Другие берега / Давид Шраер-Петров

Комедия в двух действиях, которые прерываются только для того, чтобы герои успели попариться в сауне, находящейся внутри дома Принца.

Жена Принца Тася, урожденная княжна Горчакова

Действие происходит в наши дни в Новой Англии, США.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Конец мая. Послеполуденное время, еще совсем светло. Зрители видят домашний пруд с купальней, лужайку с высоким деревом и коттедж, где живет Принц Алеша со своей женой Тасей. Посредине пруда торчит островок, сложенный из камней. На островке сидят лягушки. Из пруда доносятся их свадебные песни. Принц склонился над прудом. Разговаривает с лягушками.

ПРИНЦ. Эй–эй–эй! Привет вам, лягушки! Чего это вы не здороваетесь по–человечески? Одно и то же заладили: ква–ква–ква да ква–ква–ква. Хоть бы раз ответили: «Добрый вечер, Принц!» Или просто: «Приветик, Алеша!» Или на худой конец, по–английски: «Хеллоу, Принц!» А все же, куда приятнее русское: «Добрый вечер, Алеша!» Я вас кормлю, пою, пруд вам выкопал. Ну, скажем, не совсем я выкопал. И не только для вас, дорогие зелененькие лягушенции. Кое для чего еще, что вам знать преждевременно. И все–таки, на мои денежки выкопали пруд. На мои зелененькие. Да не о вас, зелененьких речь. На зелененькие доллары выкопали пруд. Хотя и не совсем на мои. Наследство. Известное дело, когда ты Принц, хотя бы и в эмиграции, рано или поздно выплывает наследство. Официальная версия, почему выкопали пруд, это — экология. Ну, и традиции обязывают. Должен поддерживать имэдж. Образ незаурядного человека. Так принято. Дворцы. Газоны. Парки. Пруды. Приехал в Америку — уважай экологию и поддерживай местные традиции. Пруд заводи. Рыбок, лягушек, кувшинки–лилии высаживай. Не то что там у нас на Патриарших Прудах. Кто окурок, кто бутылку, а кто и вовсе старый ботинок в воду зашвыривает. То же и на Чистых Прудах. Даром, что называются Чистые. Хотя, не всякие ботинки стоит в прудах топить. Есть ботинки, которые хранятся в музеях. Раритеты. Ботинки великих людей. Или шубы. Или шинели. Шуба с плеча Петра Великого. Или шинель Керенского. Или трубка Тараса Бульбы. Вот и у меня в домашнем музее хранился папашин золотой портсигар. Хранился в домашнем музее под стеклянным колпаком. А теперь … Тссс! Я его перепрятал. Знаменитый золотой королевский портсигар, которым папаша треснул по башке террориста. Прямо на сессии ООН. Когда террорист собирался взорвать к чертовой матери мирные инициативы нашего тогдашнего Королевства. Террориста, проникшего в здание ООН с Востока. На Востоке эмоции необузданные. Террористы взрывают все подряд: храмы, посольства, поезда, автобусы! А здесь в Новой Англии пуританская чистота: золотые рыбки хвостами помахивают, водоросли благородные произрастают, лягушки радостно поквакивают. Одно слово Новый Свет! Правда?

Тася выходит из коттеджа на крыльцо в кожаном шлеме, какие бывают у летчиков или автогонщиков, в защитных очках, перчатках–крагах.

ПРИНЦ. Ничего! Я тебе, Тася, ничего не сказал.

ПРИНЦ. Пока безуспешно. Никакой обратной связи. Разговариваю с ними, как с инопланетянами. А ведь мы на одной планете живем. Посредник между нами требуется, вот что!

ТАСЯ. Если бы только с лягушками! Да у нас с тобой, Алешенька, не во всем понимание.

ТАСЯ. Во многом! Мы такие разные. Ты хоть и называешься Принцем, а как был совдеповским завлабом так и остался. Меня знакомые осуждают, и ты, Алеша, в том числе, осуждаешь, что я гоняю целыми днями по хайвеям в моей спортивной «Альфа–Ромео». Я ведь от себя убегаю. От себя, которая связана с тобой, Алешенька. Я думала, выйду замуж за Принца, ну хотя бы и экс–Принца, выйду замуж и жизнь станет захватывающей. А ты, Алешенька, либо в университетской библиотеке торчишь, либо около домашнего пруда пропадаешь. Я все время одна. Мне скучно и страшно, Алеша. От скуки и страха я убегаю. А он меня догоняет даже, когда по хайвею мчусь. Скажем сейчас, когда мы здесь у пруда разговариваем, кажется, что каждый из нас в одиночку, а в то же время, кто–то посторонний присутствует.

ПРИНЦ. Но ведь я с тобой, Тася, Тасенька. Не уезжай, не убегай от меня.

ТАСЯ. Я дома боюсь находиться. Все кажется, что кто–то чужой, невидимый подслушивает. К примеру, твои лягушки. Они ведь слушают, хотя и не говорят по–человечески. А вдруг заговорят, такого порасскажут! Мало ли о чем мы с тобой тут толковали. Алеша. Ну я поехала.

ПРИНЦ. Даешь ты, Тасенька! Ты от тоски и страха преследования автогонщицей заделалась. Меня в совдеповские ученые переиначила. Да если бы я не получил здесь профессорское звание, на какие бы шиши ты свою «Альфа–Ромео» покупала? Моя зарплата нас выручает. Ну, и конечно, кое–что Король–папаша успел переправить накануне путча.

Тася подходит к Принцу, сбрасывает шлем, очки и краги, ластится.

ТАСЯ. Алешенька, не сердись на мой речи горячечные. Я очень даже уважаю память покойного Короля. Мы тут в эмиграции старались понять его реформы. Монархию он реставрировал по воле народа. Думу двухпалатную учредил по типу американского Конгресса или английского парламента. Тоже по настоянию народа. Умный был Король. Даром что из курских крестьян вышел, а не из аристократов потомственных. Самую сердцевину политики схватывал. Перемены затеял, когда понял, что в каменную стену уперся. В железобетонную стену, которую сам и построил когда–то. Но и переворот предвидел. Путч тех самых, с которыми до перемен в карты играл да на охоте пропадал. Предвидел и подготовился. «Гол, как сокол, дорогие товарищи! Голенький бывший Король! Берите!» А взять–то нечего. Все переправлено. Что с нищего возьмешь? Ну и никуда не взяли его. Отпустили с миром в Гонолулу, где он через несколько лет и почил в бозе. Помер, попросту говоря. А мы с тобой, Алешенька, в Нью–Йорке встретились. Сосватали нас. Княжну Таисию Горчакову с Принцем Алексеем Хвостовым.

ПРИНЦ. Ну, если о родителях, то мой папаша был прозорливее твоего отца — князя Горчакова, который долдонил: «Зачем, моей дочери, княжне Таисии, образование!» Король–папаша отправил меня в Университет. «Учись, Алешка! Сегодня я Король, а завтра – пенсионер, хотя бы и королевского значения. Диплом тебя всегда прокормит!» Стал я биологом. Лабораторию наследственности возглавил. Статьи публиковал в Nature и Science. Книги по генетике издавал. После путча эмигрировал в Штаты. В Бристольском университете получил должность профессора. Так что, Тасенька, не от сентиментальности мой интерес к лягушкам и прочим тварям земным. Все они с нами связаны. Например, ДНК лягушки и ДНК человека так похожи, как будто бы мы — двоюродные братья и сестры. Ну, троюродные, по крайней мере. А чеченцы и русские — абсолютно родные. Потомки праматери, которая когда–то жила в Африке.

