятельность — это понятно, но деятельность осуществлялась её членами, а ведь в СС было 900 000 человек! А в СА больше полумиллиона. К тому ж «окончательное решение» было бы невозможным, если бы не железные дороги. Подумайте, все гетто — у дороги, все лагеря, и среди них шесть лагерей смерти — тоже у железной дороги. Ведь существовали и специальные поезда – «зондерцуги» и специальный персонал – «зондерцуггруппе». А в Рейхсбане перевозками евреев занимались полмиллиона управленцев да 900 000 железнодорожных рабочих. И их, получается, по закону справедливости осудить следовало?! Это ж сколько миллионов человек занимается лишь истреблением евреев, а считается, что весь народ ничего не знал о концлагерях!

— Но особа народа «царственна», она — «священна», не помню кто из великих это сказал.

— Да, — согласилась с нею Мина, — только наверняка, это было сказано ещё в том, прошлом, до Освенцима, мире.

На том они и распрощались. Девушка смотрела вслед своей подопечной, пока та не скрылась за дверьми своего корпуса. Больше им встретиться не довелось, и девушка долго горевала об этой, встретившейся необыкновенной женщине.

Мина Ароновна Нойман покончила с собой ночью в ванной комнате клиники, вскрыв себе вены. Судебно-медицинский эксперт установил, что умирала она долго, истекая кровью.

После неё осталась записка.

«Ухожу, потому что невозможно выдерживать эту жизнь — что «там», что «здесь». Перефразируя можно сказать: «Всё течёт и ничего не меняется!» Взять хотя бы те же общежития — хаймы, они совсем уж и не отдалённо напоминают гетто! Ведь известно, что «окончательное решение» по Германии заключалось в том, чтобы выявить евреев, а потом их сконцентрировать. И хаймы — это территории, на которых мы и сконцентрированы! Устала я быть, как и раньше в СССР, «без вины виноватой»! Если кому будет интересно, может ознакомиться с моей перепиской с чиновниками Телекома, жилищного ведомства, жилищных кооперативов, социаламта, арбайтсамта, различных фирм, устраивающих на  принудработы... Все они, в одну душу, уверяют меня, что во всех моих бедах виновата я одна?! Пусть будет так! Я должна быть последовательной, и потому приношу себя в жертву. Пусть я буду последней еврейской жертвой, правда, уж и не знаю какой Германии — то ли той, что называла себя тысячелетним Рейхом, то ли нынешней — гаранта европейских свобод?! Написано всё это мною при полном сознании и ясной памяти. Я полностью отдаю себе отчёт во всём, что делаю! Прощайте!»

Вместо подписи, подобно тому как раньше безграмотные люди ставили «крест», внизу записки, написанной на клочке с оборванными краями бумаги, была проставлена шестиконечная звезда Давида.

Фрау Чернявски, студентка-медичка Тюбингенского университета взяла себе бумаги покойной, которые почему-то не понадобились полиции. Собственно бумаг, как таковых, и не было, так, тоненький блокнотик, видимо недавно и начатый, с исписанными всего двумя листочками.

На первом, крупным почерком Мины Нойман было написано:

«Только теперь до меня дошёл «Страх Исаака». Это чувство жертвы, лежащей на жертвеннике. И мы все, весь от него произошедший народ, впитали в себя его жертвенность, его СТРАХ!»

На второй страничке было дописано:

«Евреи, в отличие от христиан, не верили, что дьявол может принимать человеческий облик. И всё же, через тысячелетия на свет Божий явилось это исчадие, это отродье, этот бесноватый, этот Дьявол, чтобы принести себе эту жертву, коллективную жертву, жертву народа! А народ ведь не праведник, Иову подобный, он не борец, не беглец... Он — АГНЕЦ! Так и случилось, что была принесена эта жертва Всесожжения, которая полностью поднялась к небу — Холокост».