Другие берега / Леонид Колганов

Быть может —
Не — зряшный,
Но — более —
Страшный!

Быть может —
И — вещий,
Но — больше —
Зловещий!

Коли некому завещать дом —
Сожги!
Чтобы не шли потом потом —
Кругаля-круги

Ведь — все утоплено!
Ведь — все удавлено!
Никому — зато — не оставлено!
Не пошло — вразнос — с подлецами! —
В Иордан, что в Неву, с концами...

О, беспрестанные общаги
Семидесятых сирых зим.
Безвременные бедолаги —
Гудим.

И что ни день — то переделка,
Мир волчьими стежками сшит,
И комендантша, и сиделка —
Эпоха зрит.

Ей — склеротичке — всем обязан
Я за постель и за постой,
И, как ворюга, с ней повязан
За белены настой.

Что вместе с ней лакал, как лошадь,
В семидесятые года.
Нам Красная мигала площадь —
Полынь-звезда.

Мой вдох кончался — чистый, детский,
И подступал задушный вал.
Как старый лаборант в мертвецкой,
Я — смрад вдыхал.

В озерах мертвых обитая,
Как рыбоящер, каменел,
Икру в слепой песок метая —
Все не у дел.

Теперь иная лихоманка
Ломает, словно костолом,
Нахрапистая самозванка —
Я ни при чем.

Меня уносит электричка,
Все пассажиры в немоте,
Как будто к прежней склеротичке
Мчусь сквозь метель.

И, словно после карантина,
Врезаюсь в девяностый год,
Как наркоман без кокаина,
Я сломан — будто черный лед.

Двадцать лет поили нас, как сватов,
А теперь не поднесли вина —
Чтоб пришли в себя... Лишь псевдосвятов —
Местничества высится стена!

Между нами — шаткими — и властью.
И — замшелый — все пылит кирпич
Прежнего разгула — соучастник.
Сокол — культа! И застоя — сыч!

Нам досталось тяжкое похмелье!
Морем? Спиртом? Чем его залить?
Милая, отбросивши веселье,
Купит йод — меня в себе спалить.

Йод — ведь тоже — на спирту и море
Настоялся! Выжигай дотла!
Замесили мы свой плод на горе —
Но его ты выжечь не смогла! —

Как всех нас — не до конца спалили,
Мозг разъели не до костяка.
Лишь известкой вдосталь ослепили,
Что валилась с полумертвяка,

Чьи — безбрежно — рассыпались брови,
Каждый волос нес — распад! Разлад!
Оттого — всяк — нынче жаждет крови,
И никто ни в чем -- не виноват!

Милая! Мой плод — тебе не нужен,
Как стране мы были не нужны.
Взор твой — скользким недоверьем — сужен,
И глаза — безвременьем — полны!

Разметавши —
Времена —
Рукою —
И словам ничьим уже не внемля,
Ты лежишь — пустынною тоскою!
Так глядит — забытая земля!

Почерневши — средь годин тревожных,
Одряхлевших слыша хряст костей,
Ждет, томясь событий невозможных,
И — в возможность самую вестей
О событьях — верит и не верит.
Так не верят в ветер перемен
Те — пред кем закрыты были двери —
После всех декоративных смен!

После похорон — больших! Бодрящих!
И всего — чугунного литья!
Милая — ты видишь — пепл пропащий
Над Москвой взметнулся! Это — я!

Чтоб опять на твой покой спуститься,
На тебя — спаленную — мою,
Как усталый эмигрант забыться,
Что в своем не прикорнул краю!

Что — пройдя сквозь длительные муки,
На — чужом пиру! в — чужой судьбе!
Перебежчиком раскинув руки,
Припадает сладостно к тебе!

Элодея — мое любимое водное растение. Распространена повсеместно.

Скажи мне, ветка Палестины,
Где ты росла, где ты цвела?
М.Лермонтов

Скажи мне, ветка элодеи,
Где ты росла? Где ты цвела?..
Какие сроки пролетели!
Какая бездна пролегла!

В снегах московских холодея,
Смерзались вместе ты и я —
Моя — сиротка элодея,
О, леди голая моя!

В снегах Московии несметных
Смерзалась и сама Москва,
И мерзли мы на голых ветках,
Что два тепличных существа,

Что пара зябликов зимою,
Иль — две форелинки во льду...
Но — снова , леди, вы со мною —
В — ином саду! В — ином бреду!

В ином саду — месопотамском —
Бреду через зеленый дол —
В — ином бреду, что в бредне адском,
И вечно путаюсь в былом!

И — под водой генисаретской —
В невыносимой синеве —
Колеблем веткой элодейской,
Печалюсь о печаль-траве!

Скажи мне, ветка элодеи,
Куда судьба нас занесла?
Как ты в далекой Иудее
Печаль-травою поросла?

Пустынной желтою печалью
И русской темною тоскою,
И, как русалка под вуалью,
Колеюлешь воды предо мной!

Храм проломили, словно череп,
А после — череп, словно храм, —
И наугад прошедший через —
Сквозняк гуляет по углам

То ли порушенного храма,
То ли пробитой головы...
Слиняла всякая охрана,
Как я когда-то из Москвы!

И кружат Гога и Магога —
По четырем моим углам...
Башка гудит, как синагога,
А сердце — взорвано, как храм!

Гроб Неба, или поэт, читающий стихи в Доме престарелых

Песчаные бури его замели,
Как все поколенье пустыни,
На мертвые воды угасшей земли
Застывшие складки накинув!

И мертвые глыбы, как книги судеб,
Стихами его исписали,
И вот он, шурша, как больной скарабей,
Скорбит в незаполненном зале!

Стоит он на страже пустынных зыбей,
Песчаные волны стреножив,
Как желтые свитки умерших морей,
Трепещет старушечья кожа!

Ему рукоплещет желтеющий вал —
Изогнутый мерной змеею,
Какие б псалмы он про высь написал,
Когда б не зарыли, как Трою, —

Как тушу, как душу, как горнюю весь,
Как все каравеллы пустыни,
На все поколенье, какое ни есть,
Гроб Неба, как крышу, накинув!

И небо в алмазах, и небо в гробу
Над ним, как миры, проплывали,
А он каменел, уподобясь столбу,
В пустом, как величие, зале.