ТАСЯ. Блаженный ты у меня, Алешенька. Ну я помчалась!

ПРИНЦ. Подожди, Тасенька. Тут мне один артдилер позвонил…

ПРИНЦ. Артдилер — это хозяин галереи, где произведения искусства покупают и продают. Сказал, что тот самый легендарный золотой портсигар, которым папаша, покойный Король Родион Хвостов, прихлопнул террориста по голове, оценивается в миллион. Что, мол, есть заинтересованные лица, которые хотели бы приобрести этот портсигар.

ПРИНЦ. Да как–то жаль отдавать. Память все–таки. Семейная реликвия.

ТАСЯ. За миллион? Да я бы эту реликвию за сотню долларов отдала. На бензин пригодилось бы. А то валяется без толку под колпаком в так называемом домашнем музее.

ПРИНЦ. Какая ты, Тася, практичная. Ни тени романтики!

ТАСЯ. Ну извини, Алеша, за такую романтику. Кстати, я давно этого портсигара не видела.

ПРИНЦ. Тсс… (Озирается, делает знак, чтобы она молчала, наклоняется к жене, шепчет ей что–то, показывает на пруд).

ТАСЯ. Ну ты даешь! Конспиратор настоящий!. Пока, милый!

ПРИНЦ. (Вдогонку). Будь осторожна, Тасенька! Не гони на красный!

ТАСЯ. На красный — никогда! (Убегает. Слышен рев гоночного мотора).

ПРИНЦ. Ну вот. Опять я один. Ни жены рядом, ни друга закадычного. Особенно одиноко по выходным. По викэндам, как американцы говорят. Когда я не в университете. Да и по вечерам, чаще всего. Таська все в бегах да разъездах. Дома то пустота, что хоть сам с собой в прятки играй. То назовет гостей полон дом. А кто они? Откуда понабежали? Какие мысли за душой держат? Все это мне неизвестно. А известно, что любят пошуметь, поорать, крепко выпить, жирно закусить, бутылками пустыми побрякать да в моей сауне попариться. А некоторые еще с пьяна да с жара в пруд норовят сигануть. Кстати, сегодня четверг. Банный день. Вот и набегут, как муравьи. Налетят, как саранча. Наползут, как гусеницы. А Таська укатила по приморскому шоссе гоняться. Некому пожаловаться, не у кого поддержку получить. Ну хоть бы вы, лягухи, говорить по–человечески научились. Я бы с вами подружился. У меня в Америке даже друга нет! Да и там, дома, по–правде сказать, не было. И в хорошие времена, до путча, не было друга. Так, приятели–прихлебатели.

Неизвестно откуда появляется Мустафа. На нем среднеазиатская тюбетейка, зеленый халат в красную полоску, мягкие полусапожки. Через плечо перекинута кожаная сумка на широком ремне.

ПРИНЦ. Салам, путник! Вы правы, хотелось бы приобрести. Друга закадычного. Чтобы вместе в баньке попариться, а потом по рюмашке принять, а потом за чаем посидеть да о жизни поговорить, или о науке побеседовать. Или о политике поспорить. Или про футбол/хоккей потолковать. Ну, и конечно, вспомнить проказы молодости. Это я о воображаемом друге. Но при чем тут вы, путник?

МУСТАФА. Я — при всем! Потому что я — Мустафа. Моя профессия — устанавливать связи между людьми. И даже больше! Дружбу и взаимопонимание. Потому я и оказываюсь при всем!

ПРИНЦ. Что значит — при всем, Мустафа? И вообще, то есть, прежде всего, откуда вы взялись, Мустафа? Кто вас, Мустафа, звал сюда, в конце концов?

МУСТАФА. Послушайте, Принц, никто ведь не спрашивал, откуда ваш покойный папаша Родион Хвостов появился на престоле? Объявил себя Королем и точка. Ну, конечно, не без поддержки трудового народа. Той самой вооруженной части народа, которая прикатила на танках и нацелилась на замок Вождя. Народный суд приговорил Вождя к расстрелу. Ваш отец провозгласил конституционную монархию и стал Королем. Так что не будем, Принц, выяснять, кто откуда появился. Я вам нужен и — точка!

ПРИНЦ. Мне друг нужен, а не случайный прохожий!

МУСТАФА. Не более случайный, чем все остальные. Они появлялись в вашей жизни и пропадали. А теперь вы воображаете, что когда–то у вас были настоящие друзья. Все это аберрации памяти.

ПРИНЦ. Аберрации памяти. А ты не дурак, Мустафа. Аберрации памяти. В печати появляются статейки, что даже знаменитый золотой портсигар моего покойного отца — аберрация памяти. Хотя это был первый антитеррористический акт, лично совершенный главой государства. Ты это понимаешь, Мустафа?

МУСТАФА. Еще как понимаю. И не только я. Наконец–то вы, Принц, заговорили, как разумный московский интеллигент королевского происхождения. И меня совершенно своевременно на «ты» называть стали.

МУСТАФА. Пока еще на «вы». Пока еще время не подошло на «ты». Не уверен, что даже в будущем подойдет. Все–таки дистанцию надо соблюдать. Хотя, с другой стороны, шайтан его знает! Ваши домашние лягушки… золотой портсигар Короля… Ваш дом — настоящий кладезь загадок.

ПРИНЦ. Лягушки прудовые, а не домашние! А портсигар Короля… хранится… внутри ограды. Видишь: дом, пруд, лужайка, ограда…

МУСТАФА. Значит в доме? У нас на Востоке все, что внутри ограды — твой дом. Ну, ладно. Не буду спорить. Не для этого я у вас появился. О чем это я? Ах, да! Слышите, Принц, ваши прудовые лягушки обращаются к вам на «ты» или прямо по имени. Они так и квакают: «Алеша, когда ты, наконец, уберешь из пруда отвратительную змею. Он пожирает всю нашу икру. И даже заглатывает кое–кого из нас целиком, пока мы еще недостаточно крупные. Так ведь мы выродиться можем. С кем ты будешь общаться? Водяные растения поголовно все безголосые. Ну, камыш едва шепчется. Да ведь совершенно невнятно. У рыб полон рот воды. Жена Тася — вечно в бегах и гонках. И так далее. И тому подобное. Одни мы — лягушки можем тебя развлечь болтовней, когда ты завоешь белугой от одиночества». Вот, Принц, что говорят ваши домашние… ах, виноват, прудовые лягушки.

ПРИНЦ. Ты утверждаешь, что тебе доступен язык лягушек, Мустафа?

МУСТАФА. Естественно! Это не сложнее компьютера. Вы же владеете компьютером, Принц?

ПРИНЦ. В общих чертах. Скорее, как усовершенствованной пишущей машинкой. И что из этого?

МУСТАФА. Наш человеческий язык — один фонт. Их лягушачий язык — другой фонт. Вот и все! Я научу вас, Принц, переходить из одного языкового фонта в другой. Вы сможете понимать птиц, кошек и даже лошадей.

