Другие берега / Надя Делаланд - Бессонница

Бессонница, иди к нему,
несуженому моему,
так, ссуженному на часок,
а был бы строен да высок —
на два часа. Комар звенит —
единственное извини
несну, который свил гнездо
во мне, несну, который вздор.
Кошмар звенит, как тишина,
ты знаешь, я не знаю сна.
Анфас лежу на простыне,
и буквы ползают по мне,
взлетают, снова пристают,
терзают носом плоть мою.
И не убьешь же их никак,
хоть ими занята рука.
Бессонница мне душу пьет
из тела, чтоб оно ничье
рассталось с нею. В комарах
нам жить дано и умирать
дано, а может быть, взято
тобой тогда с собою то,
что ищут эти звери пить —
ан всё — теперь всю ночь терпи,
пока двери ни отворю.
Заря вечерняя — зарю
так утреннюю ищет, как
я сна ищу в своих руках.

Ночь, а, казалось бы — спи, говорят, не пиши,
можно лежать, головой замесивши подушку,
дефибриллятор всем фибрам дрожащей души
прямо в бумагу воткнувши по самые уши.
Можно лежать, не затеплив бессовестный свет
в сонную комнату, не отразившись безумной
физиономией, шепчущей бред в полусне,
медленно, медленно, медленно нейтрализуясь,
переходя в состояние жидкости, в газ…
Можно глаза позакрыть, позадраить, зашторить,
можно вообще не иметь этих долбаных глаз,
просто расслабиться, лечь и писало настроить.

Меняется давление, подул
west’очный ветер в щелистые очи
моей квартиры. Щурясь веком штор,
она сейчас заснет, и я уйду
в летящий прерывающийся почерк,
как в штопор — самолеты, как топор
в круг проруби. Не’east’ово west’очный,
колышущий штанины, рукава,
край простыни, свисающий с постели,
как пламя вниз лицом. Из мест полночных
здесь самое уснувшее в слова,
в их суффиксы, приставки, корни, стебли…

Мы с детства спать ложимся с тем, что любим, —
кладем под бок, целуем в неживой
знакомый лоб, и в плюшевый живот,
и в нежные ежиные колючки.

Поэтому я без тебя не сплю.
Хожу по дну морскому, тихо спятив,
не находя себе в воде кровати,
ни коврика (под ковриками ключ).

Я бомж теперь — бессонный, окаянный,
не снящийся, не снящий, вечный бомж.
Мне не заснуть, раз ты, моя любовь,
не ляжешь рядом. Разве не понятно?

Тишина отступает, и если приноровиться,
то услышишь — как ( на ходу роняя
мягкий знак, а и бэ, сарафан из ситца,
что я шила когда-то, но так и не поносила…)
Если долго не спать, то делаешься невменяем,
и — напротив, заснув навсегда, впадаешь
сам в себя, таковы законы физики, сила
тяготения, центробежная и — дальше —
центростремительная. Извини что сплю
до такого позднего — дня, хотя и так аутична
хуже младенца.
Поцелуй меня.
Или лучше — плюнь.
Ибо мы ягоды разного кича.

Свет слов твоих во сне,
снег выпадет, как свет,
и будет свет — во мне,
и — будет свет. Как след —

на белой пелене
(а тьмою ли ослеп?...)
прошёл, что по стене,
лишь зазвенел браслет

задетый, серебра...
Колокола руки,
торшеры, люстры, бра,
луна и огоньки

болотные. Звезда
полярная горит,
держась, лучи раздав
и выиграв пари.

А ты мне в сон, на сон
грядущий, в слух, у губ,
всё шепчешь — в глаз, в висок,
в окошкин свет в снегу...

Там поют и светят свечи,
звезды щурят глаз овечий
и волхвуют в сеновале
мыши тихие, из впадин
нор смотрящие мышата
знают: я с тобой общаюсь
шорохом их лап и треском
веток, вздохом занавески,
сквозняком сквозь позвоночник,
мыши знают, каждой ночью.
Пыль взлетает прямо в пламя,
очень жарко между нами
бьется огонек крылатый.

поле зрения — степь степь —
купол капель качать, петь,
закружиться в листве — сух
трупик трав, рукавом двух
рукавиц развести — -стер
ко-вы-ля, развести, штор
не задернув, в глаза бьет
яркость цвета, контраст, мед —
щурить веки — воды. Лей,
оставляй на воде след,
глаз, сморгнувший дождя соль,
видит поле, траву, стог
для любовных утех, птиц,
закрывается и спит.

Это — ночь, это — ночь, я не верю, но мер
не принять по подсветке ее бирюзовой,
я смеюсь, мне смешно, анекдот про Эзопа
и язык, лингвистический голод и смерть

от обжорства, мне холодно, руки как глыбы
посиневшего льда, на котором тюлень
плавниками пластаясь, не вставши с колен,
говорит мне "пожалуйста", словно "спасибо".

И нельзя, остановки не будет, нельзя
будет выйти и воздуха в легкие втиснуть,
и от глаз твоих солнечных, от аметиста
дождевого их — больно (смежить — не разнять).

Я смеюсь, мне смешно, я как поезд, летящий
без стоп-крана во тьму всех грядущих ночей,
но еще — в ослеплении закатных лучей,
но еще — не разбившийся на смерть, не спящий

под откосом на правом усталом боку,
Ляг на рельсы!!! Прошу тебя! Может — поможет!! — ?
Я смеюсь, мне смешно, посмотри же ты, Боже,
мертвым больно от каждого — кукареку...

10.

Поздно ночью. Позвоночник.
Позвони, как мне хотелось.
Мой ночник, мой полуночник,
мой фонарь, фингал, аптекарь,

б'-улочник, возьми мой голос
горлом, варежкой, перчаткой
в пальцах эхо раскололось,
и кричало, и качалось

на лианах телефонных
проводов в своих воронах.
Позвони, хоть для праформы
слова — в звёздах осторожных

лингвистических раскопок,
ночью, в греческих руинах.
Сколько жду! Почти нисколько
— синим пламенем гори на
небе чёрном! — не желая.
Где же ты?! Рука, как вертел,
жарит буквы, в пальцах вертит
ручку слов… и каплет пламя —
в ночь.

11.

Мне будет сниться номер телефона,
который я никак не наберу,
и в солнечном сплетении дыру
он выжжет, а когда и я умру,
его на камне высекут могильном:
«Она была... и телефон мобильный»
(сказать тебе спокойной ночи, друг).
Мой милый друг, мой милый друг дебильный.

12.

Хоть бы сказалось в немоте «ку-ку»,
хоть бы разжалось челюстьми молчанье.
Прислушиваюсь столько к незвонку,
насколько его в звоне уличаю.

Пытай меня, я все тебе скажу,
все выдам тайны — сколько не имею,
ведь раны словно созданы ножу
в такую пору — языки немеют

от холода бескрайнего. Пытай,
быть может, я признаюсь напоследок
тебе — в любви. Последняя черта
лица в прозрачной зелени рассветной

мне зачтена, и хором будут петь
ликующим кукушки и синицы,
но, все сказав, прощальный мой, тебе,
я перейду глухонемые лица

их голосов. То посуху, то вброд
слезам и рту. И ты возьмешь на память
признание, что знало этот рот,
который никогда не перестанет.

13.

Так, распадаясь на атомы лет и зим,
время скользит
по плоскости нашей памяти,
не задевая («…Друг мой — один грузин,
любит тебя…») того, что потом останется.

Руки горят — от снега гор горячи,
кто-то другой припомнится еле-еле.
Все повторяется, дни — что те кирпичи
смерти и жизни, месяца и недели.

…По воскресеньям я бы пекла тебе
яблоки в тесте в печке и в тихой грусти
вешалась в воздух надписью про обед,
что в переводе значит всегда: «не пустим!».

…Из магазина выйдя на липкий свет
снежного города, щурясь, прикрыв перчаткой
левый висок, я, как скво, бы ходила след
в след, тишиной перебирая часто

ног в сапогах, легких, как крылья сов.
Каждую ночь я бы рожала в сумрак
ворох горячих, не знавших бумаги слов,
тех, что у губ, вспыхивая, трясутся

звездами — там, куда мы идем не спать.
Просто висеть памятью долговязой
вниз головой, наверное, даже — вспять,
выкатив между звезд и свои два глаза.

14.

Пустынничать по городу в час пик,
отшельничать, поститься, скупословить
(наверное, на черный день копить),
и в поезде метро, как сонный слоник,

кивать главой, задумчивость и шарф,
на пол-лица намотанные, морща,
потом идти, где звук обгонит шаг,
и удивляться мудрости уборщиц.

Потом заснуть на выдохе и вдох
вдохнуть уже совсем в ином пространстве,
где эдельвейс расцвел, когда засох
от этих странных бесконечных странствий.

15.

Море, покинув раковину моллюска,
оставляет в ней голос, дыханье, душу,
хочешь — слушай, раскачиваясь, как люстра,
на крюке сквозняка расправляя уши,
их фонендоскопы — навстречу волнам,
эфемерным всплескам и перекатам
на закате мозга в бреду любовном,
захлебнувшем сердце в стакан staccato.
Хочешь — слушай, не хочешь — оставь на полке
розоватый орган морских прелюдий.
Люди спят, раскрывшись, тела умолкли,
только души дышат в ушах и любят.

16.

Я так нежно целую, как будто люблю,
а на самом-то деле — смотрю из окошка;
там заснеженный дом, неба звездные мошки
и огарок луны (экономлю и длю
его свет для письма). Очень тихие окна,
замороченный скат леденеющих крыш.
Почему ты не спишь? Почему ты не спишь —
своим взглядом до неба мучительно проткнут?

17.

Обнимая другую, как хлеб, как пшено, как воду,
среди серой ночи — будничной, как из крана
кап-кап-кап, ты видишь меня и — странно! —
приходя в сознанье, уже обнимаешь воздух.

Ты идешь на кухню, пьешь воду и шумно дышишь,
находя дыханье вполне, г. Грофф, холотропным.
Табуретка спит, запахнув пустоту утробы
перекладинкой, по которой не влезть на крышу.

Возвращаться или сидеть до утра на кухне?
Вот вопрос, который вяло решая, вяло
поднимаешь тело и движешься под одеяло
и кладешь лицо на подушкин живот из пуха.

Столько снов родить и почти не уменьшить веса!
И почти не прибавить! Диета какая? Шейпинг?
Пусть тебе приснится родинка та, на шее,
от которой сойти с ума, не сойти ни с места.

18.

Лучше бы я сделала вид, что сплю. Сплюнь,
что я не сделала вид, что сплю. Сплин
вышел из всех суставов рекой, шумит.
Я позвоню тебе — где-нибудь возле семи,
чтобы сказать тебе как ты мне надоел,
видеть тебя не могу, слышать, дышать, есть
мысль у меня одна — да и та про тебя,
как же ты мне надоел. Просто нету букв!

19.

Не пойми меня правильно: как же ты мне — надоел,
отнимающий сон у меня из-под самой подушки.
Не могу тебя больше — ни видеть, ни слышать, ни слушать
свой беспомощный голос, имеющий имя твое.

Я не выдержу просто — свихнусь! Не пустая угроза —
я уже не в себе — я в тебе, я покинула плоть.
Очень странную жизнь иногда попускает Господь
в добродушном припадке святого слепого склероза.

Ты навязчив как бред, лихорадка меня побери!
Скоро буду сидеть, обессмыслив глаза, и слюняво
улыбаясь стене, и пуская в нее пузыри,
и раскачиваясь исступленно то влево, то вправо.

Отпусти меня в ванную, где-нибудь бы — без твоей
обнаженной улыбки побыть — остановиться ж сердце.
Не пойми меня правильно: как же ты мне надоел.
Дура лекс фикс идей, я под буквою глупого лекса…

20.

Шуршат, и похрустывают, и прозрачно
глотает сентябрь их засохшие спины,
и взгляд успевает наброском картины
запомнить, заполнить себя, обозначить

цвета (там, левее, желтеющий кто-то,
а справа — от красного нету спасенья),
и небо осеннее, воздух осенний,
и люди не напоминают животных.

Так тихо, что, если ты скажешь за сотни
рек, гор, километров мне слово в подушку, —
услышу, и мне уже будет не нужно
шуршание слушать сегодня.