Ольга Маховская

Феномен еврейской мамочки

фрагмент из книги "Соблазн эмиграции"

Притом, что всех эмигрантов во Франции, выходцев из России и бывшего Советского Союза называют без разбору русскими, они представляют много национальный состав своей Родины. Это очень интересная тема — национальные системы воспитания и их адаптация в западных сообществах; она практически не разработана¹. Современные практики воспитания, национальные традиции нужно рассматривать скорее в постмодернистком духе: как живую смесь фрагментов реальности и интуиций воздействия на других, заимствованные из разных культурных ландшафтов. «Феномен еврейской мамочки» — это скорее иронический изобразительный прием, метафора, обозначающая определенные тенденции в воспитании детей, которые вобрал в себя этот анекдотический персонаж.

Я хотела было уже не включать эту главу, в основании которой лежит проблемная, негативно загруженная шкала сравнения «русских и евреев», если бы не письмо от одной еврейской мамочки-эмигрантки из США, полученное мною по электронной почте. Она писала: «Мы открыли здесь национальную школу, и пришли к выводу, что современная мать должна быть всесторонне образованным человеком, знать, по меньшей мере, пять иностранных языков, справляться с компьютером, водить машину и я не знаю, что еще.» «…Чтобы заменить собою весь мир» — не удержалась я от язвительного замечания про себя. Абсолютно верный принцип еврейского воспитания «отношения ребенка с миром должны быть опосредованы взрослым»² перекашивался в том смысле, что этим взрослым должна быть одна только мать.

По факту большинство представителей российской диаспоры — это евреи и русские.

Поскольку я стала говорить о феномене «черно-белого» родительства, построенного или на попустительстве, или на гиперопеке, то нельзя было не обратить внимание на то, что первый вариант более характерен как раз для русской части последней эмиграции во Франции, а второй — для еврейской³. Еврейские дети, как известно, всегда выглядят более социализировано, и, пожалуй, более успешно, чему способствуют и невидимые сети контактов, поддерживающие «своих». Можно предположить, что русские, будучи выше по своей креативности (общей способности к творчеству⁴), как раз из-за попустительства, которое дает талантливым детям заниматься, чем попало, проигрывают во многом потом, из-за отсутствия нормальной протекции на более поздних этапах становления личности ребенка.⁵ Таково впечатление.

Еврейская культура предъявляет преувеличенные требования к внешним, фасадным проявлениям, к которым относятся манеры, умение говорить, вести светскую беседу, широкая осведомленность («образованность» ребенка). Безусловно, большое внимание уделяется усвоению языков. Короче говоря, еврейская культура готовит ребенка к жизни в коммуникациях («человек как ансамбль отношений с окружением», «человек как сеть коммуникаций»), уделяя большее внимание миру символическому, системе значений, а не реальным фактам и отношениям.

Детей отдают во всевозможные кружки по развитию речи, сценического мастерства, обучению игре на музыкальных инструментах. Детям стараются привить хорошие манеры, под которыми, прежде всего, подразумевается искусство формального общения. Ребенок всегда находится под гиперконтролем со стороны взрослого. Его осанка, речь, аккуратность находятся под пристальным вниманием, и вслед за каждой ошибкой немедленно будет следовать замечание. Дети вышколены, то, что называется «хорошо воспитаны», умеют вести светский разговор, поддержать тему беседы.

Недостатки такого внешне целесообразного и продуманного подхода проламываются тогда, когда такая система воспитания применяется без какой-либо коррекции, в неполной семье, например, в варианте «мама — дочка»⁶. Основной результат воспитания в условиях гиперопеки психологам известен — это или послушный, инфантильный человек, начисто лишенный самостоятельности в ситуациях нестандартных, требующих хорошей ориентации в ролевых отношениях, хотя внешне очень приятный, воспитанный, но зависимый (от распространенного мнения, от авторитета родителей, от текущей моды, от подруги или приятеля); или — это напротив, агрессивный, строптивый, не знающий меры в своих желаниях и неразборчивый в контактах человек. Собственно, это одно и то же, если выделить общий радикал — плохая ориентация в контактах, зависимость в принятия решений от родителя, привязанность к родителям как гарантам ситуации благополучия. (даже если эта привязанность «отрицательная» — то есть, в рассказах постоянно фигурирует родитель в качестве отрицательного персонажа).⁷

«Еврейский» вариант советского разлива относится к разряду активно-формирующего, репрессивного воспитания. Основная функция в принятии решений принадлежит матери, которая стремится осуществлять непрерывный контроль над поведением ребенка, напичкивая его «новыми знаниями и умениями».

Вот вам картинка из бесед с эмигрантами. Маленькая, красивая девочка Аля сидит за столом с бесстрастным лицом перед тарелкой цветных макарон. Мама сидит напротив и руководит процессом: «Держи спину ровно! Ешь быстрее». Психолог, которого впервые видят, и который едва ступил за порог, тут же привлекается в качестве свидетеля: «Вы не представляете, как я устала. Она — такой трудный ребенок. Ну посмотрите, какая она неряха». (Девочка — прелесть, скромница и молчунья). Воспитывать — это сообщать ежечасно, ежеминутно все известные императивы поведения.

Уничижительное отношение к ребенку — «дура», «неряха», «бестолковая» — призвано стимулировать его развитие, однако, что и говорить, губит все живое. У девочки должен быть отменный темперамент, чтобы с годами преодолеть напластования маминых предписаний и негативных номинаций.

Гиперконтроль проявляется и в том, что мама отслеживает передвижение дочки по мобильному телефону. Основной мотив обучения девочки в двух школах — российской и французской — «нужно сохранить языки, она почти совсем не говорит по-русски. Вы обратили внимание, как плохо она говорит по-русски? Нет, ну вы видели, как она внимательно вслушивается в речь, как глухая. Для нее это уже иностранный язык».

Реакция на неуспеваемость в обеих школах, которая очевидно связана не с самыми большими способностями к обучению — поиск дополнительного преподавателя; соответственно, ребенок будет больше тратить времени на обучение. Психолог из России также воспринимается как еще один взрослый, с которым должна позаниматься девочка. Но при этом навязываются не только расписание, но и приемы работы. То есть мама хотела бы управлять процессом воспитания ребенка по полной программе, подчинив себе и специалистов.

Сразу возникла проблема с расписанием: для этих занятий уже не было практически ни одной минуты. Вопрос, нужны ли такие занятия, вообще не обсуждался.

Но мама проговаривается: «Мы каждый год ездим в Россию. Дочка — русская девочка. Она там расцветает. Она заходит в нашу квартиру и видно, что здесь все — ее. Я водила ее в школу, где преподают мои друзья. Ей хорошо с русскими». Спонтанные признания, которые указывают на то, что ребенок растет в условиях тяжелой для него эмоциональной депривации (голода). И начинает расцветать, как только материнский контроль ослабевает, а окружение начинает испытывать истинный интерес и готовность помочь.

Во время довольно длинной беседы обсуждается и контролируется один вопрос — вопрос образованности и элементарных социальных навыков.

Моя попытка усомниться в целесообразности ежеминутной родительской опеки вызывает недоумение «Но моя мама точно так себя вела!» Вопрос, который я не стала задавать: «А была ли она счастлива? И были счастливы вы, чтоб с такой уверенностью тиражировать судьбу?» Непрерывная цепь матерей-одиночек, которые, даже выехав на запад, не меняют свой модус поведения.

На традиционный вопрос о том, кем она хочет стать, ответ: актрисой. Ответ с достоинством и с уверенностью, в которой трудно усомниться. Мама: «Только на сцене, однажды, я видела ее такой, как хотела — открытой, умной, собранной».⁸

Есть еще одна особенность еврейских тандемов «мать-дочь». Девочки в таких семьях стремятся стать актрисами, гитаристками, писательницами, то есть выбирают профессии, которые связаны с публичностью или довольно широким спектром публичных ролей. Публичность понятна: получая такой заряд акцентуации на отношении окружающих, привыкшие жить «на публику», они легче и органичнее чувствуют себя, как раз работая «на публику». «Публика» в их жизни заказывает музыку. А окружение рассматривается в этом утилитарном измерении — как потенциальный зритель или обожатель. В этом смысле все люди унифицированы, а отношения уплощены⁹.

Все они — зрители, вне зависимости от возраста и предпочтений. И все роли, которые приходится играть на сцене, равноправны — по своей значимости в жизни девушек. Если перенести эту схему дальше, то и все мужчины потом оказываются одинаковыми душками и негодяями, в зависимости от того, начало это пьесы или ее финал. Такое впечатление, что они проживают свою жизнь, так и не открыв для себя каких-либо других отношений, кроме «актер-публика», не увидев разнообразия лиц, истинной трагичности судеб, никого не полюбив и не оплакав по-настоящему.

Притом, что автор не считает ни одну систему воспитания идеальной, нужно указать на очевидные проблемные точки в воспитании детей в «еврейской манере».

Личностные дефициты. Глубокое общение с окружением, с учетом состояний и запросов каждого из участников взаимодействия, особенно, со сверстниками, заменяется обменом информацией и услуг. Цена отношений — не «жизнь и смерть» (как в русской культуре, с ее психопатическими критериями, а совокупность услуг и информации).

«Профит общения» — количество выгод, которые может дать другой человек, но не в экзистенциальном смысле — как мотив для жизни, как любовь и очарование человеком, а в смысле полезной информации, денежных контрактов и разного рода услуг, включая бытовые. Технология адаптации здесь следующая — формирование сети знакомых, в рамках которой циркулирует информация и услуги.

Внешнего наблюдателя, который вырос в другой системе воспитания, может поразить до глубины души неразборчивость в контактах еврейских мальчиков и девочек. Для русского человека, который растет в условиях жестких критериев в отношениях не сколько к чужим, сколько к своим, такая всеядность может показаться странной, отношения — неискренними.

Из диалога еврейской мамочки с сыном: «Что тебе подарил отец?» — «Книгу». — «Я спрашиваю, сколько он дал тебе денег?!» Известно, сколько браков не состоялось из-за вмешательства еврейских мамочек, неустанно напоминающих о том, что «Любовь приходит и уходит», «Вы — не пара!» и т.д.

Познавательные дефициты вытекают из того, что у детей не формируется эмпатия (способность сопереживать другому), которая является глубочайшим основанием для истинного творчества. Репрессированное «Я», глухота к «Я» других, неспособность менять диспозицию как в своем внутреннем пространстве, так и во вне — психологические основания для сужения кругозора. Еврейская система воспитания дает в основном добротных исполнителей, что само по себе обеспечивает неплохую социализацию.

Если бы не было таких «отходов воспитательного производства» как чувство растерянности перед обстоятельствами, тяжелой зависимости от окружения, страх потерять благорасположение близких, за которым скрывается образ мамочки.

Если в православной культуре основным авторитетом, а, следовательно, репрессором, является отец, который будучи формальной контролирующей инстанцией, не вмешивается в текущие дела, то в еврейской, роль основного дирижера принадлежит матери, которая не может применить физическую силу, но зато использует все регистры психологического давления, а, главное, проявляет готовность вмешиваться в дела детей не «от порки до порки», а ежеминутно¹⁰. Что может называться, впрочем, «пожертвовать собой ради детей».

Как сказала одна эмигрантка, с которой мы обсуждали вопрос о разнице еврейской и русской систем воспитания, прагматизм, ориентированность на результат, а не на какие-то эфемерные сущности, выглядят лучше расхлябанности и широты «русской натуры»¹¹.

Таким образом, если русский вариант воспитания сопровождается попустительством, эпизодическим вниманием к формальным, внешним требованиям, прежде всего к учебе, то еврейский вариант воспитания построен на вышколенности, негативной (в случае с девочками) и позитивной (в случае с мальчиками) гиперопеке.

Исследования влияния нормальных полных семей на развитие интеллекта показали: «Отрицательное влияние на развитие детского интеллекта оказывают «эмоциональный симбиоз» матери и ребенка, доминирование в сочетании с неуверенностью в себе матери, а также чрезмерная подчиняемость и зависимость отца».

Компенсаторные механизмы для культурно-заданных моделей воспитания детей в семье кроются в семейном климате в целом, общении с другими эмоционально-близкими родственниками. Закономерность, здесь довольно очевидная — чем шире круг общения, тем больший простор для компенсации. Загвоздка как раз и состоит в том, что эмиграция объективно приводит к сужению круга общения. С самого начала родителям следует простроить контакты. Задача матери, грубо говоря, состоит не в том, чтобы выучить пять иностранных языков или написать книгу о воспитании, а в том, чтобы создать и поддерживать развивающую среду вокруг ребенка, с учетом его взросления. Ситуации успешного обучения детей в эмиграции оказывается под угрозой именно потому, что мотивационный арсенал обучения снижен, а требования со стороны семьи и школы оказываются повышенными.