Другие берега / Жанна Астер

В голове всё поплыло нездешней реальностью и уронило её в забытьё. Тысячи масок окружили Денни. Сквозь мутную пелену она увидела искаженные лица и фрау Ленц, и Лизбет, и Берти со Стеном Майном и Андрэ. Были и многие другие давние неприятели. Все они гнусно хохотали и тыкали пальцами в Денни.

— Посмотрите на эту ведьму.… Какой ужас!!! Ха, Ха, Ха…

Денни была в длинном, белом саване. Она чувствовала, что кожа на лице странно стянута, как у покойников. Но она себя не видела. Поэтому искала глазами ответа у окружающих. Все брезгливо отворачивались от нее. Даже те, которых Денни считала своими друзьями. Наконец, она не выдержала и издала нечеловеческий крик:

— Молчать всем!!! Гнусное сборище лицемеров!!!

В толпе от страха всё стихло. И тут она увидела их во весь рост. У каждого вместо ног были конечности животных или страшных морских чудовищ. То щупальцы, то свиные копыта, то птичьи треугольники, то змеиные хвосты. Все это скрывалось под дорогими атласами и мехами, костюмами и парчой.

— Вы сами придумали мне эту маску — вскричала она — Вы — уроды в человеческом обличии! Посмотрите на себя сами. Кто Вы есть? Зачем Вы живете на Вашей Земле, насилуя и пользуясь ей как игрушкой! Вы, сами не ведая того, губите свой дом, такой зеленый и хрупкий!

Вы каждый день убиваете её своей никчемностью, вмешательством в её прекрасные законы. Вы — гнусные плебеи, думающие только о своих удовольствиях и деньгах. Вы заслужили кары, и вы её получите!

Тут она обрела свой гигантский рост. И жестом указала им идти за ней. Толпа как завороженная двинулась за Денни. Это была железнодорожная линия. Она шла, и саван её развивался на ветру, а притихшая толпа покорно следовала за ней. Дорога была монотонной и долгой.

Вдруг кто-то огромный, еще больше Денни, во всем черном, встал ей на пути.

— Стой, Денни!!! — прогудел голос, размноженный на тысячи низких тембров — Оставь этих людишек. Сколько веков ты уже борешься с ними, с их ничтожностью.…Брось их! Ты достойна большего. Ты будешь женой Великого Майя. Давай уйдем, моя женщина. И ты забудешь их, обретая холодную Вечность.

— О, Великий Майя! — крикнула Денни.

Ты же знаешь, что я не могу любить тебя.

Ты знаешь сам, что две противоположных энергии не могут совпасть! Отпусти меня, о Всемогущий, и скажи мне, за что люди ненавидят меня? Покажи мне себя!

И тут из темноты Великий Майя поднял огромное зеркало.

— А ты не боишься увидеть себя такой, какая ты есть? — прогудел тот.

— Нет. Не боюсь.

— Ну, тогда смотри — сказал он и расхохотался раскатистым низким басом.

Вся в белом, со стянутой кожей на лице, она могла предвидеть самое худшее. Но на мгновение, закрыв и открыв глаза, она увидела, что в огромном зеркале возникла девочка лет шестнадцати с пепельными, золотистыми волосами и синими как море глазами. На голове стыл светящийся венок из белых лилий. Она была прекрасна.

— Так это же я — закричала удивленная Денни — Почему они бояться и ненавидят меня?

— Ты все равно будешь моей — удаляясь, прогудел уже тише Великий Майя, не отвечая на вопрос.

Денни сама того не зная, в тысячный раз отвергла его. Это был не её Бог.

Когда она проснулась, окно было открыто. Гудело штормом море. Молния врывалась во мрак белыми вспышками. На подушке у Денни лежало шесть черных лилий. Она поняла, что видела странный сон, а здесь, наяву всё встало на свои места. Она встала и закрыла окно, как вдруг увидела, как кто-то убегает по песку в темноту. Невольно руки схватились за ожерелье, так и есть, оно пропало и на шее Денни, только сиял маленький золотой крестик, который она никогда не снимала. Это Андрэ, подумала она и бросилась вдогонку.

Убегающий слабел от бега по песку. Денни быстро догнала его и повалила. Они долго боролись. Казалось, что Андрэ обладает той же силой, что и Денни. Но Денни знала, что она обладает гораздо большей силой, чем люди. Значит, вывод напрашивался сам — Андрэ тоже не из простых. На минуту Денни схватила свою соперницу за руку и с удивлением обнаружила, что у той на руке остался обожженный знак в виде креста. Тогда в процессе борьбы она не придала этому значение. Она выхватила своё ожерелье из пирамидок из рук Андрэ и посмотрела на неё страшным взглядом. Та, отпустила ожерелье и гнусно расхохоталась. Не сказав ни слова, Денни побрела к дому. Она вошла в дом и крепко закрыла дверь. В это время из леса доносились странные звуки, тоже напоминающие крики борьбы. То ли стая волков набросилась на кого-то. То ли два огромных чудовища схватились в последней схватке…Денни села на кровать. Затем легла и уснула тонким, тревожным сном. На золотой цепи из пирамидок тревожно то вспыхивали, то потухали огни. Денни спала и не видела этого. Не видела она и того, что на одной из граней цепочки остался клок шерсти, неизвестно откуда взявшийся. Денни спала и видела во сне своего последнего, земного отца. Когда он умирал, он подарил ей это ожерелье. Он не успел сказать последние слова. Только крикнул — Знак! Денни — Знак! Почему она — Денни все время ищет своего Фреда? Вот он здесь на медальоне из сундука. Его черты уже проявились четче. Почему он не может остаться с ней навсегда. Переходить из жизни в жизнь и из смерти в смерть с ней — Денни? Ведь в такие моменты так хочется быть с любимым человеком…