ПРИНЦ. Лошадей? Это было бы замечательно! Ведь я с детства обучался верховой езде. Впрочем, хватит фантазировать, Мустафа. Люди друг друга не понимают, а ты говоришь: лягушки, птицы, кошки, лошади.

МУСТАФА. Даже вашу жену. Хотя я не уверен, что это так уж необходимо.

Раздается стук в калитку. Мустафа бросается открывать. Принц смотрит на удаляющегося Мустафу с покорностью неизбежного. Но и с надеждой. Появляются Скульптор Вася и его подруга Полли. Скульптор Вася лохмат, нечесан, в буйной бороде и усах. Он волосат от распахнутого ворота черной блузы–косоворотки до полурваных штанов, из прорех которых тоже лезут волосы. Его подруга Полли, длиннонога и обрита наголо. На ней желтая туника, едва прикрывающая черное, как антрацит, тело.

СКУЛЬПТОР. Алеша, милый, категорической привет!

ПРИНЦ. Здравствуй Василий! (Изумленно рассматривает Полли). Кто эта… леди?

ПОЛЛИ. Я — Полли. Василий лепит с меня абстрактную скульптуру для муниципалитета. Условное название: КОНТАКТ. Собственно, я только половина модели. Другая половина это моя подруга Сарра. Идея в том, что изогнутые поверхности женских тел способны погрузиться одна в другую, создавая вечную гармонию перехода ночи в день и наоборот.

ПРИНЦ. Понятно. С поверхностями у вас все ОК. Очень рад, что навестили меня. Присаживайтесь. Вот скамеечка. Вот стулья. Шезлонги. В гамаке можете покачаться. Мустафа, принеси дринки гостям.

МУСТАФА. Вот именно! Что вы будете пить? У нас есть все: водка, виски, джин, шампанское, всяческие вина и пиво разных сортов.

ПРИНЦ. «У нас!» Как он сразу прижился: «У нас!»

ПРИНЦ (раздражаясь). Банальный! А что бы вы хотели? Не воду же из пруда предлагать!?

ПОЛЛИ. А почему бы и нет?! Водка «Столи», лед и прудовая вода! Бросьте в стакан листик водоросли для колорита!

ПРИНЦ. Может быть еще икорки лягушачей на закуску к столичной водке?

Из пруда раздается протестующее кваканье лягушек.

МУСТАФА. Не стоит их обижать (Показывает на пруд). Пойдемте–ка со мной на кухню, Полли. Я вам любую икорку подберу.

СКУЛЬПТОР (Хохочет). И водичку из пруда зачерпните!

Мустафа наклоняется над прудом, набирает воду в стакан. Уводит Полли в дом.

ПРИНЦ. Слава богу, ушли! Хоть поговорить по–человечески можно. По–русски, я имею в виду. Откуда ты эту абстрактную дамочку выкопал?

СКУЛЬПТОР. Заказ, Алеша. Заказ муниципалитета! Полли — идеальная модель для скульптуры КОНТАКТ. Ты еще Сарру увидишь — закачаешься! Полли и Сарра — мои персональные натурщицы. Сам понимаешь, жить–то надо. Какой заказ мне мэр города отвалил! Кто откажется?! Вот ты, Алеша, даром, что Принц, в биологическую лабораторию подался. Баксы даже принцам нужны.

ПРИНЦ. А что остается! Платят жирно. Преподаю. Ставлю опыты. Пишу мемуары. Размышляю. Жизнь пруда наблюдаю.

СКУЛЬПТОР. А у меня, Алеша, в эмиграции жизнь с ног на голову перевернулась. На родине, бывало, да что лукавить, бывало–то именно на родине, во времена Короля, я эту абстракцию для души делал. Подпольно. Андеграундно. У меня студия была. Там я официальные заказы выполнял. Бюсты генералов да статуи героев. И Короля, твоего папашу покойного, неоднократно ваял. Вот это были заказы! Государственные заказы! А в маленькой комнатенке, куда заходили только те, кому я доверял полностью…

ПРИНЦ. Кому можно было доверять в те времена? Даже Король никому не доверял!

СКУЛЬПТОР. Ты прав, туда допускались только те, кому я доверял полностью. Ты, например. Так мне казалось тогда. Там я абстрактные композиции лепил. И поверишь, Алеша, я бы в те времена от любого почетного заказа отказался, если бы мне сказали: делай, что хочешь и выставляй свои абстрактные скульптуры без всякой опаски.

ПРИНЦ. Что же все это значит, Василий? Истина не в самом предмете, а в точке зрения на предмет? В ситуации? Под каким углом предмет обозреваешь? Вот, например, Мустафа…

СКУЛЬПТОР. Человек живет у тебя в доме, а ты не знаешь, кто он?

ПРИНЦ. Не знаю. Что живет, не знаю. Откуда появился, не знаю. Знаю, что Мустафа — удобный человек. Мустафа! Мустафа! (Никто не откликается на его зов. Из окон дома вырывается волна восточной убаюкивающей музыки).

СКУЛЬПТОР. Твой Мустафа мою натурщицу Полли икоркой угощает.

ПРИНЦ. Холодильник забит закусками. Всевозможная икра: красная, черная…

СКУЛЬПТОР. Хорошо, что не коричневая! Цвет 11–го сентября. Цвет скорбящего Нью–Йорка. Кстати, еще один заказ наклевывается.

ПРИНЦ. Как я рад за тебя, Василий! Не шла, не шла карта, а как фартить начало!

СКУЛЬПТОР. А ведь я, Алеша, покойному Королю нынешним фартом обязан. С него все началось. Ему доложили, что я тайком абстрактные композиции делаю. Он не поверил: «Как? Не может быть! Васька–скульптор? Да он меня вполне реально изобразил с двумя звездами героя Королевства! Сам хочу убедиться!» Король ведь был скор на решения. Ну, привезли его в мою мастерскую в полуподвале на Старо–Невском проспекте в Питере. Все чин–чинарем: в мастерской скульптуры рабочих с молотками да колхозниц с серпами. Бюсты генералов и депутатов Думы. Король на это все одним глазом взглянул: «Ты мне эти иконы не показывай! Я такое на каждом углу вижу. Где твое сокровенное?» Я и повел Короля в мою боковушку с абстракциями. Король вошел и осматривает каждую работу внимательно. А вокруг него свита шептунов да корреспонденты газет. Обошел он мою подпольную мастерскую, подозвал меня и говорит: «Ты ведь, Василий, способный хлопец. Можешь нормальных людей лепить. Ну, я понимаю, что–нибудь свое, личное, выстраданное. Хотя, страдать в нашем Королевстве дело последнее. Кто будет страдать при таком энтузиазме трудящихся города и деревни?! Что же ты этой хреновиной занимаешься, как последний кретин? На потребу силам международной реакции? На радость космополитам безродным? Тебе народ доверил реалистическим искусством заниматься, а ты выхлебаешься? Перекормили мы тебя Василий. Посиди без государственных заказов, тогда сам у народа прощения попросишь». Корреспонденты мигом по всему миру разнесли весть о том, как либеральный Король изругал талантливого скульптора–формалиста.

ПРИНЦ. Ну ладно, ладно, Василий, Что вспоминать плохое!

СКУЛЬПТОР. Плохое? Хорошее? А что такое: плохое и хорошее? И не переходит ли одно в другое?

ПРИНЦ. Тут философ требуется, чтобы разобраться. Кстати, сегодня Гиви придет. С ним поговорить сможешь.

СКУЛЬПТОР. Да тут и без философа ясно, что твой папаша, покойный Король мой успех нынешний определил. Сначала после королевского разгрома в моей мастерской я тихо–тихо сидел. Никаких заказов государственных. Но и мастерскую не отняли: «Живи, как хочешь!» Зато ко мне заказы повалили от иностранных туристов. И этому Король не препятствовал. Словно не замечал. Прошло несколько лет. Мне разрешили выставить новые работы. Помнишь мою выставку в сквере на Конюшеной площади?

ПРИНЦ. Как не помнить! Я тогда аспирантом был в Зоологическом институте. Папаша–Король повел меня на твою выставку. Посмотри, мол, чего твои сверстники в искусстве достигли благодаря моим прогрессивным реформам.

СКУЛЬПТОР. Да, нам всем казалось, свобода пришла. Конституционная монархия по типу Англии—Скандинавии установилась. Потому я выставил открыто скульптуры, в которых соединил мою философию с абстрактными формами. В то время Король защитой мира увлекался. Международной разрядкой. Я и решил сделать композицию, в которой разоблачалось атомное оружие как тотальная смерть человечеству. Помнишь снимки с атомным грибом? И название дал композиции «Грибы и гробы».

ПРИНЦ. Такого никто не ожидал. А ведь Король продолжал относиться к тебе весьма благожелательно несмотря на прошлое. Да твои «Грибы и гробы», как назло, на глаза попались! В те годы покойный Король грибами увлекался. Даже книгу издал под своей редакцией «Грибы в рационе славян: от древних времен до наших дней». Во всех колхозах, совхозах и на дачных участках выращивание грибов поощрялось. В разных местностях разные грибы: шампиньоны, белые, подосиновики, подберезовики, рыжики, опята, лисички, маслята и даже прочие сыроежки. Их сушили, морозили, консервировали и так далее. Мне предлагали стать директором института грибного хозяйства. Еле отбоярился!

СКУЛЬПТОР. Вот–вот! А я не отбоярился. Как увидели бояре из свиты Короля мою композицию «Грибы и гробы», сразу, как свора собак, на меня набросились. Между прочим, вполне антивоенная композиция была. Атомный гриб изображался и гробы вокруг этого смертоносного гриба. Озверели бояре при виде моих абстракций. И, конечно, удобный момент использовали: «Это он, товарищ Король, над вашими грибами издевается. Намекает своей скульптурой, что народ грибами травится!»

ПРИНЦ. Помню–помню этих бояр придворных, этих шептунов проклятых. Все Королевство погубили. А как жили, Вася! Помнишь, как мы жили!

СКУЛЬПТОР. Ну вот, Король по их подсказке рассвирепел. И снова, как три года назад в моей мастерской, Король начал кричать и ногами топать: «Кретин, извращенец, бездарь, космополит безродный…» Но и этот скандал мне на пользу пошел. Западные корреспонденты все записали на магнитофоны, засняли на фото– и кинокамеры. Скандальная слава по всему миру разнеслась. Правда, Король умный был. Через месяц послал за мной своего адьютанта. «Ты, — говорит, — Василий, на меня не обижайся. Я тебя ценю. Хлопец ты хороший, наш славянский хлопец. И насчет атомных грибов с вытекающими из них многочисленными гробами верно передал. Ты фактически первым выразил в изобразительном искусстве мои мирные инициативы по разрядке международной напряженности».

ПРИНЦ. Прости, Василий, что я тогда тебе не помог. Я был далек от политики. Да и теперь от политики подальше держусь. Ну и что потом было?

СКУЛЬПТОР. А дальше Король распорядился выделить мне одну из лучших скульптурных мастерских на Кировском проспекте в Питере и обеспечить официальными заказами. А в задней комнате я свои абстракции продолжал лепить. И волки были сыты и овцы были целы. Установилось равновесие между властью и творческой интеллигенцией. «Вы нас не критикуйте, мы вас не будем трогать!» Пока путч это равновесие не нарушил. Пока терпимая конституционная монархия не сменилась отвратительной национал–большевистской Империей.

ПРИНЦ. А мы с тобой, как многие либералы, бежали на Запад, словно крысы с тонущего корабля. Все это так, Вася. Но при чем тут папашин золотой портсигар?

Во время разговора Принца и Скульптора из окон дома временами вырывается восточная музыка.

СКУЛЬПТОР. При том, Алеша, что солидный заказ наклевывается От…

ПРИНЦ. Ты говорил, но как–то не верится, что От самого.

СКУЛЬПТОР. Как сказать. Мирные инициативы покойного Короля и его антитеррористическая акция в ООН вполне созвучны с идеями От…!

Появляется Мустафа. Рядом с ним Полли с полупустым стаканом. Они продолжают горячо обсуждать некую тему, начатую в доме.

ПОЛЛИ. Абсолютно с тобой несогласна, Мустафа, хотя ты производишь весьма приятное впечатление. Никакие добрые слова и переговоры не помогут. Террористов надо уничтожать, как бешеных собак.

МУСТАФА. Но ведь они люди, а не собаки. Их лечить надо.

ПОЛЛИ. Хорошо, но вначале хотя бы надежно изолировать. Чтобы других не кусали.

МУСТАФА. Лечить, лечить, лечить! Добрыми словами и справедливыми поступками.

ПОЛЛИ. ОК! Хотя я очень сомневаюсь в возможности выздоровления этих маньяков.

ПРИНЦ. Как установила молекулярная биология, у террористов имеется ген агрессивно–маниакального психоза, который сцеплен с геном депрессивности.

ПОЛЛИ. Совершенно с вами согласна, Принц. Вот послушайте. Когда–то у нас в Южном Провиденсе, на моей родной захолустной улочке Орандж Стрит, прямо бок о бок с моим домом поселилась семья. В этой семье был парень. Чуть постарше меня. Просто выродок. За наркотики попадался. За воровство. Отсиживал по малолетству недолгие сроки. Возвращался домой и снова за старое. Ему дали испытательный срок. Probation. К тому времени он повзрослел. Но не изменился. Попадал в тюрьму. Возвращался. И принимался за старое.

МУСТАФА. Плохо лечили. Не могли найти подходящих слов.

САРРА. (Появляется на лужайке. Тяжело дышит). Ооооооо….

САРРА. Я опоздала из–за траффика. Говорят, что террористы захватили какую–то автогонщицу.

САРРА. Да, в красной! Нет, кажется в желтой. Почем я знаю! Определенно, в желтой!

САРРА. Точно, в желтой! Я сразу подумала: под цвет моей туники.

ПОЛЛИ. С поправкой на твой дальтонизм, Сарра. Твоя туника зеленая.

САРРА. При чем тут моя туника! Полисмен сказал, что машина была желтая. «Желтая, мэм, как раз под цвет вашего платья».

САРРА. Ну, знаешь, Полли, коп, не обязан различать туники и платья.

Они начинают толкаться, драться, падают в пруд, вылезают, приходят в себя, вытираются полотенцами, которые подает Мустафа, мирятся, обнимаются.

ПРИНЦ. Не красная? Определенно не красная? Желтая? Постарайтесь припомнить, Сарра.

САРРА. По–моему, желтая. Нет, кажется, зеленая! Там на дороге было много машин. Мы стояли в траффике, а коп разъяснял каждому, какая машина попала в аварию. Не исключено, что у кого–то было красное платье, или зеленое платье, или желтая туника, и он обратился к кому–то, а не ко мне.

СКУЛЬПТОР. Отлично! Мои музы помирились. Угроза провала моего проекта Контакт миновала. Надо выпить!

ПРИНЦ. Конечно, конечно. Никаких сомнений, что надо выпить, нет. Какое счастье, что машина, которую атаковали террористы, желтая или зеленая. Во всяком случае, не красная. Василий, что ты будешь пить?

СКУЛЬПТОР. Значит, земляк. Забыл, что ли, как у нас пьют?

МУСТАФА. Не совсем. Насколько я помню, у вас—у нас пили неразведенную водку. А вы попросили виски.

СКУЛЬПТОР. Сразу видно, Мустафа, что ты нетворческий человек. Поправку на место и время действия должен сделать. Здесь же Америка.

МУСТАФА. Теперь я понял. Whisky strait! (Уходит в дом).

САРРА. По условиям контракта мы все должны делать вместе.

САРРА. Ты нарушила контракт, Полли! Верно, Василий?

СКУЛЬПТОР. В каком–то смысле… ты нарушила, Полли.

ПРИНЦ. Леди, успокойтесь! Он пытается балансировать.

МУСТАФА. (Приносит виски). Ваше виски, Василий!

МУСТАФА. Welcome! Мы все пытаемся балансировать: между белыми и черными, террористами и пацифистами, реалистами и абстракционистами, традиционалистами и гомосексуалистами, европейцами и азиатами. Надо научиться балансировать.

ПРИНЦ. Послушай, Мустафа, если ты такой умный, возьми мой «Линкольн», посмотри, что там творится на хайвее? Я немного волнуюсь, не Тася ли — та самая автогонщица, которую захватили террористы. Да, если и не Тася, а другая жертва безумных идей, помоги ей, сделай доброе дело. Ты ведь знаешь, как помогать людям, Мустафа?

ПРИНЦ. Что ты думаешь, Василий, обо всей этой истории?

ПРИНЦ. Ну да! Никак не могу вообразить, зачем было захватывать эту автогонщицу в желтой машине?

СКУЛЬПТОР. Ты же сказала, что в желтой, Сарра!

САРРА. Оставьте меня в покое или я сбегу из этого дурдома! Наплевать мне на ваших воображаемых террористов. Я приехала развлечься, попариться в сауне и охладиться в пруду. А тут...!

ПРИНЦ. Больше ни слова о террористах. Обещаю, Сарра. Что же касается сауны, то я сейчас пойду и включу отопление. Через полчаса — парилка готова. (Уходит в дом).

ПОЛЛИ. Между прочим, ныряйте осторожно. Я об какую–то штуковину спиной трахнулась, когда мы выясняли отношения с Саррой.

СКУЛЬПТОР. Сейчас проверим, что там хранится в пруду у Принца? А то, как в пословице: «Не знаешь броду, не лезь в воду!» После парилки да выпивки можно так нырнуть, что не вынырнешь. (Сбрасывает рубашку, брюки, остается в плавках, залезает в пруд, шарит).

СКУЛЬПТОР. Пока еще нет. Лягушки мешаются под ногами, за руки хватают. Эй вы, зеленые, что расквакались! Прочь с дороги.

Из пруда слышится нарастающее кваканье лягушек. Они скачут вокруг Скульптора. Мешают ему. Он отмахивается от них, отбивается ногами.

На шум из дома выбегает встревоженный Принц. Скульптор продолжает нырять и обследовать дно пруда.

СКУЛЬПТОР. Обследую дно, Алеша. И, кажется, я нашел там античную вазу.

ПРИНЦ. Какую к черту вазу!? Это глиняный горшок с речными лилиями. Декоративные растения, вот и все. Вылезай, Вася.

ПОЛЛИ. Вот, вот! Об эту самую вазу я и трахнулась спиной.

СКУЛЬПТОР. Да прекратите вы обе! Надо с вазой разобраться.

ПРИНЦ. Да не ваза это, Василий. Сказал тебе: Н е в а з а! Простой горшок.

СКУЛЬПТОР. Пусть горшок, хотя любая ваза и есть горшок. Почему все–таки лягушки так всполошились?

ПРИНЦ. Тебя испугались, наверно. Ты такой большой, лохматый и волосатый. Подумали лягушки: бес водяной к ним в пруд забрался.

Скульптор вылезает из пруда. Сарра берет полотенце. Растирает Скульптора.

САРРА. Ах, ты мой водяной бес! Мой усатый–волосатый!

ПРИНЦ. (Себе). Пронесло на этот раз. Надо перепрятывать портсигар в другое место. (Скульптору). Тебе выпить бы хорошо, Вася, после купанья. Неровен час, простудишься. Пойду дринк приготовлю. (Уходит в дом).

ПОЛЛИ. Сарра, подвинься. Дай мне тоже порастирать.

САРРА. Ты, как ксерокс, все время меня копируешь.

САРРА. Потому что надоело все время тебе уступать.

Сарра и Полли начинают потасовку. Скульптор замирает в позе неподвижного Будды.

СКУЛЬПТОР. Прекратите, девочки! Я еще не согрелся.

Натурщицы приходят в себя. Набрасываются с нежностями на Скульптора. Постепенно все это начинает напоминать любовь втроем.

Играет музыка. Полли и Сарра начинают петь и танцевать. У Полли — это рэп. Сарра поет и движется в ритме рок–н–ролла. Скульптор подпевает и пританцовывает вместе с натурщицами. Пение и музыка рассекаются шумом приближающегося автомобиля.

ПРИНЦ. Наверно, Тася вернулась. (Бежит к калитке). Тася, Тасенька! (В калитку входят поэт Даня и философ Гиви). Ах, это вы… Милости прошу!

Поэт и философ продолжают обсуждать некую тему, начатую еще в машине. Тема эта — обладание собственностью, терроризм и заложники как один из механизмов терроризма.

ПОЭТ. Гиви, ты кавказский человек. Кому, как ни тебе знаком обычай умыкания невест. Вспомни Лермонтова: Бэла, Азамат, Печорин. Азамат поступает, как типичный террорист: крадет собственную сестру и обменивает ее на коня, как типичную заложницу.

ФИЛОСОФ. Ты, Даня, подменяешь общее частным, а потом снова переходишь к общему.

ФИЛОСОФ. Но не поэты! От тебя ждут метафорического мышления, а не игру в подмену понятий.

ПОЭТ. Не до поэзии, когда люди гибнут от терактов или исчезают из собственных машин. Людей крадут из закрытых квартир, из метро или даже из самолетов. Жестокие факты кричат громче метафор. Вот сегодня…

ПРИНЦ. Проходите. Что будем пить? Впрочем… Что произошло сегодня, господа?

ПРИНЦ. Красная гоночная автомашина? Вы, Гиви, упомянули красную гоночную автомашину?

ФИЛОСОФ. Ну да. Красную гоночную автомашину. А что?

Поэт во время беседы Принца и Философа подходит к танцующим и поющим Скульптору и его натурщицам. Он поет и танцует вместе с ними, становясь частью группы.

ПРИНЦ. Гиви, где ты видел эту красную гоночную автомашину?

ФИЛОСОФ. (Силится вспомнить). Где я ее видел?

ПРИНЦ. Гиви, милый, постарайся вспомнить, где и когда?

ПРИНЦ. Дело в том, что Тася, с утра умчалась в своей красной «Альфа–Ромео», и ее все нет и нет. А на 95–м хайвее орудовали террористы.

ФИЛОСОФ. (Хохочет). Кто вам сказал эту чепуху?

ПРИНЦ. Мустафа сказал. Сарра подтвердила. Да и вы видели красную гоночную автомашину.

ФИЛОСОФ. (Продолжает хохотать). Красную гоночную автомашину?

ПРИНЦ. Вы же сами упомянули красную гоночную автомашину.

ФИЛОСОФ. Красную гоночную автомашину я видел… на рекламном вкладыше из журнала «Нью–Йоркер»! Точно! Красавица, облокотившись на красную гоночную автомашину, пьет красное вино. И подпись: «Мерло», Калифорния. И никаких террористов!

Принц уходит в дом за вином для Гиви. Танцующие и поющие Скульптор, Полли, Сарра и Поэт обращают внимание на Философа.

СКУЛЬПТОР. Сколько волка не корми, он все в лес смотрит!

ПОЭТ. Иди к нам, Гиви. Я познакомлю тебя с хорошими людьми. Впрочем, и сам познакомлюсь. (Обращается к Скульптору и натурщицам). Даня, литератор. А это — мой друг Гиви, философ, доктор наук.

ФИЛОСОФ. Этим почти ничего не сказано. В Америке все — доктора наук и все — философы. С кем ни познакомишься, биолог ли, математик, химик или психолог — Ph.D. — доктор философии. Как будто бы философия — торжественная мантия, а не древнейшая наука.

СКУЛЬПТОР. Философия, конечно, наука. И одновременно — основа всех искусств. К примеру я, скульптор. Как бы я смог задумать мою работу «Контакт» без философии?

ПРИНЦ. (Возвращается с вином для Философа и Поэта). Согласен с тобой, Вася и с вами, Гиви. В общих чертах согласен. А в частности, можно ли ставить выше других ту или иную область знания? Узурпирование есть конец просвещенному либерализму. Мы же сюда эмигрировали, чтобы сохранить идеалы нашей когда–то либеральной родины. Вы, Гиви, заметили иронически насчет здешнего правила всех считать докторами философии. Давайте, разберемся. К примеру, я — биолог. Разве моя наука не философия живой природы? Или ты, Даня, поэт. Каждая строчка его стихов —философия души.

ФИЛОСОФ. Согласен! Скажем, политология — это философия международных отношений. Возьмем терроризм. В частности, захват заложников. Конечно же это — часть философской проблемы о физическом и моральном насилии над личной свободой.

ПРИНЦ. Опять вы о терроризме, Гиви. Только я на минуту забыл про красную гоночную автомашину, вы снова напоминаете!

ФИЛОСОФ. И я абсолютно забыл про красную гоночную автомашину. Вы, Принц, сами напомнили.

ПРИНЦ. Значит она была, если есть о чем напоминать?

ПРИНЦ. Автомашина! Вот видите! А сваливали на обложку «Нью–Йоркера»!

ФИЛОСОФ. Послушайте, дорогой Принц! По–английски Принц — все равно, что князь по–грузински. Ну, может быть, великий князь. Я тоже князь, хотя и не великий.

ФИЛОСОФ. Поэтому, как князь князю, я говорю вам, Принц: вы зашкаливаетесь с этой красной гоночной автомашиной. Мы сюда отдыхать приехали, вино пить, в сауне париться, с милыми женщинами развлекаться, а вы долдоните, как попугай или диктор местной радиостанции: «Красная гоночная автомашина! Красная гоночная автомашина! Красная…» Тьфу! Тормоза у вас что ли отказали? (Уходит к пруду).

ПРИНЦ. Может и тормоза. Хотя, Тася только–только тормоза поменяла у своей красной гоночной… Тьфу! Опять повело в красную сторону! Леди и джентльмены, сауна готова! Полотенца и прочее — в предбаннике. Так что идите, парьтесь и получайте удовольствие, как Гиви сказал.

ПРИНЦ. Тасю подожду. Или Мустафа вернется с какими–то новостями. Гиви, что же вы не идете в парилку вместе со всеми?

ФИЛОСОФ. Разве я не князь? Вы остаетесь ждать, а я пойду наслаждаться?

(Все уходят внутрь коттеджа в сауну. Полли задерживается.)

ПОЛЛИ. Я с вами, Принц, останусь. Вы очень озабочены. Вам надо расслабиться. Освободите воротничок, Принц. Дайте–ка мне ваши плечи и спину.

ПОЛЛИ. (Массирует, ласкает, что–то шепчет). Скажите, Принц, в детстве вас абъюзали?

ПОЛЛИ. Странно, что вы не знаете. Все в Америке знают, что такое абъюзать.

ПОЛЛИ. Абъюзать значит: подвергать физическому или моральному насилию. Или тому и другому вместе.

ПРИНЦ. Вот оно что! Так бы и сказали. Такое водилось в нашем Королевстве до моего отца. Много людей сидело в тюрьмах и погибало в трудовых лагерях. Их там во всю подвергали насилию и физическому и моральному . Мой отец, став Королем, выпустил всех из тюрем и лагерей.

ПРИНЦ. Бить не бил, а бывало поругивал, если я слишком увлекался артистками Королевского балета. Все хотел меня женить на девушке боярских кровей.

ПРИНЦ. Не знаю. Впрочем, мы говорили об отцах.

ПОЛЛИ. А мой отец не был ни хорошим, ни прозорливым.

ПОЛЛИ. Отец был бездельник, пьяница и развратник. Он пил, курил и валялся на кровати целыми днями. Мама работала санитаркой в больнице. Однажды, когда мама была на дежурстве, отец… отец… Ну, в общем, я забеременела. Мне было тогда четырнадцать лет. Это был мой первый аборт. Отца посадили в тюрьму за инцест и совращение малолетней. Там он и умер.

ПРИНЦ. Какая же вы бедная, Полли! Это я должен вас утешать и массировать. Дайте–ка мне шею, плечи, спину… (Принц массирует Полли с энтузиазмом).

ПОЛЛИ. Хорошо, очень хорошо… Какая расслабуха. Пониже, Принц, пониже. Что же вы остановились?

ПОЛЛИ. Расскажите, Принц. Может быть, мне легче станет. Когда один абъюзанный рассказывает другому абъюзанному, им обоим становится легче вспоминать прежние абъюзы.

ПРИНЦ. Как я мог забыть! У покойного Короля, моего папаши, был золотой портсигар, подаренный ему королем Фарсистана. Золотой портсигар с королевской монограммой на крышке. Тот самый золотой портсигар, которым Король трахнул по голове террориста, покушавшегося на его жизнь прямо на сессии ООН.

ПОЛЛИ. Как вас Король–папаша в детстве абъюзал.

ПОЛЛИ. А это неважно. Главное, что абъюзал. Папаша — вас. Вы рассказывайте, Принц, и массируйте. Мне уже легче. Не меня одну абъюзали.

ПРИНЦ. В каком–то смысле, меня по–другому… до аборта дело не дошло. Хотя, как сказать. Оборванная беременность… оборванная привычка… насилие над собственным сыном, это разве не инцест в философском смысле? Надо с Гиви проконсультироваться.

ПРИНЦ. Дело было так. Я учился в последнем классе гимназии. Хотя это была особенная гимназия, для детей министров и депутатов Думы, все поголовно курили. Мальчики и даже девочки.

ПРИНЦ. Считалось, что девочкам курить особенно неприлично.

ПОЛЛИ. …как девочкам, которые заведомо неравноправны с мальчиками, да?

ПОЛЛИ. Да у вас в Королевстве была просто дискриминация женщин.

ПОЛЛИ. Дискриминация по признакам пола! И наверняка по сексуальной ориентации! И само собой, по расовым признакам! Правда, ведь было, Принц?

ПОЛЛИ. Вот видите?! Как было в такой чудовищной обстановке всеобщей дискриминации вас не абъюзать собственному отцу — Королю?

ПРИНЦ. Да, ведь и вас, Полли, абъюзали, несмотря на всеобщую свободу и антидискриминацию.

ПОЛЛИ. Принц, как рекомендуют философы, не подменяйте общее частным. У меня был частный случай.

ПРИНЦ. Да и у меня, тоже. Вот послушайте, Полли. Между прочим, вы прекрасно сложены.

ПРИНЦ. Я один в классе не курил. Король категорически запрещал. У меня в детстве были слабые легкие. Король боялся за мое здоровье. Я был его единственным наследником. Да к тому же, он просто любил меня. Жалел. Я с малых лет остался без матери. Когда у нас была тирания, Вождь организовал убийство моей матери. Она была независимой в своих взглядах и суждениях. Мой отец тогда еще не был Королем. Он был одним из соратников Вождя. Мать застрелили, объявив, что она покончила с собой, приревновав отца к его секретарше.

ПОЛЛИ. О, мой бедный Принц. (Гладит его, в то время, как он продолжает ее массировать). Но при чем тут золотой портсигар?

ПОЛЛИ. О золотом портсигаре, которым вас абъюзал…

ПРИНЦ. Король… Если он не был в поездках по стране или заграницей, каждый день ждал моего возвращения из гимназии в своем кабинете. В Зимнем Дворце. В Санкт–Петербурге. Вид был из окон папашиного кабинета потрясающий: река Нева, Ростральные колонны на Стрелке Васильевского острова, Петропавловская крепость, крейсер Аврора. Папаша, хотя и был Королем, в душе оставался революционером. Между прочим, Король любил сам водить экскурсии по Петропавловской крепости. Он показывал камеры, где когда–то томились в одиночном заключении революционеры, начиная от народовольцев до большевиков. Рядом пристроили особую секцию, названную «Пустующие камеры». Король подводил туда экскурсантов, чаще всего иностранцев высокого ранга, и говорил: «Видите, господа, камеры оборудованы по последнему слову архитектуры: гигиена, комфорт, телевидение и прочее. Но ни один писатель–диссидент, ни один художник–абстракционист, ни один композитор–формалист не дождется от меня такой роскошной камеры. Пусть томятся на свободе, оторванные от повседневной жизни трудового народа!»

ПОЛЛИ. That is a typical perversion! Это же типичное извращение!

ПРИНЦ. Извращение? А, может быть, мудрость? Однажды я, как обычно, пришел рассказать Королю о моих школьных делах. День был зимний солнечный. Так бывает в Петербурге в конце февраля. Нева лежала под белым покровом снега, над которым висело синее пространство неба. Король разговаривал с кем–то по телефону. Потом он положил трубку, приказав адьютанту не соединять ни с кем, и молча воззрился на меня. Я не понимал, что за причина его пристального взгляда и тягостного молчания. «Посмотри себе под ноги», — сказал отец. Я взглянул. У моих ног валялась пачка папирос «Беломорканал». Кто–то в гимназии подложил мне в карман эту пачку, в шутку или со зла. Я не знаю, кто. Не стал выяснять. Я нечаянно выронил пачку. «Это не мои папиросы, отец», — сказал я Королю. «Да ты отпираешься, мерзавец! — закричал он. — Вот тебе еще целый портсигар папирос. Кури, губи свои легкие! Лишай Королевство законного наследника!» Король выкрикнул мне злые слова и швырнул в мою сторону свой золотой портсигар, с которым никогда не расставался. Удар пришелся по плечу. Синяк долго не заживал. Потом, когда прошла злость (Короля) и обида (моя), мы объяснились.

ПОЛЛИ. Значит, в конце концов Король понял, что вы, Принц, невиновны, а вы, Принц, поняли, что Королем руководила отеческая любовь?

ПОЛЛИ. Тогда никто вас по–настоящему не абъюзал.

ПРИНЦ. Повернитесь ко мне спиной. (Он так активно массирует Полли, что это напоминает, скорее, эротические игры).

Слышен шум приближающейся автомашины. Принц пытается отстраниться от Полли. Она не отпускает.

ПОЛЛИ. (Удерживает Принца). Не останавливайтесь!

ПРИНЦ. Ооооо! Что вы! Ну как же! (Продолжает массировать). Впрочем, не беспокойтесь, это математик Изя и его жена Света. Им не до нас.

На лужайку вбегает математик Изя и его жена Света. Они продолжают дискуссию, не обращая на Принца и Полли ни малейшего внимания.

МАТЕМАТИК. Если применить к сексуальным партнерам бинарную систему нумерации, в которой каждый участник представлен единицей или нулем…

СВЕТА. Конечно, мне достанется ноль, а тебе единица!

МАТЕМАТИК. Такова бинарная система. К тому же, графически — полное соответствие. Ноль — феминистически округлый, а единица фаллически вытянута.

СВЕТА. Послушай, Изя, не сходи с ума. Все наоборот: ноль — мужского рода, а единица женского.

МАТЕМАТИК. Светлана, ты подменяешь математические символы языковыми категориями.

СВЕТА. А если взять вместо ноля и единицы — минус и плюс?

МАТЕМАТИК. Во первых, плюс и минус оба мужского рода. А во–вторых, ноль вовсе не минус, Ноль — это философский символ, обозначающий границу между положительным и отрицательным пространствами. Грань, где пустоте предстоит заполниться материей. Плюс это положительное пространство. Единица же занимает лишь незначительную часть положительного пространства. Капелька в Мировом океане. По сути плюс это Вселенная, расширяющаяся в бесконечность.

СВЕТА. Что же, по–твоему, Изя, ноль это вход в черную дыру отрицательного пространства Вселенной? Вход в антимир, а никакой не феминистический символ?

МАТЕМАТИК. Надо подумать… Надо подумать… Это мы еще посмотрим… черная дыра… антимир…

СВЕТА. Следовательно, каждый раз, когда после твоих торопливых любовных приготовлений, ты вводишь в мое влагалище свой фаллос, это для тебя все равно, что погружаться в антимир?

МАТЕМАТИК. Света, в каком–то смысле мы оба — два биологических антимира. Это же вполне естественно и предопределено законами жизни. Анатомией, в конце концов.

МАТЕМАТИК. Ни к чему я не клоню, а просто объясняю тебе, что мы заведомо разные, и с этим надо считаться. Меня иногда тянет в мужское общество.

МАТЕМАТИК. Ну, потрепаться… Например, философ Гиви и поэт Даня. У них вполне гармоничное содружество. Они вечно заняты обсуждением самых актуальных вопросов …

МАТЕМАТИК. Всего на свете! Да! Мне интересно потрепаться с мужиками о самых разных предметах. Например, с Принцем Алешей мы в прошлую сауну так плодотворно обсуждали лягушачью популяцию, что приблизились к модификации закона Мальтуса. А именно: в закрытом пространстве развитие нормальной популяции регулируется не только внутривидовой борьбой отдельных особей, но и внешними факторами: физическими, химическими и биологическими. Например, змея в этом пруду — весьма положительный биологический фактор. Происходит отбор самых прыгучих лягушек. То же самое у волков, которых когда–то нещадно убивали, а теперь охраняют от истребления, потому что, оказывается, они помогают отбору лучших птиц и зверей.

Из пруда доносится возмущенное кваканье лягушек. Между тем, начинает темнеть.

СВЕТА. Значит ли это, что вторжение дополнительной единицы или добавочного ноля в бинарную систему, будь то адюльтер или терроризм, это всего лишь естественная поправка к теории Мальтуса? Положительный фактор в биологическом смысле?

МАТЕМАТИК. Ну конечно, как это ни аморально…

Они видят около пруда оцепеневшие в заключительной фазе массажа фигуры Принца и Полли.

МАТЕМАТИК. Вся наша жизнь, Светочка, серия бесконечных поправок…

СВЕТА. Ну знаешь, Изя, ты можешь оставаться здесь со своими поправками, а меня уволь! (Убегает).

МАТЕМАТИК. Света, Света, вернись! Я с тобой! (Оба скрываются).

ПОЛЛИ. Испугались нашего расслабляющего массажа. Теперь я готова для сауны. See you later! (Уходит внутрь коттеджа).

ПРИНЦ. (Озирается по сторонам). Наконец я один и могу без свидетелей перепрятать отцовский золотой портсигар. На всякий случай перепрятать. А то что–то они часто на мою вазу натыкаются. Этот Мустафа, хотя и кажется честным малым, но может не удержаться от искушения. Он понимает язык лягушек. И они ему выболтают про вазу и портсигар. Надо перепрятать. Но куда? Кроме сейфа в доме спрятать некуда. Сейф забит рукописями отца. Тссс! Даже у Таси нет ключа от моего сейфа. Но сейф — очень понятное место. А в других местах в доме нельзя. Приходит уборщица. Вдруг, найдет? (Оглядывается вокруг). Под крыльцом, может быть? (Подходит к крыльцу). Да ведь крыльцо–то каменное. Ничего под него не просунешь. Надо подкоп делать. И Мустафа сразу увидит, что подкоп сделан. Он восточный человек. У него, наверняка, особый нюх на подкопы, теракты, захваты заложников. Может быть, в мой автомобиль «Линкольн» спрятать портсигар? Куда–нибудь под половичок засунуть? Сигнализация надежная. Тася на моем «Линкольне» не ездит. Называет его «гроб с музыкой». Ах да! Ведь Мустафа на «Линкольне» уехал посмотреть, что там на хайвее творится. Куда же перепрятать золотой портсигар? (Оглядывает участок). Ага! Придумал! Вот у нас посредине лужайки растет королевское дерево. Вроде королевской пальмы. Ствол голый, как у пальмы. Только листья не такие широкие и крупные. Обыкновенные, как у дуба, клена или вяза. Мне это дерево в подарок прислали из университетской оранжереи, когда мы с Тасей дом купили. Обезьян у нас нет. Кошек тоже. Сейчас достану портсигар из вазы, положу его в корзинку и подвешу среди веток да листьев на самой верхушке королевского дерева. Никто до нашей семейной реликвии не доберется. (Снимает шорты, тенниску, сандалии и лезет в пруд под оглушительное кваканье лягушек). Да успокойтесь вы! Может быть я для вашей безопасности стараюсь. (Вылезает из пруда. В руках у него сверток. Он вытирается. Одевает шорты, тенниску, сандалии). Теперь надо лестницу притащить. (Идет к дальнему углу коттеджа. Берет лестницу. Приставляет ее к дереву). Ах, да! Корзинку забыл. Корзинку, корзинку… Где же ее взять эту корзинку? Что ж, корзинка, с которой Тася шампиньоны собирает, вполне подойдет. (Забегает в коттедж, возвращается с корзинкой). Теперь можно лезть на дерево! Осторожно поднимаемся, чтобы не грохнуться. Отлично! Подвешиваем корзинку на крепкую ветку. Кладем в корзинку золотой портсигар. Никто ни за что не догадается. Никакой Мустафа. А если найдет, у меня есть запасной вариант. Very good!

ПРИНЦ. Минуточку! (Спускается с лестницы). Заходите!

На лужайку быстрым напористым шагом входит пожилой господин в белом полотняном костюме–тройке, в соломенной шляпе, с тростью. Речь его отрывиста, решительна, приказательна. Это артдилер (маршан) Айзек Розенштейн. В руках у артдилера черный саквояж, какими пользовались когда–то врачи.

ПРИНЦ. Он самый, Алексей Хвостов, профессор биологии Бристольского университета. С кем имею честь? (Протягивает руку).

АРТДИЛЕР. Я вам звонил. (Протягивает руку в ответ). Айзек Розенштейн, владелец галереи на Ньюбери стрит в Бостоне.

ПРИНЦ. (Широко улыбаясь, подчеркивает). Профессор Хвостов.

АРТДИЛЕР. Розенштейн! Вот моя карточка. (Достает из кармана и протягивает Принцу свою визитную карточку). Галерея Розенштейна на Ньюбери стрит.

АРТДИЛЕР. Антиквариат. Картины. Скульптуры. Искусство Востока.

ПРИНЦ. Прекрасная галерея. Однажды прогуливались мы с женой по Бостону и — вашу галерею осмотрели, мистер Розен… (Заглядывает в карточку артдилера) …мистер Розенштейн. Моя карточка в кармане пиджака. В стенном шкафу. В спальне. На втором этаже моего дома. Хотите, принесу?

АРТДИЛЕР. Не беспокойтесь, профессор Хвостов. Я все о вас знаю. Перейдем к делу.

ПРИНЦ. К вашим услугам, господин Розенштейн.

АРТДИЛЕР. Вы уверены, что нас никто не слышит?

ПРИНЦ. Только эти. (Показывает в сторону пруда).

АРТДИЛЕР. Прекрасно! Дело требует чрезвычайной конспирации. Скажу прямо: речь идет о золотом портсигаре вашего отца, покойного Короля. О портсигаре, который ваш отец получил в подарок от короля Фарсистана. Ценность, конечно, не в золоте, а в уникальности обьекта. Я готов предложить вам крупную сумму.

АРТДИЛЕР. Этот золотой портсигар не будет выставляться ни в моей галерее, ни в других галереях США и других стран западного и восточного полушарий в течение сорока пяти лет.

ПРИНЦ. