Максим Д. Шраер

ИЗГНАНИЕ В РАЙ

1.

Я часто вспоминаю ту пору моей жизни, когда я впервые ощутил себя бедняком...

Это произошло в Италии, в 1987 году. В Сорренто стояла вторая неделя августа, и потные ладони летнего дня уже не так сдавливали горло и шею. Несколько часов назад у нас с мамой украли в Помпеях деньги и документы.

В Неаполе, после прогулки по Кастел Нуово, где булыжники пахли не тонкой пылью древней Европы, но дешевым красным вином и сардинами, наш гид настоял на посещении собора, в котором хранятся останки Св. Януария. Имя этого святого покровителя Неаполя заставило меня вспомнить о снеге. Овеваемый благоуханным воздухом, я стоял посреди прохладного склепа и предавался ностальгическим воспоминаниям. Точно наяву, я видел зимний пейзаж моей родины, сугробы, замерзшую реку, иней на проводах. Я целовал девочку, лица которой так и не вспомнил, хотя у нее были теплые, смутно знакомые губы. Видения мои вдребезги разбились о каменные плиты собора, когда пожилой сторож дернул меня за рукав:

— Снимите шляпу, мистер, снимите ее. Вы в храме! — и сторож ткнул черным пальцем в мое украшенное синей лентой канотье. Мое недоумение разъярило его еще сильнее.

На ломаном итальянском — смеси первокурсной латыни, инфинитивов и почти совсем неаполитанской жестикуляции — я попытался объяснить ему, что евреи не обнажают голов в присутствии Всемогущего, а напротив, всегда стараются сохранять их покрытыми, и уж особенно в Храме.

Сторож, судя по всему, различил в моих пространных объяснениях всего одно слово «синагога», от которого лицо его полиловело.

— Синагога! Тут христианский храм! Снимай шляпу, ты... — сторож запнулся, явно испытывая недостаток слов. — Ты стоишь перед мощами Святого Януария! Снимай или уходи из святилища!

Зря я не снял шляпу. И конечно, нехорошо было смеяться над пожилым фанатиком. Но я же думал о снегах моей родины.

Следующей остановкой нашего экскурсионного тура были Помпеи. Я помнил «Последний день Помпеи». Я помнил охваченных ужасом римлян, мужчин и женщин в красных одеждах, выбегающих из домов и сметаемых потоками лавы. В том, что я увидел в Помпеях, не было ровным счетом ничего трагического или хотя бы торжественного. Вообразите двадцатилетнего молодого человека, разглядывающего — в обществе своей матери — фрески, на которых мужчины совокупляются с женщинами, с другими мужчинами и с животными! Вообразите карликов с копытами и с гигантскими членами. Представьте сухой жар едва перевалившего за полдень августовского дня в Помпеях! И попытайтесь зримо представить нас, двух беженцев из России, стоящими на окаменелой лаве под сводом лазурного неба, посреди того, что когда-то было храмом Венеры!

Был у меня тогда рюкзачок — первый и последний. Мне подарила его американка, за которой я приударял в Москве последней моей зимой в России. Этот ярко-синий рюкзачок, теперь болтавшийся у меня за спиной, вмещал мой бумажник, свернутый анорак и записную книжку с именами и адресами всех, кого я знал в этом мире. Старый, бумажник из желтой свиной кожи не лез ни в один карман. В бумажнике лежали семьдесят долларов, отложенных на поездку и два эмигрантских удостоверения личности, мое и мамино. Отец остался в Риме, поскольку нам хватило денег только на две экскурсии по югу Италии.

Я и сейчас не понимаю, что же на самом деле случилось. Наша группа направлялась к автобусу. Я сказал маме, что пойду поищу фонтанчик с питьевой водой. Нынешние Помпеи выглядят как координатная сетка окаменевшей памяти — узкие улицы, уставленные домами без крыш. Я свернул в ближайшую и она привела меня к фонтану. Дальнейшее походило на мираж: я помню, как положил рюкзачок на скамью в нескольких метрах от источника, как утолил жажду и подставил голову и плечи под тепловатую воду. Потом я повернулся к широкой скамье из розового гранита, на которой несколько мгновений назад лежал мой рюкзачок, но его там не было. Я стоял один посреди того, что было некогда римским городом наслаждений. Тщетно искал я хоть намека на мой ярко-синий рюкзачок, который был бы столь заметным на блеклых камнях Помпей. Только послеполуденное небо южной Италии и синело над моей головой — густой синевой, растворяющей все вокруг.

Что было делать? По какой бежать улице в этом лабиринте крошащихся стен? Я начинал уже сомневаться в собственном душевном здравии. Может быть, я оставил рюкзачок в Амфитеатре? В Доме Трагического Поэта или в Доме Фавна? На Форуме? В Храме Юпитера? Пытаясь сориентироваться, я метался взад и вперед. Я старался вспомнить хоть что-то, от чего можно было плясать — фреску, фаллический барельеф, мусорную урну — что-нибудь. Теперь все помпейские дома казались мне одинаковыми, все люди с фресок — на одно лицо: козловидные существа, с грязными кудрявыми гривами. Но при всей панике, обуявшей меня, я однако же помнил, что опаздываю, что набитый людьми автобус ждет меня на стоянке. И я побежал, что было сил. Бедная моя мама восприняла новость стоически. В собратьях же эмигрантах никаких признаков сочувствия не обозначилось. Похоже, всю свою душевную доброту они оставили за турникетом советского паспортного контроля. «Хватит уже, — рявкнул мне в лицо учитель музыки из Минска. — Мы опаздываем в Сорренто». (Как будто в Сорренто можно опоздать.) «Не видать вам больше вашего рюкзачка, — проурчал стоматолог из Пинска. — В Америке купите себе новый». «Теперь мама тебя отшлепает?» — поинтересовалась путешествовавшая с глуховатой бабушкой пятилетняя девочка из Двинска.

Я умолил гида дать мне еще десять минут. Я побежал в контору музея, надеясь, что там имеется бюро потерянных вещей. В конторе сидели трое мужчин, смотрители-итальянцы, как вскоре выяснилось, одетые в странное сочетание мундиров и пижам и говорившие по-английски еще хуже, чем я по-итальянски. Первым делом они потребовали у меня паспорт.

— Паспорта у меня нет. Паспорт лежал в рюкзачке.

— Но прежде, чем начинать розыски пропавшего в Национальном музее, нам нужно проверить ваши документы. Откуда нам знать, может, вы хотите присвоить чужое имущество.

— Да поймите же, документы лежали в моем бумажнике. Бумажник находится, или находился, в синем рюкзачке, а рюкзачок пропал!

— Нам очень жаль, мистер, но в таких обстоятельствах мы ничего предпринять не можем. Попробуйте позвонить сюда попозже, вдруг что-нибудь обнаружится. Однако на вашем месте, — и чиновник улыбнулся улыбкой гробовщика, — я бы обратился к carabinieri. Иностранцы это по их части.

Покидая Помпеи, мы с мамой чувствовали себя совершенно одинокими среди других беженцев. Лишенные документов, дававших нам право на въезд в Америку, мы казались себе ничем иным, как бессмысленными персонажами из прошлого. Положение наше было тем более нелепо, что нам оставалось еще провести в поездке целых два оплаченных нами дня — покинуть автобус и отправиться в Рим (где несколько недель спустя, после разного рода допросов выдали дубликаты утраченных документов) мы не могли. В карманах наших завалялось на все про все долларов двадцать, а помочь нам было решительно некому. Мы уже приближались к Сорренто, и гид сообщил нам, что в ясные дни с самой оконечности мыса, на котором стоит этот город, можно увидеть Капри. Остров Капри как раз и был целью нашей поездки.

Как описать мне тот вечер в Сорренто? Как поцарапанную техниколоровую пленку, которую я снимал и на которой снимался? Выцветшие краски, притупившиеся ощущения. И только одно острое чувство: тоска. Из этой гавани сирены, соблазняя, манили к себе Одиссея. Сорренто был вечным мотивом моего российского детства, и вот я попал на его улицы и площади — парией и нищим. Выросший за «железным занавесом», я безумно хотел увидеть Сорренто. Меня тянуло туда, тянуло ко всему, что я знал об этом городе. Сколько великих писателей бродило по этим улицам, сидело в этих тратториях! Я воображал их, глядя из окна моей московской спальни на серые февральские сугробы. О чем они размышляли, посасывая папиросы и потягивая итальянское вино? Скучали ли по родной земле? Горький — по Волге, так широко разливающейся по весне; Ибсен — по туманной, таинственной Христианин... Я по России не скучал. То есть скучал, конечно, но ясно понимал, что покинул ее навсегда. В Сорренто я ощутил совершенную зыбкость моего бытия, тоскуя уже не по прошлому, но по будущему, которое теперь казалось мне, лишившемуся денег и документов, попросту невозможным. Витрины магазинов ломились от серебра и бирюзы. Шикарные парочки целовались взасос прямо посреди движущейся толпы. Оркестрики играли «Вернись в Сорренто», а мы с мамой изо всех сил старались не вдумываться в смысл этих слов. Мы купили себе два ломтика самой дешевой, какую сумели найти, пиццы и слонялись от одного открытого кафе к другому, слушая музыку и не решаясь занять столик. В конце концов, мы отыскали кафе, показавшееся нам не таким устрашающим, как остальные, и притулились за угловым столиком, подальше от музыкантов и туристов, восседавших над здоровенными блюдами с салатами и спагетти. В конце концов, официант нас все-таки углядел, и мы потребовали меню, словно бы намереваясь заказать основательный ужин. А когда он подошел снова, я попросил показать нам меню десертов. «Мы передумали. Не голодные», — объяснил я. Мы заказали самую маленькую порцию gelato, фисташкового и арбузного, и немного водопроводной воды в придачу. Официант смерил нас взглядом, каким патриций удостаивает нищего попрошайку. Он принес блюдце с двумя крохотными горками мороженного и одной чайной ложкой, а про воду и вовсе забыл. В жизни не пробовал я мороженного вкуснее того, которое мы с мамой съели тогда в Сорренто, на закате.

2.

Было время, когда до Рая всякий мог добраться пешком. Можно было повернуться спиною к Сорренто со всей его мирской суетой и сутолокой, с тщетою его причудливых толп, с дорогими ресторанами и сотнями лотков, с которых торгуют gelato. Просто-напросто покинуть эту обитель карманников и уличных музыкантов и пройтись узеньким перешейком до самого прекрасного места, какое только есть на всем земном лике. Потом природная катастрофа заставила скалы, соединявшие Капри с материком, опуститься на дно, и возник остров, на который ныне можно попасть лишь по воде. Ну и пусть, так или иначе, а до него все-таки можно добраться!

Поутру, позавтракав хлебом, сыром и персиками, мы погрузились на паромчик, принадлежащий «Navigazione Libera del Golfo». Во времена моего детства совершенный близнец этого парома ходил между правым и левым берегами Москва-реки. Такой же престарелый инвалид — облезшая краска, скрипучие двери и пенсионного возраста команда. И вот теперешний, итальянский паром медленно приближался к конечному пункту нашего странствия, а мы с мамой сидели на верхней его палубе, мысленно перебирая вчерашние происшествия. И чем ближе подходили мы к Капри, тем легче становилось у нас на душе, и тем более пустыми представлялись нам вчерашние невзгоды.

На осмотр Капри у нас было восемь часов, плюс десять долларов на двоих, плюс половина пленки в стареньком фотоаппарате, который мой дед привез из Германии среди прочих трофеев сорок пятого года. Фотографировали мы все больше глазами и эти фотографии все еще свежи в моей памяти. В тот день мы побывали едва ли не всюду. Сначала бурлящая толпа туристов увлекла нас на пьяцца Умберто I с ее переполненными кафе и магазинами, с гудящей в ушах немецкой и английской речью. Мы читали вслух меню — написанные, точно программы концертов, мелом на грифельных досках. Увертюра: insalata caprese (сыр моццарелла, помидоры, базилик). Вступает первая скрипка: кролик, приготовленный с уксусом и розмарином. Лимонные печенья, limoncelli, точно трели пикколо.

Остров Капри, как мы вскоре узнали из выставленной для всеобщего обозрения карты, вмещает два города, Капри и Анакапри, и несколько маленьких поселений. Мы решили подняться в горы так высоко, как позволяли нам наши ноги — поездка кресельным подъемником из Анакапри на Монте Соларо была нам определенно не по карману. Мы прошли городским парком с миндальными зарослями и прогуливающимися парочками ухоженных, светловолосых мужчин. Мама углядела лоток, заставленный сотнями темно-зеленых бутылочек, это были духи, приготовленные из местных ингредиентов. «Какие у вас есть запахи?» — спросил я длинноногую продавщицу в платье из мягкой желтой материи. «Любые», — и ее пальчики подхватили одну из бутылочек, открыли и протянули маме, а после мне. Из бутылочки повеяло цветущим миндалем. Потом она взяла другой флакон, и из него пахнуло прохладой океанского бриза. Итальянка держала цветущий миндаль в правой руке, океанский ветерок в левой и улыбалась нам. «Мы можем смешать эти ароматы в любимой вами пропорции». Я хотел было спросить, умеют ли они воссоздавать запахи по описанию — свежескошенное сено, аромат женских волос после долгой ванны — но мне не достало слов, ни английских, ни итальянских, чтобы спросить об этом.

Есть на свете места, в которых мечтает побывать всякий русский. Одно из них — Париж, другое — Рио-де-Жанейро, третье — Капри. Посетив их, вы умрете счастливым. Мы с мамой нашли на горной террасе открытое кафе с видом на весь Неаполитанский залив, заказали одну чашку чаю и к нему лимонного печенья. Нам принесли чай в чайничке из нержавеющей стали, и молоко и лимон — на выбор. И никаких сожалений мы, расставаясь с семью долларами, не испытали.

— Помнишь Геймана? — отхлебнув чаю, будто бы невзначай спросила мама.

— Да, прекрасно помню. А что?

— Он всегда мечтал как-нибудь попасть на Капри. Знал об этом острове все до последней мелочи. Из книг. Гейман преподавал в Московской консерватории теорию музыки. По рождению он был польским евреем, но избегал всяких упоминаний об этом. Друзья его полагали, что родители Геймана погибли в Холокосте. В шипящих его присутствовал намек на польский выговор. Музыка и поэзия — вот были те две страны, от которых, единственных, он не отрекся. Он был женат на прежней своей аспирантке, нежной белокурой славянке, зеленоглазой, с вечным румянцем на щеках. У них был сын, мой ровесник, ставший боксером и выигравший несколько крупных соревнований. Сколько я помню Геймана, он всегда трудился над одной и той же книгой о Стравинском. В конце дня, проведенного за преподаванием музыки, он возвращался домой, ронял на пол прихожей потрепанный портфель и прямо в зимнем пальто и меховой шапке направлялся к пианино. Играл около часу — обычно, фуги Стравинского, порой останавливаясь в середине фразы. Поздним мартовским вечером, за два года до того, как мы уехали из России, жена так и нашла его, мертвого, за инструментом.

— Жаль, что ему так и не довелось увидеть Капри, — после долгого молчания сказала мама. — При жизни, то есть. Интересно, как бы он все это воспринял?

Так мы и сидели, мама и я, за одной чашкой чаю, почти на самой верхушке гористого острова. Казалось, весь мир лежит у наших ног. Ни гроша за душой, никаких документов и удостоверений личности. Мало того — мы, казалось, застряли на пути из одной страны в другую. Жизни наши менялись, но чувствовали мы себя на редкость спокойно — так, словно сама Судьба положила нам на плечи свои невесомые руки.

За соседним столиком завтракала чета американцев. Он, пузатый, в красной бейсбольной кепке. Она — с тройным подбородком, в шаблонных, будто бы цыганских серебряных серьгах с бирюзовыми камушками, скорее всего купленных здесь же, на острове. Разбитной официант принес им две тарелки с трехпалубными сэндвичами, две бутылки «Кока-колы» и два высоких, узких стакана. Гаргантюанских размеров сэндвичи источали манящие ароматы копченостей и горчицы. Молча, сосредоточенно американцы вгрызались в них, глотали «Кока-колу».

Им было так хорошо, так уютно в своих шкурах, они и думать не думали ни о каких-то там страхах и запретах, ни о тревоге за будущее. Они казались людьми до неправдоподобия американскими, как будто их окружали прозрачные пузыри, наполненные воздухом их родных штатов — Огайо или Пенсильвании. Беседуя, они называли друг друга «hun» и «luv» (усеченное и искаженное «honey» и «love» — «мой сладкий», «любовь моя» — прим. пер.). Разговор состоял из важных замечаний относительно качества итальянской еды: «их» хлеба для сэндвичей, «их» ветчины, «их» индейки. Нам с мамой становилось все труднее придерживаться отвлеченных тем.

— Как ты думаешь, на что похожа Америка? — спросила мама. Говорили мы, разумеется, по-русски, сэндвичевая чета понять нас не могла. — То есть, как ты себе ее представляешь.

— Думаю, там классно. Это что-то вроде игры, правил которой никто не знает, но при этом все по ним играют. Наверное, жить там легко. Просторно. А ты, мам, как ты ее себе представляешь?

— Трудно сказать. Надеюсь, это страна, в которой ты не обязан ни в чем участвовать, если сам того не хочешь. Шикарные пляжи... Не знаю... Мне кажется, я слишком много мечтала о ней. Пора уже ехать туда.

— По-моему, американки очень сексопильные.

Внизу под нами виднелся опоясывающий Капри песчаный пляж. Узкая полоска его кишела людьми, переливалась красками и солнечными бликами.

— Мам, давай пообещаем друг другу. Что мы когда-нибудь вернемся сюда — ты, папа, и кто знает, вдруг я влюблюсь и женюсь. И мы, вчетвером, будем сидеть вот в этом кафе, смотреть через залив на Сорренто, и закажем такие же сэндвичи, много сэндвичей, и конечно, шампанское. И будем разговаривать о нашей новой жизни в Америке и вспоминать старую — в России. Как тебе это?

— Замечательно. Особенно насчет американской жены. Я ее уже почти представляю.

Легкое облачко пронеслось над нашими головами. Вскрикнула чайка. Порыв ветра сдул со стола салфетку.

— Пора идти, — мама глянула на часы. — На этот раз они не станут нас дожидаться. А платить за паром нам с тобой нечем.

— Слушай, мам, а может останемся здесь? Как ты насчет того, чтобы навсегда поселиться в Раю?

— Я, пожалуй, еще не готова. Да и отцу твоему здесь не очень понравится.

Мы встали; и я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на счастливую американскую чету, уже приступившую к кофе с пончиками в сахарной пудре.

Я живу в Америке вот уже четырнадцать лет, и, когда мне случается пасть духом, я вспоминаю, как мы с мамой спускались по серпантину к пристани. Ни с того ни с сего пошел дождь. Мы миновали старуху с розовым осликом, потом двух державшихся за руки мужчин, потом мальчика с удочкой. Мы обменивались взглядами, только взглядами, потому что слова уже не годились для выражения того, что мы с ней чувствовали.

Я снимаю трубку и звоню маме, которая, как и я, никогда не забудет тех дней, той райской нищеты.

1996-2001

Авторизованый перевод с английского Сергея Ильина

Впервые опубликовано по-английски в журнале The Southwest Review, 83.3 (July 1998) по-русски, в журнале «Таллинн» 1-2 (2003). English original copyright © 1998, 2005 by Maxim D. Shrayer. Russian translation copyright © 2003, 2005 Sergey Ilyin. All rights reserved worldwide, including electronic.