Сон волновал ее, и она периодически вздрагивала.

Затем прямо в сон вошла Андрэ. Она была нарядно одета. На ней был черный мужской фрак и бабочка.

На плече у Андрэ сидела большая, черная ворона и смотрела на неё, Денни, красным глазом. Андрэ села на кровать около Денни и бережно потрогала её плечи, руки и её одеяло. Глаза Андрэ выражали невыразимую тоску. Руки её дрожали. Огромная ворона села на подоконник и громко каркнула.

— Шшшш….-прошептала Андрэ вороне и опять взяла в свои руки руку Денни. Денни не хотелось, чтобы эта Андрэ прикасалась к ней. Но тело её было тяжелым от сна, и она не могла пошевелиться.

— Моя любовь — прошептала та — ты всегда будешь моей любовью…

Она поднесла руку Денни к своим губам и поцеловала её так нежно и бережно, что Денни на миг показалось, что это был Фред. Затем Денни почувствовала, что рука её стала влажной. И она поняла, что это были слёзы Андрэ.

— Кто ты? — тяжелыми губами прошептала Денни.

— Я то, что вечно живет во мраке — ответил голос — Я то, что вот уже многие века любит тебя.

— Почему ты плачешь? — прошептала Денни.

— Я не плачу, любимая. Это всего лишь остатки ночного дождя, которые я принес тебе в своих глазах. Я — лунное дитя мрака и несовпадения. Я — вечная иллюзия мира. Я обречен на одиночество. Ты — прекрасна. А я — Я жалкое ничтожество! Урод и чудовище! И я знаю, что не достоин тебя…

— Ты прикасаешься ко мне, как мой возлюбленный.

Откуда ты знаешь тайну кода?

— К моему ужасу я не могу разгадать всю тайну кода. Для этого ты сама должна полюбить меня. По доброй воле. Но схожесть моих прикасаний с твоим возлюбленным это всего лишь то искреннее чувство к тебе, которое нас с ним объединяет. Мы оба обладаем сильной властью. И оба любим тебя одинаково. Он награжден взаимностью. А я обречен на неразделенность любви.

— Скажи, но почему тебе не полюбить Королеву Ночи или прекрасную Лилит? Ты был бы любим и счастлив…

— О, мой ангел! Если бы ты знала, сколько прекрасных дев томится любовью ко мне.…Но ни одна из них не достойна даже твоего мизинца. Они готовы по первому зову приползти ко мне. Но они не нужны мне, так как я сам их создал! Одних создал, а других с легкостью переманил в своё царство. А ты — одна, Денни. Понимаешь, одна... И он снова заплакал.

Тут Денни поняла, что эти глаза Андрэ, зеленые и глубокие она уже видела когда-то. Но когда и где? В этот момент она увидела, что в окно влетела тонкая стрела и вонзилась в спину Андрэ именно в том месте, где стучит сердце.

Андрэ вздрогнула, и тонкая струйка крови потекла по черному сюртуку вниз. Она не упала замертво, а только начинала извиваться в муках. И новые и новые стрелы влетали в открытое окно и поражали тело Андрэ. Затем уже ослабленной она, качаясь, подошла к Денни и прошептала:

— Прости меня, Даночка. Мне пора. Не бойся, я не умру, так как, к сожалению — бессмертен!

Я могу только испытывать муки, когда кто-то такой же сильный, как я, пытается, не смотря ни на что уничтожить меня…

И с этими словами Андрэ исчезла, превратившись в струю красного, как кровь, а затем, черного дыма.

Ворона, громко каркнув, резко вылетела в окно за этим дымом, и всё стихло.

Денни проснулась от яркого света, бьющего прямо в глаза. Это утро, подумала Денни. И попыталась открыть тяжелые веки. Сев на кровати, она всё вспомнила, и тот сон, в котором вела толпу по железнодорожной линии, и борьбу на песке с Андрэ, и сон про то, как Андрэ сидела у неё на кровати. Она встала и закрыла открытое с ночи окно, хорошо помнив, что закрывала его. Вышла в ванну и так и не заметила, что на кровати застыли капли чьей-то крови…. Денни встала, под струю горячей воды в надежде всё смыть с себя. Все сны и воспоминания. Вместе со снами она смыла и кусок шерсти с цепочки, так и не заметив его. Она лила на себя воду, закрыв глаза, и думала.

Думала о том, что это у людей всё заменяемо. Каждого, даже самого близкого человека можно заменить другим и сделать его таким же близким. Она не понимала как можно после смерти любимого человека, погрустив и пережив эту боль, со временем всё забыть. Время — Великий доктор, говорили все. Но как Время может излечить уход любимого человека, Денни не могла понять.

Как люди могут вновь создавать семьи после этого и жить, как ни в чем не бывало? А у Денни всё по— другому. У Денни всё никак у людей. Один раз в толпе кто-то крикнул ей — «…Ты вообще не человек! Разве настоящие люди так делают?»

Она вышла из ванны грустной и опусташенной. Фреда не было. Но вдруг дверь распахнулась, и вошел уставший, озабоченный Фред.

— С тобой всё в порядке? — почти рывком он схватил маленькую Денни и поставил её на стульчик в коридоре. Он рассматривал её тело, заглядывал в её, туманного моря, глаза.

— Со мной всё в порядке, любимый — улыбнулась она своей красивой тайной улыбкой, так что на левой щеке около рта образовалась симпатичная ямочка.

— Ничего не говори больше, Дана. Я всё знаю. И к тому же страшно устал. Приготовь мне, пожалуйста, чашечку кофе, как я люблю.

И приходи в спальню. Я отдохну немного.

— Слушаюсь, Ваше Величество — мягко произнесла она и удалилась тихо и грациозно, как всегда.

Фред вошел в спальню и одним жестом сорвал испачканную простыню с кровати. Стараясь всё делать быстро, чтобы Денни не вошла раньше, он накрыл кровать пледом и лег, заложив руки за голову. Вдруг он неожиданно для себя заметил, что на потолке висело огромное круглое зеркало и закрывало почти весь потолок. На него с потолка смотрело красивое благородное, мужественное лицо c глубокими голубыми, местами малахитового оттенка, глазами и эти выразительные складочки под глазами, которые так любила Денни. Они придавали лицу Фреда серьезно-ироническое выражение. Глаза как бы улыбались сами собой. Лицо Фреда от постоянных переездов чуть заросло мягкой и красивой бородой и чуть загнутыми как у французов или королей усами.

Его лицо было очень аристократично и мужественно в то же время. Это было лицо настоящего мужчины, красивого и благородного.

Он был очень высокий и хорошо сложен. В нем было то редкое обаяние, которое редко встретишь среди людей. А его, временами тяжелый, взгляд иногда даже пугал простых смертных. Он отметил про себя, что неважно выглядит, и потихоньку проскользнул в ванну, скинув свою одежду около ванны, он зашумел водой. Денни принеся кофе в спальню, заметила, что на полу какие-то странные кровяные следы, которые ведут в ванну. Она пошла по следу, который привел её в ванну. Фред громко пел какую-то мелодию и не слышал, как вошла Денни. Она взяла в руки его одежду и всё поняла.

Не сказав ни слова, она вернулась в спальню, подошла к окну и потрогала своё ожерелье. Оно ярко светилось ровным светом и было по-прежнему теплым.

Вскоре Фред появился на пороге спальни в одном синем махровом полотенце и, не говоря ни слова, увлек Денни на кровать, забыв о кофе и обо всём на свете. Лишь на одно мгновение взгляд Денни привлекли шрамы на груди Фреда. Это были глубокие царапины, напоминавшие когти какого-то животного Фред перехватил тревожный взгляд подруги и, приложив свой палец к её рту, дабы предупредить вопрос, сказал:

— Шшшш… — и увлёк её головокружительными поцелуями в небытие.

На этот раз это был настоящий Полёт двух параллельных мелодий, игравших в унисон. Нельзя сказать, что они были одинаковыми. Нет. Она была скорее поэтичной и мужественной одновременно. А он сильный и романтичный. По тонкости и интуиции они не уступали друг другу. Также у них обоих была очень сильная воля. Но они совпадали друг с другом полностью и физически и духовно. Казалось, что Создатель сотворил их специально друг для друга. Чтобы на их примере посмотреть, что даст такой эксперимент. В комнате царила полная гармония слияния двух красивых тел и чистых душ, противоположного пола. Значит, был их собственный, единственный в мире, а может, и во вселенной, язык жестов, символов и знаков, понятных только им одним. Даже доносившаяся с улицы опера на немецком, кантата Баха под номером 21, органично вписывалась в происходящее. Мистически и необъяснимо круглое зеркало на потолке постепенно покрыл голубой, непонятно откуда взявшийся туман, скрывший от нас и от любого постороннего взгляда всю картину любви и вдохновения. Природа сама не хотела в это никого вмешивать. И закрыла всё плотным туманом от чужих глаз и от себя самой. Туман усиливался. И со временем покрыл всё побережье густой белой пеленой. Откосы лежали, недвижимы и молчаливы. Волны тихонько пели колыбельную берегам. Звучала все та же кантата Баха. А где-то неподалёку, в лесу всё тот же одинокий волк завел свою обреченную песню.

В душе Денни было светло и тревожно. Они молча шли сквозь туман по одинокой набережной. Вскоре они расположились на плюшевых камнях, недалеко от моря и Фред сказал:

— Дана, у нас осталось мало времени. Расскажи мне, что случилось с тобой в одной из твоих прошлых жизней там, в охотничьем домике?

Она слушала его и думала о совсем другом. О том, что скоро кончится их короткое свидание в этой огромной пасти разлуки, умеющей проглатывать и радость, и боль, и воспоминания.

А вслух она сказала:

— Вот этот шторм, Фред, он никогда не кончится,

И никогда не знаешь, то ли ты его преодолеешь то ли он тебя…

Он слышал, как волны начинают волноваться всё сильней и сильней. Надвигался настоящий шторм. Но им он был не страшен. Каждый из них знал, что они переживут и этот шторм. И море успокоится. И они спокойно исчезнут из этого Времени, а пока…

Денни начала свой рассказ.

Глава 11
За тринадцать часов до важного события

Это был день моей смерти. Вернее ночь. Было сыро и холодно. Охотничий домик был затерян в горных, альпийских долинах. И всё пахло мокрой травой и тлением ночных фиалок.

Я умерла в три часа ночи на одном их горных склонов. Это было у подножия Красной Горы, как её тогда называли от избытка растущих на ней красных маков.

Но сначала вернемся в охотничий домик за тринадцать часов до этого события. Я точно не помню, какой это был год, но знаю только, в красивый особняк в Альпах съехались мои бывшие знакомые по Парижу. Там была часть парижской литературной элиты, а также художники, тоже отдыхавшие в этом особняке. Приехали пожилая светская дама мадемуазель Ренар со своим племянником Эриком Ренар.

Она была вдовой одного известного профессора по философии. А её племянник занимался живописью. Также молодой преподаватель университета по латинскому языку Шарль Эрве. Несколько модных девиц, танцовщиц кабаре с именами, похожими на клички: Джули, Лили и Люси. И еще трое молодых людей, студентов с факультета словесности в очках и шарфах на шеях. Но меня никогда не интересовала эта публика. Я ждала свою подругу Элен Полинье, которая была старше меня по возрасту и слыла уже более— менее известной писательницей в определенных кругах. Это был единственный человек из всех, понимавший моё призвание писать стихи. И самое главное, она понимала то, о чем я пишу и зачем. Она вообще разбиралась в поэзии.

Она была немножко мужского склада в том смысле, что понимала и мужскую и женскую красоту и преклонялась перед чем-то настоящим. Она любила носить мужские костюмы, чтобы свободно себя чувствовать, особенно костюмы для конной езды. Она обожала лошадей и была превосходной наездницей. В отличие от многих других мужеподобных девиц, любящих, как и женщин, так и мужчин, в ней не было пошлости. Может быть, она и влюблялась несколько раз в жизни в прекрасных представительниц женского пола, но это было всего лишь плотской любовью, т. е духовной. Она также была часто влюблена и в красивых, знатных мужчин. Но почему-то после связи с ней все они по-очереди умирали. Было ли это простой случайностью или какой-то тайной закономерностью, никто не знал. Элен была загадочной личностью. И многие связи её были так же загадочны, как и она сама. Просто люди шарахались от нее. И когда она заходила в какой-нибудь ресторанчик, отсаживались от неё невольно. Вот и тогда в тот ничем не примечательный день она ворвалась, как ураган в маленькое кафе горного городка и с яркой улыбкой на лице спросила:

— Что? Ещё живы, бедные мои парижане, не захлебнулись ещё этим свежим, убийственным воздухом гор?! И зычно рассмеялась.

Из её уст это прозвучало, как угроза. Поэтому мадемуазель Ренар со своим племянником Эриком спешно расплатилась и, не доев дорогой десерт, удалилась прочь. А я была ужасно рада Элен. Я ждала её целое утро. И уже начала беспокоиться, что она не приедет. Мой зеленый чай с мятой был давно выпит и местный журнал под названием «Горная Провинция» был зачитан до дыр. Она пробилась сквозь толпу посетителей и подошла ко мне в своём вечном костюме для конной езды. И мы горячо обнялись. Говоря наперебой и забыв обо всех присутствующих, мы вышли из кафе и направились к нашему особняку.

Я жила на третьем, последнем этаже особняка. В маленькой комнате с сиреневыми обоями и фиолетовыми, тяжелыми шторами. По вечерам эти шторы служили хорошей защитой от лишнего взгляда. Они хранили тайну внутренней жизни комнаты. Эта жизнь состояла из меня, моей кровати и моих стихов. Ходили слухи, что этот особняк какой-то богатый и старый герцог подарил одной из литературных ассоциаций. Везде висело фамильное оружие на стенах и оленьи рога. Герцог очень любил охоту. Поэтому домик и называли охотничьим. Хотя в этих местах уже давно никто не охотился. От наплыва туристов все звери разбежались и ушли в более заброшенные долины неподалеку. Мы весело вошли в мою комнату и уселись в плетеные кресла-качалки.

