Борис Юдин

Г О Р О Д,
который сошёл с ума.

Роман-фарс вместе с историями, рассказанными Никодимычем на
лавочке во дворе.

“На любой остановке сойди...”
Из песни

“Здесь будет город заложён
Назло...”
А. С Пушкин

ГЛАВА 1

Васильев посмотрел на расписание движения поездов, висящее над проходом к кассам. Поезд в Город уходил через час. На расписании было указано, что билеты в направлении Города — только в кассе номер шестнадцать. Васильев прошёл в кассовый зал. Касса номер шестнадцать располагалась у входа в зал слева за бетонной колонной. Васильева порадовало то, что привычной очереди не было.

— Научились работать, наконец-то! — довольно отметил Васильев и подошёл к окошечку.

— Один до Города. — сказал Васильев и начал рыться в бумажнике.

— А зачем Вам в Город? — неожиданно спросила кассирша.

Васильев оторопел. Потом рассердился. Потом начал считать до десяти, чтобы успокоиться. Но успел сосчитать только до восьми.

— Я Вас русским языком спрашиваю, мужчина, зачем Вам в Город? — повторила кассирша свой нелепый вопрос и добавила ядовито, — Давай, соображай скорей. А то вас тут много таких...

Васильев взялся соображать, но тут из-за Васильевской спины окошко кассы протянулась рука с деньгами и мужской голос пробасил:

— Один до Города. Командировка.

Кассирша приняла деньги, пощёлкала клавишами на загадочных аппаратах и выдала билет.

— Вот видите, мужчина? Человек объяснил цель визита — и никаких проблем.

— А зачем объяснять? — спросил Васильев несколько грубовато

— Инструкция.

Кассирша сделалась любезной, как нянька в детском саду:

— Город — закрытая территория. По инструкции положено спрашивать цель визита. А то... — кассирша закатила глаза в потолок.

— А то — что? — Васильев чувствовал, что сейчас сорвётся и начнёт орать.

— А то, — терпеливая кассирша перестала рассматривать потолок и посмотрела пристально на Васильева. — А то, что в противном случае Вы никуда не приедете. То есть приедете, конечно. Но куда угодно, только не в Город.

Кассирша замерла, наслаждаясь произведённым эффектом. А потом снова ожила:

— Я Вас в который раз спрашиваю, мужчина? Глухой? Цель визита?

Васильев замялся:

— Да, собственно... Я родился в этом Городе... Понимаете...

Он чуть было не обмолвился о том, что Город снится ему каждую ночь, но не успел.

— Так что же Вы тогда молчите, что возвращенец? — заорала радостно кассирша. — Так бы сразу и сказали. А то молчит, как партизан на допросе.

Она деловито выхватила у Васильева деньги, так же деловито потрещала загадочными клавишами, выдала билет и сдачу и пожелала счастливого пути.

Васильев взял билет и пошёл в вокзальную столовую, размышляя на ходу:

— Что бы мог значить этот загадочный допрос в кассе?

Уже запивая шницель по-рижски компотом он решил, что волноваться и ломать себе голову не стоит. Он уехал из Города двадцать лет тому назад, и за этот срок обязательно должно было что-то измениться. Возможно, что изменились и правила на железной дороге. Успокоив себя Васильев выбрал чемоданы из камеры хранения, вышел на перрон и даже успел перекурить до прихода поезда.

Соседи по купе подбрались скучные. Потрепаться было не с кем. Да и кому охота разговоры разговаривать с шестидесятилетним стариком? Васильева вполне устроила эта мысль. Он достал книжку. Начал было читать, но заснул, перелистнув несколько страниц, и проснулся от голоса проводника:

— Следующая Город. Прошу приготовиться к выходу.

Васильев уставился в окно. Уже вечерело и за окном были видны лишь цепочки огней, складывающиеся в замысловатые узоры. Васильев попробовал угадать по этим узорам знакомые места, но ничего узнать не смог. А тут сразу вывернулся вокзал с кучкой встречающих на перроне. Васильев подождал немного пока в коридоре рассосётся толпа и вышел со своими чемоданами в тёплый вечер.

Он пристроил чемоданы в металлическом гробике автоматической камеры хранения, а сам через боковой ход — на привокзальную площадь.

— Чем брать такси, пройду-ка я до гостиницы пешком. Совмещу прогулку с воспоминаниями, — решил Васильев, глянув на очередь возле стоянки такси. И двинулся по старинной брусчатке. Город лежал у него под ногами. Это потому что вокзал стоял на горке. Уже включили фонари и были видны тени редких прохожих.

— А в мои годы тут вечером самый центр тусовки был. И встречались, и расставались, и ссорились, и мирились...-с грустью подумал Васильев, проходя мимо киоска со всякой мелочёвкой.

— Олежка! — окликнула его продавщица киоска, — Забеги ко мне. Я тут оставила кое-что для тебя.

Васильев сразу вспомнил, что киоскершу зовут Ольга Степановна, и что она по доброте душевной всегда оставляла для него дефицитные сигареты с фильтром.

Васильев толкнулся в дверь позади киоска. Тотчас дверь приоткрылась, в дверной щели показалась рука с пакетом и раздался голос:

— Бери скорей! Чего ждёшь? Рубль с тебя.

Васильев взял пакет и дверь закрылась. Васильев снова обошёл киоск и уже стоя перед стеклянной витриной начал копаться в кошельке.

— Как она сказала? Рубль? Шутки тут у них... рубль. — и Васильев протянул Ольге Степановне доллар.

— Ты что? Офонарел, парень? Ты что же это мне даёшь? — Ольга Степановна уставилась на зелёную купюру так, как будто Васильев подал ей вместо денег ручную гранату. Налюбовавшись, Ольга Степановна, вздохнув, отодвинула от себя странную денежку и подобрела:

— Ладно, Олежка. Что с тебя возьмёшь? Вечно фокусничаешь. Нет денег — так и скажи. Завтра занесёшь. А то подшучивать над старухой взялся.

Васильев посмотрел на Ольгу Степановну. И стало Васильеву нехорошо.

Потому что за двадцать лет Ольга Степановна ни сколько не изменилась. Как была сорок пять — баба ягодка опять, так и осталась. Васильев поблагодарил Ольгу Степановну и повернулся лицом в сторону вокзала. И тут Васильеву стало ещё хуже. Потому что на фронтоне вокзала сиял, составленный из лампочек, окрашенных в красный цвет, транспарант: “Слава КПСС!”.

Васильев развернулся и пошёл вниз по улице к гостинице, думая о том, что вот так и сходят с ума. Просто и обыденно. И некому пожаловаться и рассказать о своём горе. Ну, кто в это поверит? Васильев добрёл до бывшего городского бульвара и присел на лавочку под тополями. Он автоматически сунул руку в пакет, что вручила Ольга Степановна. В пакете лежали три пачки “Элиты”. Васильев раскрыл одну пачку и закурил.

— Эй, старик! Выдай сигаретку другану! — прохрипело слева и перед Васильевым возник бомж, лохматый и оборванный.

Васильев присмотрелся. Перед ним стоял бывший школьный товарищ Колька Щукин. Только очень старый. Васильеву отлегло немного. И он решил, что съеденный шницель был не совсем хороший, и что предыдущие галлюцинации вызваны заурядным пищевым отравлением.

— Ну что? Признал? — сказал Колька, садясь на скамейку рядом с Васильевым.

Васильев кивнул головой.

— Это хорошо, что признал, а то некоторые чураются. — похвалил Колька Васильева, вытряхнул несколько сигарет из пачки, что Васильев всё ещё держал в руке, и ловко рассовал эти сигареты за уши. — А то, понимаешь, спиртяга есть, а ни тебе запить, ни закурить. — и Колька показал горлышко бутылки, засунутой во внутренний карман того, что осталось от пиджака. — Будешь? Ну, как хочешь. Моё дело было предложить...

Колька глотнул из бутылки, занюхал рукавом и только потом закурил.

Васильев подумал, что вот как оно бывает, не виделись лет тридцать не меньше, а поговорить не о чем.

Но Колька нашёл тему для разговора:

— Дай-ка, парень, я тебе пульс пощупаю. Давай, давай! — Колька схватил руку Васильева своей грязной лапой и прислушался.

— Всё нормально, профессор. — Колька назвал Васильева школьной кличкой. — Всё в порядке. А то... Ты выпей, брат, а то крыша протечёт, чего я тебе расскажу.

— Щука! Ты зачем мне пульс щупал? — Васильев был насторожен и недоверчив.

— Ты в зеркало давно себя видел, — озадачил Колька Васильева.

Васильев посоображал немного:

— Утром... Когда брился...

— Ты сейчас на себя посмотри, а потом с вопросами выставляйся.

Колька порылся в своих лохмотьях и достал круглое ручное зеркальце.

Васильев взял этот неизменный атрибут дамской косметички , и тогда ему стало так плохо, что, держа правой рукой зеркало, он левой потянулся к Колькиной бутылке и сделал пару глотков. Потому что увидел в зеркале Васильев себя самого сорокалетним. Исчезла седина, разгладились морщины и тяжёлые синеватые мешки под глазами испарились неведомо куда.

— Вот, вот, братан! — правильно понял Колька Васильевское молчание. — А ты думал... хаханьки.

— Что это, старина? Как это? — промямлил Васильев и для прояснения мозгов снова приложился в бутылке с тёплым разбавленным спиртом.

— Я тебе скажу, как другу, только ты не перебивай. — у Кольки неожиданно появились менторские интонации. — Ты не перебивай. Сам видишь — я уже кривой и могу забыть что, или перепутать.

Васильев согласно кивнул и Колька начал свой рассказ:

— Лет пять тому назад сели мы с мужиками вон там, в татарском дворе. Сидим. Разговор уже пошёл. А тут выскакивает какой-то ханурик и начинает права качать. Кричит, что он такой и сякой, и ваще сейчас в ментовку позвонит. А Синяк... Ты должен его помнить... Он в Б классе учился. Так вот. Синяк... А он даже слово мент не выносит, не то чтобы... Вот он схватил кол да и проложил этому ханурику по котлу. А сам — бежать. А ханурик — брык с колёс. И лежит. Я ему пульс пощупал — нету пульса! Ну, думаю, попал. Попробуй теперь от мокрухи отмазаться. А пока я думал, ханурик этот встал и пошёл. Так без пульса и пошёл себе. Я с той поры у всех пульс проверяю. И вот, что я тебе скажу, друган. Ты не поверишь, блин! Здесь у нас почти все без пульса. Покойники, что ли? Но живут, как ни в чём ни бывало. И не стареют, что примечательно. Кроме таких, как я, конченых. Зря ты, брат, вернулся. Видишь сам — только приехал, а уже помолодел. А дальше? Приехать-то к нам можно, а вот уехать нельзя.

— Как это нельзя? — спросил Васильев, которому в историю с пульсом верилось плохо: мало ли что алкашу почудится?

— А вот так. — сказал Щука и поднялся. — Пойду-ка я в свою конуру, Олега. А то хмелеуборочная подберёт.

Васильев посидел ещё немного, посмотрел на удаляющегося Кольку, а потом и сам поднялся. Он шёл по улице и всё думал о том, что же происходит. И, может быть и придумал бы, но вышел уже на площадь, на которой стоял бетонный параллелепипед гостиницы.

Васильев попросил у сонной дамы отдельный номер и подал свой паспорт.

Дама посмотрела на американские корочки и проснулась:

— Посидите в холле, пожалуйста, мистер. — проворковала она. — Я посмотрю для Вас что- нибудь получше. Не беспокойтесь — это займёт минут пять, не больше.

И дама не обманула. Ровно через пять минут к Васильеву подошли двое симпатичных мужчин, показали свои удостоверения и попросили пройти с ними.

ПЕРВОЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Город — это живой организм. Сомнений в этом нет и быть не может. С той давней поры, как ниандертальцы, — или как там их ещё? — обнесли свои десять землянок частоколом, город родился, и, как всякий новорожденый, начал расти и развиваться.

— Я — Город, — сказал город сам себе, — Потому что я огорожен. Не то что какая-нибудь деревня...

В детстве я никак не мог решить — деревня — это потому что она из дерева построена, или потому что там деревья растут? Остановился, помнится, на первом варианте.

И город отлично знает, что он обязан создать хоть одно каменное строение, иначе он потеряет свой статус и превратится в деревню.

То что дома в городах возводят архитекторы и строители — заблуждение, не более. Города сами подбирают себе архитектуру, нанимают строителей, подбирают жильцов и организуют эксплутационно-ремонтные организации.

Ах, какие модники эти города! Какие кокетки! Вот попробуйте построить дом, который городу не нравится. Попробуйте. Ничего у вас из этой затеи не получится. Строители будут запивать, подрядчики воровать, а стойматериалы исчезать со стройплощадки в неизвестном направлении. И если, не смотря ни на что, вам удастся довести строительство до конца, то дом сгорит, или взорвётся, или... Город много чего может придумать, чтобы избавиться от неполюбившегося.

Город — организм сложный. Запутанный кишечник канализации, нервы электрических проводов и кабелей, системы отопления и водоснабжения. Непонятная никому схема поставки продуктов. И невнятная сетка улиц. Можете смотреть на карту пока в глазах не позеленеет, но если город захочет, чтобы вы заблудились — заблудитесь непременно. Даже там, где вы родились и прожили всю жизнь.

А рождение — это вообще непонятный процесс. Каждый город убеждён, что это именно он, и никто иной родил знаменитого человека. Нет... Знаменитого — это как-то... Знаменитый — он знамя должен нести, высоко это знамя вздымая. Скажем так — Известного. А иногда и Великого. И мы, как ни странно, разделяем эти убеждения. Вот цитата из энциклопедии — 1799, 26 мая (6 июня) А. С Пушкин родился в Москве в семье...

То есть сначала родился в Москве, а только потом о том, кто его реально родил.

Люди тоже привыкают к тому, что в их появлении на свет город играет самую главную роль. И называют себя по именам городов — москвич, бакинец, скобарь, новгородец, туляк, парижанин... О! Парижане! Величайший миф, который создал тщеславный город. Он и так пробовал, и этак... И революции придумывал, и Луёв бесчисленных, и Наполеона... И успокоился только тогда, когда стальным фаллосом взметнулась над городом Эйфелева башня и возник миф, что это город любви. Берлин может свои Парады любви ещё сто лет проводить — всё будет зря! Потому что место занято. Париж со своими костлявыми женщинами и некормленными мужчинами арабского происхождения был, есть и будет городом любви, моды и прочих плотских удовольствий.

Жители некоторых городов вообще позабыли своих родителей. И появились Ростов — папа, Одесса-мама... Но всех переплюнул Киев, присвоивший себе странный титул — Мать городов русских... После этого житель любого городишки просто обязан считать себя киевлянином.

И только генетические бродяги американцы привязаны не к городам, а к работе. Скажите любому “среднему американцу” что на необитаемом острове он получит хорошую работу. Максимум через два часа он будет готов к отъезду. А месяца через три уже будет на этом необитаемом острове в собственном доме смотреть бейсбол по телевизору и пить пиво “Бадвайзер”.

Что касается рождения самих городов, то они возникают только в определённых местах. И мест этих уже не меняют никогда. Войны и стихийные бедствия ни на что не влияют — город, стёртый, казалось, с лица земли, упорно вырастает на прежнем месте. Ну, чтобы отойти в сторону немного? Там и место покрасивее, и безопасней. Нет. Ни на шаг! Великая загадка исчезновения городов майя объясняется просто — они были построены не там, где им хотелось.

У каждого города — свой характер. И у жителей разных городов — характеры свои. Вот попробуй тут разберись — горожане формируют характер города, или город характер горожан? Я склонен думать,что город.

Здесь не лишне вспомнить феномен Одессы. Боже ж ты мой! Куда бы жизнь не заносила человека, рождённого в Одессе, он будет отличаться от рождённых в иных городах, как чукча от англичанина. И, не дай Бог, соберутся где-то хотя бы три одессита. Они обязательно самоизолируются от остальных недостойных жителей и назовут свой микрорайончик — Маленькая Одесса. И сразу же начнут там растить, холить и лелеять не существующий нигде, кроме Одессы, еврейский акцент и откровенное хамство, называемое Одесским юмором.

Города разумны. Это неоспоримо. Это надо воспринимать, как данность. Коллективные умишки различных социальных групп сливаются в городе воедино и формируют городской интеллект.

И согласитесь со мной — любое разумное существо однажды может сойти с ума...

Но это только в Городе, по которому везут Васильева, стоит тёмная ночь. А в городишке, где живёт Никодимыч, пока только вечереет. Вроде, день ещё, но кости доминошные уже трудно рассмотреть, не говоря о картах. И допито всё. А домой ещё рановато. Ну, что там дома делать? С бабой поругаться ещё успеется. Куда она, баба, уйдёт?

— Никодимыч, а Никодимыч! Стравил бы что?

И Никодимыч не торопясь закуривает, прокашливается для солидности, и начинает...

Вот, жил-был один мужик. У него на окраине свой частный домишко был. Вот, там он с бабой своей и жил.

Вот, в одно распрекрасное утро проснулся этот мужик. И чувствует, что в грудях у него щемит. Прямо рвётся что-то наружу.

Ну, что ж? Попил мужик чайку да и говорит своей бабе:

— Чую я, Матрёна, что знаю я правду. А сказать тую правду некому.

— Ты бы помолчал, зараза! — обрезала мужика евоная баба. — Ты бы помолчал себе в тряпочку. А то вчера на свадьбе у Никитина Васьки такое нёс, что вспомнить страшно. Прямо, подрыв государственных устоев получается.

— Это тебе спасибо, Мотя. — зарадовался мужик. — А то я никак вспомнить не мог. Помню били. А за что и как и чем вспомнить не могу. Теперь после твоих слов у меня в голове, будто прояснилось. Теперь мне понятно стало.

— Мало тебя били, паразит. — говорит баба. — За такие твои слова ваще убить мало.

— Мало или много, это не тебе решать. — говорит мужик. — Только чую я, что за правду пострадать должен.

Ладно. После таких слов сполоснул этот мужик морду, побрился, одел костюм, что на похороны был приготовлен, и пошёл в милицию.

Приходит и говорит дежурному:

— Так и так. — говорит, — Нужен мне самый главный начальник. Потому что желаю я правду сказать даже если и пострадаю. Просто, не могу молчать.

Дежурный тут же среагировал правильно. Набрал нужный номер и говорит в трубку:

— Товарищ майор! — кричит. — Тут один с чистосердечным признанием явился. Говорит, что немедленно хочет, иначе его жизни угроза. По всем описанием на Лысого смахивает.

Тут сразу и набежали. Привели мужика к главному начальнику. На стул посадили. Начальник закурить мужику дал и спрашивает ласково:

— Так в чём же вы, гражданин Лысый, чистосердечно хотите? В ограблении

Гражданина Кузовкина или в зверском убийстве гражданки Лялькиной?

— Нет, гражданин начальник. — говорит мужик. — Никого я не грабил и не убивал, потому что честный. А желаю я правду сказать, подрывающую устои и прочее. И ваще я не лысый, а очень даже кучерявый.

Начальник присмотрелся к мужику поближе и орёт:

— Кого это вы мне привели, мать вашу! Какой же это Лысый, когда шесть на нём, как на баране? Дать этому правдолюбцу пинка под жопу и выбросить к чертям собачьим.

Ну что? Так и сделали. Приказ есть приказ.

Вот, отлежался наш мужик, оклемался. И пошёл в местную газету к ихнему начальнику.

— Так и так. — говорит. — Хочу я, товарищ начальник, правду сказать, несмотря ни на какие трудности. Прям, душа горит как хочу.

А газетный начальник объясняет мужику русским языком:

— Ты что, гражданин хороший, не видишь какая кутерьма стоит? Потому что заняты мы избирательной компанией по самое ой, ёй, ёй. Конечно, если твоя правда про наших конкурентов, типа компромат, тогда да. А если нет, то иди и отдыхай как положено по конституции.

Вот, и пошёл мужик не солоно хлебавши. Зашёл в пивную, пивка попил. И просто озверел от такой несправедливости.

— Хорошо. — говорит. — Я вам покажу. Мало не будет.

После таких грозных речей взял мужик пару кусков хозяйственного мыла.

Прибинтовал то мыло к брюху. Проводов разноцветных намотал. И на приём к главному городскому начальнику попёр.

Высидел очередь, как положено. Заходит.

— Чем, товарищ, могу помочь? — интересуется начальник. А сам морду от бумаг не поднимает.

Ну, мужик наш и озверел:

— На мне бомба! — кричит. Сам кричит и пиджачок распахивает, чтоб было видно его мыло с проводами. — Объявляю тебя заложником. — надрывается мужик. — И чтоб немедля мне сюда телевидение. А то как рванёт в мелкие брызги!

Понятно, что начальник ихний сразу сомлел от таких мужиковых заявлений.

Позвонил куда надо.

Ох, мать моя женщина! Сколько народу накатило! И корреспонденты, и менты, и всякие, кому надо и кому не надо.

Мужику микрофон в морду пихают. Говори — не хочу.

Вот мужик и двинул речь:

— Так и так. — говорит. — Знаю я правду. И желаю эту правду народу сказать. Третьего дня на свадьбе Васьки Никитина я эту правду вякнул, так мне морду набили. Потому я теперь пострадавший.

Тут корреспондент ихний нашего мужика прервал:

— Вы, товарищ террорист, можете правду вашу излагать свободно. Потому что Вы в прямом эфире и без трагических последствий.

— Хорошо! — кричит наш мужик. — Тогда слушайте. Откровенно скажу. У невесты Васьки Никитина ноги кривые!!!!!

После этого ложит мужик микрофон на стол и снимает все свои, устрашающие народ, предметы.

А главный городской начальник спрашивает:

— И что? Это вся твоя правда?

— Вся. — отвечает мужик гордо. — Оно, может, и маленькая, зато чистая.

Тут, понятное дело навалились на мужика всей толпой. Повязали.

Спрашивают у начальника что дальше делать — судить или лечить долго?

И начальник распорядился по справедливости. Дать дубинала и домой отправить. Дали от души. А дома ещё Васька с тестем добавили.

Вот проснулся наш мужик по-утру. Всё болит, а на душе благодать, если сказать короче. Потому что не бывает правды большой или маленькой. А бывает только правда и кривда. Вот и всё.

А мужика с той поры весь городок уважает. И каждый ему поставить норовит. Потому как человек за правду страдал.

ГЛАВА 2

Город спал. Сладко посапывали, а иногда и храпели, в своих кроватях взрослые и дети, рабочие и служащие, не говоря уже об интеллигенции, которая, не смотря на то, что своей сути — всего лишь прослойка, но тоже спать хочет. Спали собаки, кто в будках, кто на хозяйских ковриках, а кто и на голой земле. Спали умные вороны на ветвях столетних тополей. Спали сторожа в своих будках. Спали любовники, натешившись от души. Спали супруги, отложившие под предлогом головной боли исполнение своего долга на потом. Спали следователи Васильева, довольные тем, что поймали наконец-то вражину, так ловко таившего свой звериный оскал под маской простого туриста. Спали все. Только Васильев всё ходил по камере одиночке от стены к стене и пытался понять, что происходит.

И, конечно, он был очень испуган. Он вспоминал, как отговаривал его зять от поездки, утверждая, что Васильева непременно арестуют, как американского шпиона. И вот пожалуйста! Он был прав. А вдруг ещё и пытать начнут? С них ведь станется.

После того как прошагал Васильев километров тридцать, он устал. И присел на нары, чтобы перекурить. И тут же возникла новая проблема. Васильев не умел крутить самокрутки. А после ареста у него не только изъяли часы, документы и деньги, но и разломили каждую сигарету на части, и вместо зажигалки выдали коробок спичек и газету. Табак, выпотрошенный из сигарет был аккуратно завёрнут в кулёчек и со словами: “Бери, блин! Мы же не звери какие.” — и выдан ошеломлённому Васильеву.

Васильев несколько раз видел в кино — идейные крестьяне, перед тем как изречь что-нибудь мудрое, ловко крутили самокрутки. Васильев оторвал кусок газеты, насыпал на этот обрывок табаку и начал стараться. Но не простое это было дело. Ох, не простое. Табак просыпался на пол, газета рвалась в самый ответственный момент... И Васильеву хотелось плакать от беспомощности. Но в конце концов хитрое сооружение было выстроено и Васильев закурил. А затянувшись несколько раз, начал рассматривать жалкие останки средства массовой информации, что выдали ему в дежурной части. Васильев прочитал название “Красное знамя” и только потом дату выхода — 29 апреля 1981 года. Дальше он читать не стал, а просто курил и тупо смотрел на дату. И как только докурил, так сразу его и осенила простая, казалось, но по сути гениальная мысль:

— Это у меня бред! Это у меня пищевое отравление и я в реанимации. И я просто — напросто брежу.

Потом вспомнил Васильев, что в том здании, где было расположено сначала НКВД, потом Гестапо, потом снова НКВД, уже много лет находится женское общежитие Пединститута и немного успокоился.

— И даже если мне пригрезится, что меня пытают, то это тоже будет всего лишь бред. Такой же, как и всё остальное здесь.

Эта мысль так понравилась Васильеву, что он совершенно успокоился, сходил на парашку, и заснул на нарах сладким сном человека, который только что решил теорему Квадратуры круга.

Утром Васильева поднял мрачный сержант, сводил оправиться, а потом выдал кружку кипятку, два кусочка сахара рафинада и ломоть чёрного хлеба. Васильев с удовольствием позавтракал, повозился с самокруткой, и закурил, довольно отметив про себя, что в этот раз мучений с табаком было меньше.

— А действительно. Чего я переживаю? — утешал себя Васильев. — Современная медицина творит чудеса. И рано или поздно я приду в сознание. И этот бред закончится.

Тут снова сержант прогремел металлической дверью и повёл Васильева на допрос.

В кабинете, куда привели Васильева, следователей было двое. Один — очень любезный, но суетливый. Он сразу же предложил Васильеву сесть и спросил какой кофе сварить — покрепче или послабее. Второй молча сидел за столом под чёрно-белым портретом Дзержинского и причёсывался. У него была ровненькая, детская чёлочка, закрывающая не только лоб, но и брови. И он время от времени доставал расчёску и проводил ею по волосам. Потом энергично фукал на расчёску и прятал её в нагрудный карман пиджака.

Оба следователя были в штатском.

— Ну что? Признаваться будем или как? — недружелюбно спросил тот, что с чёлочкой. — Я — старший следователь капитан Фисенко. И мне поручено вести расследование твоих преступлений.

Васильев подумал немного, а потом сказал:

— Я — гражданин Соединённых Штатов Америки Олег Петрович Васильев. Я требую консула и адвоката.

— Требуй. Твоё право. — согласился Фисенко. — А где мы тебе этого консула возьмём? Родим, что ли?

Второй следователь радостно засмеялся и поставил на стол перед Васильевым чашку кофе. Потом подумал и положил пачку сигарет. Васильев не стал отказываться от халявы. И кофейку глотнул, и закурил.

— Ну, так что? — Фисенко начал писать на бланке. — Так и запишем — Олег Петрович Васильев. — Потом почесал ручкой подбородок, — С какой целью прибыл в Город? Организация диверсий? Сбор разведданных? Организация шпионской подпольной сети?.. Зачем, короче, приехал?

Васильева такая масса идиотских вопросов стала раздражать:

— Вы что? Чокнулись тут массово? Я родился в Городе. Имею я право посетить родительские могилки?

И тут зазвонил телефон. Фисенко взял трубку:

— Старший следователь капитан Фисенко слушает.... Есть... Понял... Слушаюсь... Есть...

Потом он нажал кнопку селектора и прорычал:

— Фисенко говорит. Вещи временно задержанного Васильева немедленно ко мне!

После этого Фисенко в очередной раз пригладил расчёской чёлочку, встал из-за стола, пошептал на ухо коллеге, сказал:

— Разбирайся сам, лейтенант. — и вышел, хлопнув дверью.

Весёлый лейтенант тут же занял освободившееся место во главе стола, покрутил задом, устраиваясь поудобнее на стуле и представился:

— Лейтенант Савин.

Потом помолчал немного для торжественности момента и продолжил:

— Значит так, гражданин Васильев. Дело Ваше закрыто. Был звонок сверху, — Оказывается Город Вас помнит, как работника идеологического фронта, так сказать, и выражает уверенность, что и в дальнейшем Вы приложите все силы, знания, и я не побоюсь сказать, талант для воспитания подрастающего поколения, так сказать, в духе... и прочее... сами понимаете. На прежней работе в Бюро оркестров Вы уже восстановлены. Кстати, завтра Первое мая. И Вам доверено с группой товарищей вести Первомайский репортаж с площади Ленина. Текст репортажа и пропуск на площадь уже у Вас дома. А вот и ключи... — лейтенант Савин достал из ящика стола ключи на брелоке и торжественно выложил на стол.

Сказать, что Васильев растерялся — это значит ничего не сказать. Пока лейтенант двигал свою речь в голове Васильева возникло не менее сотни вопросов. Но задал он только один:

— Как же это — Первое мая? Я, как помню, в августе сюда приехал...

— Не волнуйтесь зря, гражданин. — Савин был просто счастлив, заметив Васильевское недоумение. — Просто в Городе на практике осуществилась великая мечта всего человечества, и сказка стала былью. Вот поживёте немного у нас... освоитесь... сами поймёте что к чему. Теперь, что касается Первого мая. Согласитесь, что у трудящихся, у нашего доблестного рабочего класса должны быть и праздники, а не только будни. И чем больше этих праздников, тем лучше. Вот, к примеру, завтра Первое мая, а послезавтра — Новый год.

— Какой Новый год? — снова возник Васильев. — Новый год зимой, а сейчас лето.

— А у нас всё время лето. — объяснил Савин Васильеву, как неразумному ребёнку. Поэтому Новый год мы празднуем когда захотим. Да! Вот ещё! — спохватился следователь. — Совсем Вы меня заболтали. Вот Ваши вещи, изъятые при аресте. — он пододвинул поближе к Васильеву пакет. — Можете и не проверять: нам чужого не надо. Правда, Ваш американский паспорт заменён на наш. Только представьте с какой гордостью Вы будете вынимать из широких штанин!.. Доллары Ваши обменены по действующему курсу — девяносто четыре копейки за доллар.

— Спасибо. — сказал Васильев. Уж очень ему хотелось побыстрее вырваться из этой конторы.

— Вот и хорошо, что мы нашли взаимопонимание. — зарадовался лейтенант. — Я уверен, что и по следующему вопросу мы найдём точки соприкосновения.

Васильев изобразил предельное внимание.

— Вы, товарищ, должны понимать, что посильное сотрудничество с нами — это большая честь для любого гражданина, тем более коммуниста.

— Я беспартийный, — перебил Васильев. — И никогда не был.

— Странно. — удивился Савин. — Но, в конце концов, это дело времени. Рано или поздно Партия окажет Вам доверие... Так о чем это я?.. Да! Я о том, что сотрудничество — это большая честь.

— Так вы и есть эта самая честь, совесть и разум эпохи? — неискренне удивился Васильев.

— Увы. — с грустью отметил лейтенант. — Честь у нас в Горкоме находится, ум — в Горисполкоме, а совесть в Народном суде.

— А вы тогда что? — задал Васильев нелепый вопрос.

— А мы — прямая кишка. — гордо ответил Савин и, заметив Васильевскую улыбку, добавил. — Без ума, чести и совести всю жизнь жить можно, а Вы попробуйте хотя бы недельку пожить без прямой кишки? То,то!.. Так вот мы и предлагаем Вам своего рода сотрудничество. И мы уверены, что с Вашей энергией и работоспособностью Вы окажете неоценимую услугу, так сказать.

— Не имеете права. — спокойно сказал Васильев и, увидев недоумение лейтенанта, пояснил. — Я — иностранный гражданин. Следовательно мою вербовку должен вести отдел внешней разведки. А у вас такого отдела нет.

— Действительно... Как-то не продумали этот вопрос. — разочарованно протянул лейтенант, но тут же воспрял духом. — Но мы ещё встретимся. Вот решим этот вопрос, получим полномочия, так сказать, и встретимся.

Лейтенант Савин выписал пропуск на выход. Васильев сгрёб пакет со своим барахлишком, прихватил на дорожку лейтенантскую сигарету, и оказался на воле.

А на воле было хорошо. Васильев прошёл мимо здания детской больницы, во дворе которой красовались трёхметровые бетонные фигуры зверей. Видимо, по замыслу скульптора больные дети должны были радостно выбегать в больничный двор и водить хороводы вокруг этих монстров.

Васильев прошёл не торопясь в городской парк, присел там на скамейку и закурил лейтенантскую сигарету. Надежд на то, что всё происходящее — бред почти не осталось. Васильев курил и думал, что всё просто — это или он сошёл с ума, или город. Оставалось только понять — кто. Васильев начал рассуждать:

— Говорят, что сумасшедший не допускает и мысли, что он сумасшедший. А я такую мысль допускаю. Значит я здоров. И сошёл с ума не я, а Город. А если Город сошёл с ума, то всё происходящее вполне объяснимо.

Васильев поднялся и побрёл к своему бывшему дому, думая о том, что надо просто принять правила игры. И потихоньку придумать как отсюда вырваться.

Улица, по которой шёл Васильев, была уже в праздничном наряде: между домами висели гирлянды разноцветных лампочек и транспаранты “Мир, труд, май!”. Витрины магазинов тоже были убраны в красное. Васильев, идя через центральную площадь с памятником Ленину, а потом по улице мимо магазина тканей, мимо странного Парка скульптур с изваянием Дон Кихота, у которого пацаны не только обломали меч, но и пооборвали медные латы, мимо чудом сохранившихся строений девятнадцатого века всё пытался понять хоть что-нибудь, но так ни до чего не додумался.

— А вот, ещё какой случай был. — говорит Никодимыч и закуривает...

Вот, жили были дед и баба. И не было у них детей. Конечно, скучно, как ни кинь. Вот, они поскучали малость да и взяли себе козлёночка. И развлекаются. А козлёночек такой смышлёный попался, что и не рассказать. С бабой грядки полоть научился. С дедом курит на завалинке. Вечерами баба ему сказки читает. А у козлика при этом морда такая, будто он всё понимает.

А козлик этот буквально всё понимал. Слушает бывало сказку и страдает:

— Это ж надо, — думает, — козлом было уродиться. Вот, наиграются со мной, а потом съедят. Это уж, точно сожрут. Это и попу ходить не надо.

Вот, как-то прочитала ему бабка сказку про братца Иванушку. Ну, вы помните, наверное. Это как попил мальчонка воды из козлиного копытца и козлёночком стал.

Бабка сказку прочитала и забыла. Оно и понятно — баба. А козлику эта жалостливая история запала. Вот он ходит и думает себе:

— Если пацанёнок из копытца попил и козлёночком стал, то, наверно, козлёнку тоже преображение выйдет, если из человечьего следа попьёт.

И начал этот козлёночек за пацанятами следить. И один раз выследил. Нашёл след полный дождевой воды. Нашёл и воду эту выпил. И что бы вы думали? Тут же мальчиком стал. Таким бойким мальчонкой лет пяти, шести. Посмотрелся этот бывший козлёночек в лужу, как в зеркало. Куда с добром! Красота, кто понимает.

И побежал к деду с бабой. Прибежал и грядку с морковкой полоть взялся. И так ловко. А тут и баба в огород пришла. Глядь! Мальчонка в грядах возится. Вот, она этого мальчонку в дом.

— Видишь, старый, — говорит деду, — какое дитё приблудилось. Давай его себе возьмём.

— Давай. — говорит дед. И сразу побежал самогонку ставить. Потому что без неё никуда.

Вот, нагнал дед самогону, поехал куда надо и бумаги на мальца выправил.

Колькой назвали. Ну, назвали, значит, и стали дальше жить. Живут и радуются. Потому что Колька ихний такой послушный да работящий, что уже давно таких не бывает. В школу пошёл — первый ученик. Другие пацаны всё собак гоняют, а наш за книжкой сидит.

Вот, выучился этот Колька в школе и в институт подался на агронома кончать. И там себя показал.

Короче, история эта долгая. Всё не расскажешь. Вобщем, стал этот Колька-козелок учёным по капусте. Всё про капусту знал, да не всем рассказывал. Семью завёл. Деда с бабой схоронил по-человечески. Что ещё нужно? Казалось живи да радуйся.

Но так вышло, что как-то вызвали этого Николая в нужные органы. И стали в тех органах домогаться — подпиши да подпиши бумагу, что тот-то и тот враги, клеветуны и прочие диверсанты. Другой бы подписал и забыл, как весеннюю любовь. А наш — ни в какую! Упёрся, как рогами. И пугали его и улещивали, и били. Всё впустую. Ну, и сослали бедолагу куда Макар телят не гонял.

Ну, через какие-то годы вернулся он, конечно. Только зря вертался. Семья от него давно отказалась, на работу не берут, на квартире не прописывают. Вот он покрутился, повертелся и поехал в старую хатёнку, где когда-то дед с бабой жили.

Там он и сейчас живёт, поживает.

— А что? — говорит. — огород здесь хороший. А мне много ли надо? Листок капустный и хлебца ломоток.

И народ его очень уважает. Потому что хоть и родился козлом, но настоящим мужиком вырос.

А ведь бывает и наоборот. Сами знаете.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Васильев поднялся на третий этаж дома, в котором жил когда-то. Постоял возле двери квартиры. Ему почудилось жутковатое эхо, которое гуляло по пустым комнатам перед отъездом. Потом порылся в кармане и достал ключи. А достав, удивлённо отметил, что в связке не только ключ от квартиры и почтового ящика, но и от машины и гаража.

— Это хорошо. — отметил Васильев, открывая дверь. — Это всё-таки транспортное средство. Значит, есть на чём...

Васильев вошёл в коридор. Всё было так же, как в добрые старые времена, когда он ещё и не помышлял об отъезде. Васильев походил по комнатам, отметил, что пыли не было, погладил, корешки книг, удивился тому, что рыбки в аквариуме в полном порядке и сел на кухне перекурить.

Васильев включил радиоприёмник, стоящий на холодильнике. Потом вытряхнул на стол содержимое пакета, что вручил ему весёлый следователь Савин.

По радио мужской голос пел песню из кинофильма “А я шагаю по Москве”. Но что-то в этой песне было не то. Васильев прислушался и сразу понял что. Баритон пел : “А я иду, по Городу иду...”.

Баритон старался, а Васильев, подпевая, перебирал своё имущество. Паспорт был в полном порядке — прописка, штамп о браке и прочие ненужные нормальному человеку отметки. В бумажнике — девятьсот шестьдесят два рубля. Васильев решил, что на первое время хватит, а там он обязательно найдёт возможность вырваться на волю. Лежали ещё в бумажнике не только советские водительские права и техталон, но и Васильевский военный билет офицера запаса. Васильев взял свои часы на металлическом браслете и собрался было надеть их на руку, но спохватился — часы стояли. Васильев собрался было выругаться на тупарей, испортивших дорогую вещь, но тут же замер и вслушался. Входная дверь открылась, скрипнув, и в коридоре послышались шаги. Васильев схватил кухонный нож и вжался в стенку возле двери.

— Ты это... кончай за колюще-режущие предметы хвататься. — услышал Васильев и ещё больше испугался. — А то ненароком руки себе поцарапаешь. Лечи потом. И ваще... Я тут по службе.

Васильеву немного оттянуло. Он снова сел за стол. Нож, правда, из рук не выпустил.

В дверном проёме стоял небольшенький мужичок в ватнике и шапке ушанке. И в такой шикарной бороде, что из бороды этой были видны только кончик носа да маленькие чёрные глазки.

— Ты меня не бойся зря. — сказал лохматый. — Я по службе зашёл. Присмотреть... Мало ли что?

— А Вы кто? — спросил Васильев, всё ещё не выпуская нож.

— Я домовой здешний. — представился странный визитёр. — Меня Константином зовут. Всё ли в порядке нашли, Олег Петрович?

— Спасибо. Всё просто отлично. — выдал похвалу Васильев и пригласил лохматого садиться.

Тот, как был в шапке и ватнике, уселся за стол и по-хозяйски оглядел кухню.

— Это даже как-то неожиданно. — сказал Васильев, кладя нож в сторонку. — Я никогда не думал, что домоуправы будут проявлять такую заботу о жильцах.

— Я повторяю специально для тех, кто не расслышал, — терпеливо проурчал Константин, — я не домоуправ. Я домовой. Домоуправы — они за капремонты отвечают, за дворников всяких... канализация опять же... А наше дело смотреть за имуществом и порядок наводить. Чтоб возвращенцы претензий не имели.

— Ну вот и очередной сумасшедший, — с горечью подумал Васильев. А вслух сказал:

— Что-то раньше я Вас в этих краях не видел.

— А как ты мог меня видеть, когда я совсем маленький был? — спросил Константин и пригорюнился. — Не кормил ни кто. Хорошо если крошки со стола подберёшь да у кошки молочка из блюдца перехватишь. Ой, и кошка же у тебя, Петрович! Зверь, а не кошка! Раньше, наверное, тигром была.

— Да... — протянул Васильев задумчиво. — Кошка была что надо. Собак била. Жаль, что околела.

— Ну, это горе небольшое. — заверил Константин. — Кошку я тебе верну. Только ты её прячь куда-нибудь, когда я буду приходить. Нет. Лучше я сам её прятать буду — так надёжней выйдет. И не церемонься со своим выканьем. Называй меня на Ты. Домовых все на Ты называют. Вот попробуй. Сам увидишь, что на Ты звучит лучше.

Васильев попробовал:

— Ты мне, Константин, честно скажи... Вот ты говоришь возвращенцы. А много уехавших назад вернулось?

— Возвращаются все! — гордо доложил Константин. — Только каждому своё время.

— Да! О времени! — спохватился Васильев и протянул домовому свои часы. — Ты глянь. Может, починить можно.

Константин покрутил в лапах умерший аппарат и вздохнул:

— Не... В этом деле я тебе не помощник. Потому что у нас ваще времени нет. — И заметив испуганный Васильевский взгляд похвалился, — Зато никто, никуда и никогда не опаздывает. И всё во время происходит. Вот, например, завтра Первомай. В самое время. Да! Вот тут тебе бумаги. Велено передать.

Константин вынул из-по ватника пластиковую папочку и положил её на стол перед Васильевым.

Васильев раскрыл папку. Там были машинописные тексты комментариев и, приколотый скрепочкой, красный пропуск на площадь. Всё — как обычно.

— Петрович! — тихонько спросил Константин. — А что ты мне на праздник подаришь? По праздникам положено подарки получать...

— Что хочешь, то и подарю. — расщедрился Васильев. Уж очень был ему симпатичен этот домовой. — Ну, так что ты хочешь?

— А пирожные можешь? — спросил Константин, — Пирожные — они деньги стоют.

— Могу, могу. — успокоил Васильев домового. — Видишь сам — деньги пока есть.

— Деньги — их экономить надо. — нравоучительно сказал Константин. — Вот мы с женой экономим. В банку на чёрный день откладываем. Уже две банки наложили. Из-под кильки. Но если ты такой богатый, давай двадцать две копейки — я сбегаю.

— А у тебя и жена есть? — удивился Васильев и раскрыл бумажник.

— А как же! — домовой даже привстал немного, чтобы в Васильевский бумажник заглянуть. — У нас всё, как у людей! Моя Марфа в девятой школе работает. Раньше домоводству учила, а теперь будет физике.

— Интересно... — протянул Васильев, выкладывая на стол три рублёвых бумажки. — Она у тебя и физику знает?

— А зачем ей знать? — искренне удивился Константин. — Она же учить будет. А в наших школах на всех уроках учат одному — как правильно Город любить.

Васильев улыбнулся:

— Вот тебе, Константин, трояк. Купи себе дюжину пирожных.

— Чёртову? — обрадовался Константин.

— Чёртову. — подтвердил Васильев и поднялся. — Пойдём вместе. Мне надо чемоданы из камеры хранения забрать.

На вокзале под недреманым оком дежурного милиционера Васильев открыл дверцу своей ячейки и удивился — там стоял только один чемодан. Он постоял немного и махнул рукой милиционеру, который и без того с любопытством поглядывал на Васильева.

— Что случилось, гражданин? — козырнул милиционер.

— Да вот, чемодан один пропал, — объяснился Васильев. — Вчера ставил два чемодана. А сегодня открыл — стоит только один.

— Что у Вас было в пропавшем чемодане? — милиционер был строг и деловит.

— Вещи разные... подарки... сувениры... — стал вспоминать Васильев. — Я, собственно, из Америки приехал погостить...

— Всё ясно! — обрадовался страж порядка. — Никто у Вас ничего не воровал. Чемодан Ваш сам собой исчез. Потому что нашему человеку не нужны заграничные шмотки.

Милиционер ещё раз козырнул и пошёл в центр зала, а Васильев с оставшимся чемоданом — домой.

Дома Васильева встретил домовой Константин. Бисквитные крошки запутались в его бороде, но домовой счастлив был до нельзя.

— Тут я тебе оставил кусочек. — сказал он Васильеву, довольно икнув. — Смотри не съешь случайно. Я завтра приду и проверю.

И тут зазвонил телефон. Васильев поднял трубку и услышал, позабытый уже, голос Ники Воскресенской:

— Олег! Если ты забыл, что у меня сегодня сдача “Трёх сестёр”, то я тебя сожру. Вместе с ботинками. Только попробуй не придти! И бутылку прихвати — потом посидим, как белые люди.

— Ты что, мать? — неискренне удивился Васильев. — Как можно такое забыть? Конечно же приду.

— В люди пойдёшь — переодеться не забудь. — напомнил Константин. — А то оделся, как ковбой буржуйский.

— На себя посмотри, — парировал Васильев. — Валенки зачем надел?

— Валенки — это национальная русская обувь, — надулся Константин. — Они, между прочим, для тепла придуманы. Ну, я пошёл тогда, раз ты такой. Кошку не забудь покормить.

Константин ушёл — и тут же появилась и стала тереться о Васильевские ноги кошка Милка. Васильев обрадовался так, что даже слеза навернулась. Он покрошил Милке колбаски, налил молока и двинулся в ванную. Горячей воды не было. Васильев покрутил в руках лезвие “Нева” и с облегчением вспомнил, что бритвеный прибор и нижнее бельё не пропало. Выбрившись Васильев принял холодный душ. И это оказалось не так уж и страшно.

Порывшись в шкафу Васильев одел серый костюм, белую рубашку и красный в серую полоску галстук. Потом уложил в саквояжик литровую бутыль Смирновской водки, чудом оставшейся в чемодане, велел кошке Милке хорошо себя вести, и пошёл в театр.

ОЧЕРЕДНОЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

— Любите ли вы театр так, как люблю его я? — вопрошал неистовый Виссарион, обращаясь к читателям “Современника”. Не знаю, что ему ответили его читатели, но если бы он задал бы такой странный вопрос городам, то ответ был бы короток и ясен:

— А как же! — сказали бы столицы.

Ещё бы! Им по статусу положено. В них ведь не только Столы, называемые министерствами и ведомствами, расположены, но и сотни лиц бьются в уличном лабиринте, играя свои роли. На то и Столица, чтобы лица эти были покрыты слоем грима и казались бы красивей, значительней, богаче, удачливей, чем на самом деле. Москва, она ведь потому Москва, что людей без масок в ней просто нет. Они в ней не выживают.

Поэтому в Престольной и живут шестьдесят девять театров. А это пусть не на много, но всё же больше, чем в Париже. Санкт-Петербург, находящийся в постоянной войне с Москвой за возвращение былого столичного статуса, напрягся и породил на один театр больше, чем в своей извечной сопернице. Но в этом странной гонке всех уложил Нью-Йорк, который нагло называет сам себя Столицей мира. Тридцать восемь Бродвейских и двести не Бродвейских театров сделали его недосягаемым для соперников.

Это ж страшно подумать! Сорок тысяч человек в Нью-Йорке не только называют сами себя артистами, но и состоят в различных актёрских профсоюзах. А ведь могли бы пользу приносить.

Но это в столицах.

А маленькие города театры не любят. Потому что одно от них беспокойство. Мало ли что?.. И приходится органы всякие специальные создавать для соответствующего идеологического контроля.

И самое главное в этой нелюбви к театру — это то, что апаратчики,-лицедеи по натуре и по профессии,-опасаются, а вдруг кто-то сумеет притвориться лучше, чем они.

Может быть именно поэтому провинциальные города недолюбливают театр. И это странно, потому что театры обожают свои города и носят их имена с той же гордостью, как нелюбимая жена носит фамилию мужа. И не только театры, но и вся, так называемая, творческая интеллигенция, как столичная, так и провинциальная. Художники переносят родные города на свои холсты, поэты пишут восторженные стихи, а композиторы не менее восторженную музыку. И иногда у них это даже получается. Феномен Арбата, который воспел Окуджава — это уже из области фантастики. Ну, обычная маленькая Московская улочка. Таких не только в столичных, но и в провинциальных городах — пруд пруди. А вот — смотри ты! Запел под гитару негромко пожилой, скромный человек — и страна подхватила : “...батяня, комбат! За нами Россия, Москва и Арбат...“. А не будь Шагала, кто бы в мире, кроме географов, знал, что есть такой город Витебск?

Да... Что уж говорить?..

Город, как положено, с подозрением относился ко всякой интеллигенции, не говоря уже о творческой, и театр не любил. Не любил, но терпел. Так терпит дама прыщик на интимном месте — и беспокойство, и выдавить больно.

Правда, Город несколько раз выдавливал свои театры за свои пределы. Но только, казалось, избавился, как созревающие девчонки тут же организовывали некое подобие театра и начинали разыгрывать душещипательные сценки для родителей и будущих женихов.

И вот, — хорошо это или плохо — не знаю, — Город смирился. И завёл себе очередную труппу.

— А тут вот как вышло...— сказал Никодимыч. — Тут вышло вот как...

Вот тут, неподалёку... В том самом доме, где раньше булочная была, а теперь пивная, жил-был один мужик.

И такая непруха была этому мужику по жизни, что страх сказать. За что не возьмётся — всё из рук валится. С работы выгнали. За пьянку, дескать. Хотя, мужик не всё время пил, а с перерывами. Баба евоная детей да шмотки собрала и уехала в неизвестном направлении. И ваще...

Вот, мужик этот, — Чеськой его звали, — и начал горе горевать.

Вот, он погоревал, погоревал да и бросил. Потому что деньги кончились.

Вот, тогда и устроился наш мужик в похоронное бюро бетонщиком. Работа не сахар, деньги нарочные. Одно хорошо — родственники усопших всё время хмель несут. Дескать, помянуть покойного надо по обычаю. Это только и утешало, а иначе работа была бы совсем зряшная.

И надо сказать, что вдобавок ко всему, морда у этого Чеськи была такая, что его и тверёзым в вытрезвиловку брали.

— Не может такого быть, — говорили, чтобы с такой мордой человек трезвым был. С такой мордой, — говорили, — человек не имеет никакого права нарушать общественное спокойствие.

И брали.

А мужик Чеся всё это терпел и мужественно переносил.

Вот, пришёл как-то этот Чеся на работу. И работает себе потихоньку. Но к обеду устал. Даже ноги начали подкашиваться. Потому что уже успел помянуть какую-то христианскую душеньку. Вот устал наш мужик и пошёл в гробовую отдохнуть. У него такой обычай был, как нажрётся, так сразу в гробовую. Ляжет там в гроб, как порядочный. Крышкой накроется. И спит себе. И никаких к нему претензий. Потому что ничего такого он не нарушает.

Вот, спит себе наш мужик и сон снит одновременно. И снится мужику, что стоит он на облаках перед Богом. И жалуется.

— Так и так, говорит, Господи! Такая непруха, что спасу нет. Нельзя ли, как-нибудь, — говорит, — это всё изменить в лучшую сторону?

Вот, наш мужик Чеся снит свой сон. А тем временем в гробовую заваливают четверо здоровых мужиков. И пятый, самый здоровенный, ими командует:

— Вот этот берите, — говорит. И показывает на тот самый гроб, в котором мужик Чеся свой сон досыпает.

— Берите вот этот — командует этот мордатый мужик, — Я сразу вижу, что этот моему покойному брательнику в самый раз будет.

Ну, если размер подходящий, чего же не взять? Вот мужики и взяли. И на выход к машине понесли.

Только несут они этот гроб, а сами ругаются почём зря:

— Это же надо, — ругаются они, — какой гроб тяжёлый. Прям, не верится, что пустой. Вот до чего свобода довела — из сырого дерева гробы для простых людей делать начали.

И с такими горькими словами грохают эти мужики гроб передними ножками на кузов своего грузовика. И надо же тебе, какая непруха выходит! Выпадает из этого гроба дно. И наш мужик Чеся, доски, стружки и прочие гробовые потроха падают с диким криком на землю.

Мужики тоже чуть было с перепугу рядом не рухнули. Но удержались с трудом на ногах. А удержавшись схватили что попало с недвумысленными намерениями. Только мужика Чесю догнать не могли. Чеся сразу сообразил, что чем пахнет, и бросился бежать на ближнее кладбище прям через забор.

И что интересно, мужики этого бедолагу Чесю так и не нашли. Хотя искали. Всё кладбище обшарили, обещая убить, как только поймают. Но не нашли. Потому что Чеся на бегу в свежую могилу прыгнул. Лёг там и еловым лапником, что на дне могилки был для красоты настелен, накрылся.

Вот, подождал наш мужик Чеся пока поиски закончатся. Полежал. А потом встал и захотел на волю вылезти. Но куда там! Никак. Вот скребётся наш Чеся в чужой могилке, как жук в коробке, а тут оркестр жалисно заиграл. Покойника несут. И прямо к той могиле, где Чеся напрасно старается.

Ну, тут этот Чеся испугался немного и опять в лапничек зарылся. Смотрит одним глазом — гроб на доски прямо над могилкой поставили. Речи говорят. И слышно как вдова покойного убивается. Прямо криком кричит.

— Ах, — кричит, — заройте меня живьём вместе с моим дорогим и ненаглядным.

И с таким нечеловеческим криком опирается эта вдова прямо на гроб. Тут доски-то, на которых гроб стоял, и подломились. И вдова и всё, что было, падают в могилку прямо на Чесю.

Сначала вдова. Потом покойник. А гроб уже следом.

Как они этого Чесю не убили, ума не приложу. В одной вдове пудов десять было.

Но как бы ни было, а закончилось всё хорошо. И мужика Чесю даже на поминки взяли. Подумали, что он в сутолоке и панике один только вёл себя геройски и первым в могилу прыгнул, чтоб вдову спасти.

И чтобы вы думали. Через несколько времени взяла эта вдовушка мужика Чесю к себе жить. И холит его и лелеет. И даже любовь между ними произошла.

Правда, Чесю по-прежнему в вытрезвиловку гребут из-за евоного выражения лица. Но вдову это не пугает нисколько.

— Хороший мужик, — говорит она подругам — должен только самую малость красивше чёрта быть. А мой такой и есть.

Вот, братцы, как жизня бывает поворачивается.