Леонид Скляднев

Отъезд

1.

И вот опять срываюсь я на крик:
"Живут же люди — с них и взятки гладки!"
А мне — в эпилептическом припадке
Весь искорежен расставанья миг.
И кажется, Сам Бог не все постиг
Еще в творимом им миропорядке.

Все душераздирающее — речи.
У милых лиц — гримасы боли резче.
Безумнее и горше — взмахи рук.
Орет "Разлуку" хрипло черный кречет,
И ложным обещаньем скорой встречи
Я целование — иудино?! — дарю.

Ну вот и всё. Застыв в дверях вокзала,
Прости мне, Русь, что сердце вдруг устало
Переживать твой черно-алый бред.
За тщетный бег от бесконечных бед
Прости и знай, что лучше мне не стало.
Какая боль уж только не пытала.
Какой вины на мне уж только нет.

1991

2.

Все пройдет. И зима заметет
Там, в России, дома и могилы.
Лишь безумного сердца полет,
Этой птицы больной перелет,
Досягнет до Отчизны немилой.

И оно там останется жить.
И оставит меня, и обманет.
И заставит опять ворошить
Память ту и как-будто бы жить.
А само будет — там — сторожить
Улиц глушь да безумие мамы.

Там — пойдет колобродить-бродить
По пурге в жути уличных линий,
С безымянской шпаной разводить
Тары-бары "по фене", бродить.
И покинет меня, и покинет
На-всег-да, и пустые года
Электричкой пустой пронесутся,
И упьются собой вдрабадан,
И уснут, и уже не проснутся
Никогда, никогда, никогда.

А в России пурга заметет
И оконные рамы и раны.
И безумного сердца полет
До Отчизны родной досягнет.
И забудет далекие страны
Сердце, и без меня заживет.
Вольной птицей больной обернется,
Чей безумен прощальный полет.

И ко мне никогда не вернется.

2001

Периферия

Край мечтаний фарисея —
Связи, грязи, мат да блат.
Полупьяный крик "Расе-ея-а!.."
Увенчает голь бравад.

Лучше опусти ресницы —
Не с кем бросится в разгон.
Невозможно объясниться,
Не срываясь на жаргон.

Лучше памятью согреться,
Чем, играючи в живых,
Затеряться, затереться
В жути лестниц винтовых,

В желтой жути коридоров,
В пыльном празднике углов,
Где не убран труп раздора —
Жалкий кухонный улов

Коммунальных перепалок
Без надежды на разъезд:
"Все пропало! Все пропало!"
Пахнет кошками подъезд.

Пахнут старым жиром плиты.
Дверь плотнее затвори.
Мы — забыты, "планом" крыты —
Спим в глуши периферий.

1978

Эмигрант

Налей мне темного вина —
Я выпью, не дыша, до дна
Воспоминаний яд горчащий
За сердце, бившееся чаще,
За ту, которая одна,
Что прежним именем звала
И в губы целовала жарко...

Задумавшись, запнулась парка
И нить случайно порвала.

И, спохватившись, впопыхах
Пошла плести совсем другое,
В судьбу какого-то изгоя
Вплетая боль мою и страх.

Чужая жаркая страна…

Налей-ка мне еще вина.
Оплачу с прошлым я разлуку
И эту жизнь, что сплетена
На скорую богини руку.

25.12.1985

Вечное прощание

"...и сколько помнится, прощался."
Б.Пастернак

Бой часов. Осенний мир прозрачен.
Поздно. Бой часов. А осень медлит
Этот год ушедший обозначить
Восковой тоски прозрачной меткой.

Золотом дерев да солнца ложью
Навевает все одно и то же —
То, чем год до тла сожжен и прожит,
Что забыть теперь уж невозможно.

Уходящая моя, моя чужая,
Дни разлук мы точно четки нижем,
Жалуясь, кляня и провожая.
Но, клянусь, никто мне не был ближе.

Никогда, в виденьях горьких множась,
Не росла так память, неизбежна.
Никогда так страстно безнадежность
Не желала светлой стать надеждой.

Не было на белизне бумажной
Строк странней — прочтешь и удивишься.
Никого я не любил так страшно —
Ты не зря меня, мой свет, боишься.

И не зря ты, поступью незрячей,
Тщишься обойти объятий петли.
Снова ты. Осенний мир прозрачен.
Поздно. Бой часов. И осень медлит.

* * *

Оставь меня, не надо, откажись —
Невыполнимо то, о чем просила:
Такая вот чудовищная жизнь,
Которую никто прожить не в силах.

Оставь меня и не смотри с укором —
Я не умею счастьем ворожить
И смерти поддаваться уговорам.
Все ложь. Есть только страшный мир, в котором
Остались мы. И — долго-долго жить.

Не говори о жалости и страхе.
Я слишком жив, и слишком боль остра,
И в памяти, и в черных крыльев взмахе
Запечатлелся вечной бездны страх.

Не говори об ангелах и Боге —
Ты их имен не знала никогда.
И благодати чистая вода
Ушла, разбившись о твои пороги.

Ты все о счастье? Хватит, откажись.
Не видишь, свет его — страданье оку.
От жалости и страха мало проку,
Когда живешь чудовищную жизнь,
Которая по силам только Богу.

Москва

В.Енокяну

Не от неторопливого бега
Исчезающих в Лете лет
Этот город сед, не от снега —
Этот город от страха сед.

От молчания сна не ожил.
Вечной вьюги визжит волчок.
Дверь закроем — щелчок, молчок.
Тянет палец к губам прохожий.

И ни голоса, и ни звука —
Будто мертвых играют роль.
Тянет палец к губам — пароль.
Тишины круговая порука.

Тяжесть штор, тяжесть век —
Ни эха. Западня — ни следов, ни мет.
Этот город сед не от снега —
Этот город от страха сед.

1978, Москва

В. Енокяну в Воркуту

"Во глубине сибирских руд..."
(А.С.Пушкин)

Недонабедокурили мы — нас и недоказнили.
Ни взлететь, ни упасть после этой недоброй игры.
Жуй молчанье. О, пир захолустной поры —
Пир пустот под мерцанье покойницкой гнили.

Полыхнуло и тлеет под сердцем — невидимо, глухо.
Пересохшему нёбу чужд змеиный извив языка.
Мудрецы и герои — на небе. А здесь — на века —
Понт полярный да вместо цикуты — сивуха.

И ужасны пространства бездушного душного лета!
В них — ни Бога, ни скорби. Только похоть и жар.
Только город в дырявом кармане бессмысленно сжал
Раскаленной ладонью бессмысленный грех пистолета.

Отсидимся пока. Будет осень. А осенью выжить
Много проще, да и смерть несказанно добрей.
Это — время любви и ухода, когда в ноябре
Остывает огонь и понятливость душами движет.

Это время холодных дождей нам прекрасно подходит.
Мы ж не кошки бездомные, чтобы бояться дождей.
Мы — бездомные просто. И в нашей бездонной нужде
Оправданье молчанью и крику, и страху находим.

Значит, так — отсидимся пока. Горечь?.. Горечь растает
И осядет в глубоких, как трещины, складках у рта.
Станет некому мстить. Заструится с перстов доброта.
И Господь не оставит тебя. И никто не оставит.

1978, Самара.

Осень в Нагатино

Холодами прохожих скрючило.
Понедельник. Похмельные лица.
Осень, осень, ты снова замучила
Пролетарский район столицы.

Здесь, забыв про ажур из листьев,
Ты предстала брюзжаще-грубой —
Размахнулась малярной кистью,
Вместо скрипок играешь на трубах.

Вечер твой угрюм, озабочен,
И идут одинаково тяжко
Одинаковые рабочие
В одинаковые малометражки.

Небо давит набухшими тучами,
Посерели с похмелья лица...
Осень, осень, ты снова замучила
Пролетарский район столицы.

1978, Москва.

Т.К.

"А может, даст Бог, встретимся еще на этом веку"
(из письма)

Другая женщина — иного солнца свет,
Иной земли, мне незнакомой, дали,
Бес-крайние, иного счастья бред
Мне сладко лжет, и приступы печали
Иных морей зеленою волной
Нахлынут, не изведанные мной
Доселе, и с полоской острой стали
Приступят к горлу.

Едок и незрим, Отечества былого горький дым
Ест очи и газетною побаской
Нас мучает, побаской пустомель...

Другая женщина — за тридевять земель,
Из-за медвежьих хмурых снов Аляски
С печалью тою струи Вашей ласки
Приносит мне иных морей Гольфстрим.
Поверьте, ею я в живых храним.

И даже мнится... мнится, что любим,
Как в прошлом, проклятом, блаженно-ложном,
Как в те года безумных юных странствий,
Где было все не страшно и возможно.
Но перекрыто прошлое таможней.
И дуболомы, пьяные от чванства,
Нам не дадут ни визы, ни гражданства,
Ни yellow-, ни green-, ни credit-card.
Во времени дороги нет назад.

Уж заполночь. И головою вдоволь
Побившись в стену, призываю сон
Вотще в провале черной ночи вдовой,
Сном позабытой, и мечтою новой
О встрече с Вами диких мыслей сонм
Утерянный мне заменяет сон.

По лествице, протянутой с созвездий,
Нисходит некто с запредельной вестью.
И знаменье творит его щепоть.
И тихий шепот: "Властен в том Господь".

2001

Сыну

Любезный сын мой, зависти настой
Не пей до дна из чаши несладимой.
Есть взлет судьбы блестящий и простой —
Но нам-то что до простоты людской,
Коль наше счастье лагерной тоской,
Тоской, как скучною тюрьмой, томимо
И тихо бредит гробовой доской?
Что нам с тобой до простоты людской,
Коль кажется, что жизнь проходит мимо?

Но все равно — досмотрим дивный сон,
Который никогда никто не видел,
Где радугой пронизан дождь косой,
Где из воображенья хромосом
(Клянусь мышом и неподкупным псом!)
Рождается религий новых идол.
И мир унылый — въедливая гнида —
Застынет, этим чудом потрясен,
И в преисподнюю от злости снидет.

Клянусь мышом и неподкупным псом!

5/11/02

Поет в Беэр-Шеве

Исход субботы. Темен небосвод.
Хамсин сухой горячей пылью дышит.
Компьютер нем. А он... Он хмуро пьет:
"Погода чертова! Хамсин меня убьет.
Соб-бачья жизнь — опять никто не пишет.
Ни-кто..." Тоски угрюмый беспредел.
И вдохновенья призрак улетел.

А жизнь — как жизнь: жестока и проста.
С измятого газетного листа
Священные каракули иврита
Оповещают: "Столько-то убито..."
И далее — убористым петитом —
Идут убитых этих имена.
Орут соседи, и — почти война.

Мерцают старой почты письмена
Со старого овального экрана.
"Не пишут из России, и она,
Далекая-далекая Татьяна
Не пишет." Душно, и почти война.
Война — общенародный сдвиг по фазе.
Опять кого-то замочили в Газе.

А в будущем — египетская тьма.
А жизнь проста, жестока и напрасна.
Война ... Атас! Страна сошла с ума —
Закрыли все веселые дома
И выслали украинок прекрасных.
Увы. И всех в сердцах назвав на "мэ",
Охота сделать жизни резюмэ.

На Севере, в России, снег, поди,
И до идиотизма — перестройка.
Куда летишь, родная? Осади!
Валит в веках лихая Птица-Тройка —
Тачанка, паровоз, головомойка,
Истории Олимп, ее помойка —
А ты как зверь с дороги уходи
С привычной болью ноющей в груди.

Почти война. Соседи голосят.
Горячие, чернильны ночи крылья.
"Зачем дома веселые закрыли?
Да, нешто, делать в руку в пятьдесят!"

Просматривает, пальцами хрустя,
Ряд строк неровных. Кашляет от пыли.
И громко вслух: "Да сколько бы ни крыли,
Меня прочтут потомки и простят.
Ведь любят нас потом — когда зарыли."

Израиль
2002 — 10/2003

Монолог к Ахиллу

Ты обиду забудь, Ахиллес —
О Патрокле подумай, о друге.
Ты — герой. Твои тяжкие руки
Как лозу рубят вражеский лес.
А Патрокл — он дитя, Ахиллес,
Храбрый мальчик, что в драку полез.
О Патрокле подумай, о друге.

Я и сам, ты ведь знаешь, Пелид,
В сердце злую лелею кручину.
Я и сам, наглотавшись обид,
Бросил все — убежал на чужбину
Испытать роковую судьбину.

Жизнь проходит, а сердце болит.
Так нам боги судили, Пелид.

Я, хотя на чужбине тужу,
Волю светлых богов не сужу
И по внутренностям не гадаю.
Я себя, как могу, соблюдаю:

С незнакомыми водку не пью
И с "мимозами" "роз" не рифмую,
За зеленым сукном не блефую,
Грозноликих вождей не пою.

Год сменяет в забвении год,
Да сердечной усталости гнет.

Я устал от убитых людей
И от этого вечного лета.
Ядовитой пыльцой "марафета"
Сушит ноздри хамсин-лиходей.
Как-то так — ни идей, ни плетей.
Лишь земля, добела разогрета,
Принимает убитых людей.

Жизнь проходит, а сердце болит.
Вознесем всесожженье, Пелид,
Всеблагого Владыку понежим —
Люди, персть мы земная понеже.

Будто гривы коней вороных
Вьется дым приношений двойных.
Сердце поедом гложет кручина,
Множит ночью недобрые сны:
На поля иудейской войны
Провожать полурусского сына.

2002

* * *

Как необъявленной войны
Смертельны тайны,
Так сны несбывшейся весны,
Как смерть, случайны.

Молчание почище слов
Необъяснимо.
Ты миражом случайных снов
Проходишь мимо

Там, за пределом — как он груб! —
Границ, таможен,
Где даже легкий шелест губ
Едва возможен.

Проходишь ты — хоть пой, хоть вой.
Такая лажа!
И неусыпный наш конвой
Всегда на страже.

Проклятый прошлого конвой
Всегда на страже.
Нечеловечий ночи вой
По-волчьи страшен.

Ищи-свищи, кто виноват,
Ори, аукай.
Кто сдал нас заживо на блат?
Какая сука?

Кто нас обрек на бред вытья
Ночной неволи,
Любви, вина и забытья,
Любви и боли?

29/10/03

Два стихотворения Ж.Н.

1.

Помоги мне — приди, разреши непонятицу злую:
Запечатан июнь, горяча восковая печать,
То ли бьют по щекам, то ли в жаркие губы целуют,
То ли дождь моросит, то ли цедит по капле печаль.

То ли нечего есть, то ли так — неохота от барства...
Помоги разобраться, развей полусна пелену.
Так колодезна глубь тридевятого мрачного царства,
Где немного поплачут и снова идут на войну.

И не тайна мечты, а тяжелая алая одурь
Наползает и душит, мертвецки пьяна и слепа.
Пала в воды Полынь — я не пью эту горькую воду.
На кровавой страде ни за что не подъемлю серпа.

И за это за все ни к чему мне бояться огласки
Прокаженных веков и неистовых глоток огня.

На моей простыне — твои темные пряди и ласка.
Помоги. А иначе, зачем же ты любишь меня?

2. Романс

Мой друг, мой ласковый, о, мой невероятный
Свидетель мертвой-мертвой тишины.
Неравный, неожиданный, невнятный
Союз несчастий — мы ему должны
В колени кланяться.

И нет очей чернее,
Темнее прядей, невозможней ласк.
Союз несчастий — нет, он нас не спас.
Он нас обрек. Он — взгляд назад Орфея.

Мой друг, мой ласковый. Уже Преображенье
Прошло. Уже и осень при дверях.
И теплых рук поспешное движенье —
Объятья круг — не превозможет страх Грядущей непогоды.

Друг мой нежный.
Свидетель, не готовый ни к чему.
Язык разлуки, влажный и прилежный,
Неспешно слижет след вокзальных мук,
Беспомощную ярость поцелуя —
Все слижет и над всем восторжествует,
Смеясь над нами, злой язык разлук.

Мой друг, мой ласковый. Не зря же пронизала
Вода слои небес и подсказала,
Что все всегда проходит. И теперь
Пустырь ночного мокрого вокзала
Уныло пьян густым вином потерь.

И тянется и пьет вино строка.

Не открывай тому, кто после встретит,
Что ночь осталась на губах, горька,
Как пьющая вино потерь строка,
Как память о тебе, о нас, о лете.

1979-2004

Надпись на книге
Т.К.

Вот, опять возвращаюсь к тебе
Из несчастных колумбовых странствий.
В равнодушно-прохладном пространстве —
Птичьи крики. Накликают бед,

Улетая в чужие края
Прочь от Родины заиндевелой,
Неприкаянные, как я.
Но не в птицах, конечно же, дело.

И не в том, что весною теплей
Будет ветер и небо отверсто...

Лживой лести смертельный елей,
Будто клятва неверной невесты,
В безмятежное сердце войдет —
А оно в простоте ему внемлет —
И названьем чужим назовет
Мной открытые чудные земли.

Зависть-ненависть, проводы-сводни...
Эй, забудем об этом сегодня.

Парус туг, как натянутый лук,
Бел, как пламя моих упований.
Из непреодолимых разлук
Я сегодня к тебе приплываю.

Ветер, небо и крыл колдовство
Прочь от Родины заиндевелой.
Но не в птицах, конечно же, дело.

Рождество, Рождество, Рождество!
В нем — споткнувшийся Времени бег,
Оный Сын на Кресте одолеет.
В нем — тяжелая сладость елея
И канадский неласковый снег —
Чтобы было больней и белее.

12/01/05