— Ну, Данка, с чего начнем наши приключения? — загадочно бросила она и посмотрела на меня лукавым взглядом.

Она всегда называла меня Данка, так как знала, что у меня тоже в меру мужской характер и что я не люблю сюсюканий.

— Ну, сначала мы пойдем погуляем в долину, пока тепло и светло — сказала я — А потом будет видно.

— Идёт! — выдала она и вдруг, прислушавшись к доносившейся далекой мелодии, спросила:

— Что это? Мне будто бы знакома эта мелодия…

— Не знаю — ответила я — говорят, в низине долины живет одинокий горбун по имени Карл и играет на скрипке в минуты грусти.

— Как романтично — сказала Элен и предложила — А пойдём к нему в гости!

— Не получится, — сказала я, горбун нелюдим и никого к себе не пускает.

Элен ничего не сказала. Только загадочно замолчала и странно посмотрела в окно. Глаза её стали влажными на одну секунду.

— Ну — отвлекаясь от каких-то своих мыслей, сказала она — Что у нас сегодня в программе после прогулки?

— Вечером будет литературный вечер. Все соберутся в гостиной, и будут слушать рассказы одного их приехавших студентов.

Говорят, он неплохо пишет.

— Ага, обрадовалась моя подруга — Посмотрим, посмотрим.… Ну ладно, я пойду, устроюсь пока.

Возьму комнату. А потом мы пойдем с тобой в горы и будем долго, долго говорить. Ладно?

Я кивнула ей с улыбкой. И она ушла. А я подошла к окну. В моём окне был пасмурный и объёмный растительностью трёхмерный день. Горный пейзаж лежал как на картине неизвестного художника. Такой же сочный и нереальный почти от этой сочности. Яркий и хмурый какой-то своей тайной. Только вдалеке у небольшого водопада вскричала осторожная птица. И мелодия. Опять она. Она доносилась издалека и очень щемила сердце. Это была забытая мелодия горбуна Карла. И мне казалось, что я её уже слышала. Это была мелодия пространства. Вечная. Мне стало не по себе от этого сочетания и я, съёжившись от потянувшей с улицы свежести, отошла от окна.

Опускаясь в соломенное кресло, моё внимание привлекла одна странная картина, неброско висевшая в нише комнаты. Мои глаза приковались к этой картине, и сердце почему-то стало учащенно биться. Я её сразу и не заметила. Но теперь не могла оторвать взгляд от нее. На ней был изображен мужчина с красивым телом и чёрными кудрями волос, но с лицом, стертым временем.

Он держал на руках красивую мертвую девушку со светлыми волосами. Все это было у подножия какой-то горы, и вокруг ходили дикие звери. Картина была небольшая, но поражала своим сюжетом. Да и парень с девушкой ей кого-то напоминали. Только вот кого?

В дверь постучали. Я вздрогнула, так как стук прервал мои мысли. Это была Элен. Она была свежа и радостна.

— Ну что, Данка, так и будешь сидеть и мечтать.

Лучше пойдем, погуляем. И я расскажу тебе одну из моих «сказочек».

И тут она странно улыбнулась. Я быстро встала, накинула клетчатую, мохеровую шаль и мы вышли из дома. Мы пошли в ближайшую долину, подальше от людей. Было около четырёх часов после полудня. Пели всё те же странные, осторожные птицы. И их пение было похоже на оханье. Под ноги ложились пестрые, влажные цветы, пахло мокрой зеленью и диким медом. Мы взобрались на круглую долину, усыпанную белой ромашкой и вербеной, и уселись на самом верху. Сверху был виден далеко внизу наш охотничий домик. Он казался маленькой серебряной табакеркой в траве, так как покрытый росой блестел под слабыми лучами уходящего пасмурного дня. Элен достала из белой парусиновой сумки свою рукопись и загадочно посмотрела на меня.

— Вот — сказала она — Это и есть моя сказка-сказок!

— Про что она? — поинтересовалась я.

— Да так. Ни про что — грустно сказала Элен — Про девушку Ику, которая не появиться никогда. Про мальчика, который всё время плачет. Про Двоих, ставших памятником любви и про мой один день, проведенный на Земле после того, как я…

А впрочем, слушай!

И она начала читать свою сказку.

Глава 12
За тринадцать часов до важного события

«…Всё проходит
И даже
Смерть…»
К.Джангиров

Сказка Элен.

Сноска Элен — через четыре года
после моей смерти.

Часть 1
События продолжают идти своим чередом

А интересно было бы знать, что за день недели стоит сейчас в моём городе? Или, хотя бы какое, время года? Между булыжниками белеется что-то с виду темное, как байка. Снег, наверное? А может быть — пух тополиный. Мне было бы интересно шагать в этот зимний четверг или, там, летнее воскресенье. Тем более только что прошёл весенний дождик…

О чем думал? О своём неумелом вторжении в этот город остистых перекрытий и сталактитовых куполов. Логично ли было шайке, охраняющей Вход в этот мир и встреченной мною у Входа, внушать что-либо в колпаке чуждого всей этой готической культуре Петрушки? Можно ли думать о местном дожде, к примеру, этак «Льёт весенний дождь-слепец. Да не вытянет ветвей. Знать осенний бусенец оттого и голубей…»

Образ и колорит мыслей тоже много значит, раз уж ты ищешь гармонию. Достукался — уже думаю о банде несмышленышей у Входа со злостью. Какие у меня с ними счеты? Я не завоеватель, чтобы прибивать счет на ворота чужого города. «Запомните ж ныне вы Слово моё…» Ой, попросят меня отсюда, со всеми моими инородными присловьями и частоговоркой.…Попадёт за все, за нежданное вторжение, за перемещение в пространстве, которое помогало мне двигаться. То, что отвечало, например, за слух, позволяло мне услышать возню лунных зайчиков. И за всё остальное — необъяснимое.

Силуэты домов вокруг тоже медленно двигались. Навстречу мне переместился дом, живописный и немного таинственный. Возможно, мимо него ходил кто-то из сказочников. Может быть, Гофиан видел его во сне. С черепичного ската слетал туман. А может быть, это было что-то ещё более невесомое. А вдруг там, за слуховым окошком находится фабрика снов…

Сам дом ещё не спал. Он был полон звуков. Но странное дело: мне не составляло труда услышать малейшее движение за занавесками. Акустика пустых подъездов была такова, что я слышал и звуки поцелуев, и сердечные прощания на ночь…

Слегка светилась сирень у подъездов. По улице прошла девушка. Неуемный сквознячок обернул её в сиреневый пеньюар из осыпающихся цветочков. Подол её сарафана доверчиво расправил крылья.

Не приближаясь и не отставая, я пошёл за девушкой, пошел — ибо такова была магия её появления. Так мы дошли до следующего угла. За углом… Я знал — за углом будет новая улица. Она тоже имеет и своё утро, и свои сумерки. У неё свои обычаи.

…Их тонкие силуэты полегоньку покачивались в пыльном свете старинного фонаря. Большие бабочки кружились вокруг. Они так доверчиво распахивали крылышки, что казалось — любая из них готова упасть вам в объятья и утеряться там. Один силуэт принадлежал парню. Его объятья были наполнены телом девушки. Девушка, в свою очередь, обнимала парня. Бабочки хороводились неприкаянно и слегка обиженно.

— Уверяю тебя, — говорил Он. Надо ехать ко мне.

В моём городе белые ночи. Белые ночи такие солнечные…

— Добавь, — улыбнулась Она, — «и серый городской пейзаж за форточкой». А у нас, — Она повела очами на кажущиеся игрушечными домики, — я не могу расстаться с этим.

— Я живу на окраине. Почти — быстро сориентировался Он, — там нет блочных домов…

— Тем более, — ответила Она. Чтобы каждое утро у колодца меня встречали вечно голодные и потому остроносые как волки поросята?

— Ты отвлекись. — Он легонько тряхнул Её за плечи — зачем тебе эти чешуйчато-мясные крыши и нездорового цвета булыжник?

— Где-то здесь живут Ганс и Гретель.…На одном из чердаков… — прибавила Она неуверенно.

— Да, а за занавесочкой, на трех подушечках крошка Цахес посиживает — передернул Он, готовый от досады выковыривать камни из брусчатки.

— Успокойся, — бархатисто сказала Она, — посмотри какие мы с тобой красивые при этом чудесном ночном освещении. Правда? — Она грациозно застыла, внутренне любуясь ими обоими. Парень встал рядом и тоже оцепенел.

— Вот видишь, какие мы эстетичные.…Давай останемся так? И никуда не поедем.

Некоторое время они стояли художественно и неподвижно. Наконец парень стряхнул с себя столбняк.

— Нет! — жестко сказал Он, — это лишено смысла.

— Смысл — в красоте. Утром бы здесь появились люди, любовались нами.

— Доставить радость людям — не смысл? А если бы мы простояли здесь достаточно долго, то и внуки наши приходили бы любоваться нами, и шептались бы в нашей тени. Это был бы памятник любви…

Она слегка вздрогнула:

— Ты слышишь, где-то мальчик плачет…Счастливый. Мы-то порою не стоим и собственных слёз.

— Поедем, поедем ко мне — опять начал Он, —

У меня бабка добрая…

Она досадливо отмахнулась.

— Как ты думаешь, — я не ошиблась, когда сказала, что сказочные герои живут под самой черепицей? Почему я так оторвала их от земли? Или мне не хочется видеть их приземленными? Увы — небо нынче более реально, чем этот булыжник у нас под ногами. Я ошиблась… Ганс и Гретель поселились в подвале.

— Поедем со мной. Белые ночи такие солнечные.…Ой, кто-то мелькнул?

— Не пугайся, милый. Ты видел автора, который всё это затеял. Бродит по ночам, созерцая и в дальнейшем анализируя свой собственный вымысел.

Я продолжал заново знакомиться со своим городом.

Городская ночь, светлая от фонарей. Яркая улица, притушенная густыми тенями на изломах. Откуда-то — смех кусочками, как рождение музыкальной фразы. И всё что можно услышать — всё так — краешки, осколки. Это всё она, ночь городская. Звуки частично завязают в её эластичной массе как гвоздик в протекторе и выскальзывают только к утру, когда люди начинают объясняться хмуро и исчерпывающе.

Музыкально звучащие фразы ночи — не то, что дневные или утренние. Нет, Это озвученные эмоции, чувства, приобретшие звучание. Что ни обрывочек — то нюанс, что ни восклицание — то желание.

Вкусно шуршат бледные пушистые листья, отдаваясь во рту эхом кукурузных палочек. Из этих осенних полупрозрачных куч упругой струёй бьёт веселящий дух, от которого, подмигивая всеми огоньками, весело раскачиваются силуэты зданий.

Вот интересно — почему дома по ночам раскачиваются? Настоявшись за день? Правда, нельзя сказать, что воздух спокоен, какие-то ветерки суетятся вокруг постоянно, заглядывая за шиворот и бросаясь под ноги. Но даже кукурузные хлопья осени слабо реагируют на их прикосновение.

Кстати, почему осень? Ещё вечером я видел цветущую сирень? Ладно, довольно уже удивляться. Ну вот ни граммочки не удивляюсь, даже если налечу в темноте на расцветшую яблоню.

Вот из-за угла, обливая светом брусчатку, выплывает нечто невиданное — всё ярче, ярче. Вокруг тысячи огоньков, а это прямо-таки ночное солнце. Вход в кафе. Это его неон.

Из его дверей выпрыгивают девушки, румяные и пышные, как булочки из пышущей жарким весельем печи. Сигаретный дымок, вьющийся над ними, усиливает сходство с дымной пекарней.

Вот и солнце ночного города завязает в густой темной массе воздуха. И мои шаги затрудняются по мере вхождения в ночь. Это определяется её вязкостью. Подошвы начинают скользить по брусчатке, отпихивая пачки осенних листьев. Чем дальше от кафе — тем труднее пробиваться, кажется, что наступит момент, когда я не смогу сделать ни шагу. Казалось бы, это должно произойти, когда скроется из виду последний огонек. На самом же деле этого не случится. Не случится, даже если я выйду на окраину города и дальше — на окраину Мира, на окраину неизвестно Чего.

Практика ночных прогулок не раз подтверждала это. Даже если все дома в городе договорятся разом загасить огни… Я поднимаю голову вверх. На бархатном небе весело и обнадёживающе подмигивают мне огоньки Мироздания. В нашем городе темные ночи. Темные ночи такие звёздные.…Как раньше…

Город полон разных феноменов камерного и всеобщего свойства. Всегда, постоянно. Это надо понимать. Иначе ни на йоту не приблизится к сущности окружающего. Вот и на исходе ночи продолжали происходить события.

Переплетенные чуть ли не косичкой лестничные пролёты потихоньку шевелились и даже постанывали, как меха выпавшей из пьяных рук гармошки. Нумерация квартир в моём доме то и дело менялась — сказывались последствия взрыва. Двери потихоньку открывались и закрывались, как бы репетируя свои дневные обязанности.

С подъездами тоже продолжалась путаница. За седьмым подъездом следовал третий, за третьим шел минус один, а там — нулевой и т.д. В шестом подъезде счет квартир начинался с верхнего этажа, как за границей. В ином подъезде скапливалось до десятка имеющих одинаковые порядковые номера квартир.

Только на одной квартире не было номера.

На ней висела табличка, где черным по белому было выведено «Здесь Мальчик плачет». Дверь отворилась, и Мальчик шагнул на лестницу.

Ночью ему удалось порыдать немного — когда в другом конце города, освещенные газовым фонарем, обнявшись, застыли две фигуры. Но это длилось лишь краткий миг — в дальнейшем мужская отделилась, совершенно разрушив гармонию. Мальчик же просидел остаток ночи, безразлично уставившись в окно. Безразлично ли? Он не мог выносить дисгармонии в чем бы то ни было. Эти разговоры о востроносых поросятах, подхваченные эхом гулких улиц, угнетали его. Только личное присутствие Мальчика, который плачет, могло еще спасти ночную композицию любви.

— Ах, тобой упиваются Боги, — сказал Мальчик, всхлипнув, — слышен запах паленой росы. Бродит дождь в состоянии «грогги» от твоей андалузской красы…

Это были слова популярной по эту сторону (всё так перекрутилось! Потусторонний мир я называю этой стороной.…Вот так вот — бегать по лестницам без компаса!) песни — шлягера…Невероятно живой и этим странный Мир.

— Что за город,— ругался я,— ни одной прямой улицы, ни единой! Я завернул за очередной угол и наткнулся на бродягу. Ага, значит, требования гармонии таковы, чтобы в городе всё было. И даже с избытком.

По черепице и цветным витражам стал накрапывать дождик.

— Ой, неважно я отношусь к тем, кто порицает непогоду — степенно начал оборванец. Ко всем этим нытикам — рыбакам, агрономам, пилотам международных линий и прочих. Не радоваться отсутствию зонтика, значит не замечать, что:

Под порывами ветра парусящие юбки девчонок открывают прямые и блестящие как столбики ртутного термометра, ноги.

Ведь это необычно, прошу прощения!

Бродяга церемонно поклонился.

— Далее. Во время дождика и тем более ливня те же юбки не парусят, а облегают, формуя прямо на наших глазах тела греческих богинь, чьи лица блестят, как высеченные из каросского мрамора влажным резцом погоды.

Это так далеко от обыденности!

Оборванец с достоинством поклонился.

— Сочетание: ветер — дождь, ещё более живописно: мордашки и лица, лики и рожицы начинают морщиться, прижмуриваться, отчего свет с пасмурного неба, игриво преломляясь во всевозможных гримасках, придаёт окраске города особую теплую тональность.

— И вот теперь я, первый оборванец города, светлая личность и ангел без крыльев, говорю: ой, неважно отношусь я к тем, кто капризничает в непогоду. Пилот отказывается лететь. При одном упоминании о такой возможности

Глаза его начинают вращаться, как стрелки навигационных приборов. Или вот спец по сельскому хозяйству — он из той же категории нытиков. Обычно оценивает женщину по фигуре. Если горбатая — значит женщина что надо. Будет работать не разгибаясь. А все эти рыбаки, которые немного тронулись на своей хамсе, и радуются тем скорее, чем больше узнают в родимом лице и характере черты любимой рыбёшки.

Нет, что мне импонирует, так это наша профессия. Я люблю её свято. Вы не знаете, но я вам скажу, почему ходим мы по улицам в дождь, в ветер, в любую погоду. Просто каждый бродяга мечтает собрать побольше красоты: в мешки, за пазуху и в карманы.

Закончился дождик, и вместе с ним — речь о светлой любви. Синхронно — так не бывает. Я даже думаю, что это было нарочно подстроено моей фантазией. Но в тот момент, ничтоже сумнящийся, я попрощался с бродягой и свернул в очередную извилистую и гнутую улочку.

По лицу Мальчика струились слёзы — это была гармония, композиция, суть любви… — говорил он.

— Зачем вы зашевелились?

— Что тебе до посторонней любви? — отвечала Она, — хорошо ли любить чужую любовь? Люби что-нибудь другое. Люби свободу, например.

— Главное, что ты можешь дать мне — это и есть — Свобода. Свобода — тот же экстракт, что и любовь лишь по-другому названный. Свобода —

Разыскать тебя, поздороваться, увлечься тобой, добиваться… Свобода — это быть несвободным от любви! Но я не должен об этом говорить. Когда я говорю — я не плачу. Когда я не плачу — любовь нереальна…

— Да, — сказала женщина суховато, — единственная реальная вещь в мире — мой животик. Он растет как в сказке — не по дням, а по часам. Это материальный аксессуар твоей свободы.

— Не хнычь, — сказал заплаканный Мальчик.

— Да, — ответили ему — вот понесешь, так, небось, сам узнаешь.

— У тебя неприятности, — сказал Мальчик.— Тогда и у меня неприятности. Из солидарности. Пусть и мне будет плохо.

— Ты перестал быть наивным, — сказала Она, — и с тобой уже не интересно иметь дело.

Сказав это, женщина исчезла в темноте, оставив одного Мальчика, который — плачет всем.

Я слушал их диалог и думал о том, что мы выставляемся со своими принципами, анализируем, умозаключаем, становимся в позу — и всё это под флагом борьбы за счастье красавиц всего мира. А между тем, мы просто-напросто робеем и ждём, ждём и робеем, что вот придёт Женщина и скажет нам все, что надо, и устроит все наши дела, и снабдит нас табачком, и раскурит нам трубку, и примнет табак сверху пальчиком, а потом пепел вытряхнет и соберет в ладошку. Как это ни прискорбно6следует сознаться — таковы наши самые светлые чаяния.

В этом месте размышлений я, кажется, нашел ключ к той дверце, что выпустит меня обратно в Нереальность! Испытав еще раз и пропустив через свою душу: земную погоду, одиночество, прогулки по своему бывшему городу, а также любовь и вдохновение, я решил удалиться! Слишком уж грустным был этот Живой Мир… Я плавно и привычно прошёл сквозь замкнутое пространство реального мира.

И вот я уже — по Ту Сторону всего этого.

Уф! Какое потрясение.… Не хочу даже думать,

Что же будет с той парой, обнимающейся в темноте. Пусть мгновение остановится здесь.

Свет внутри камня

Сказка Элен.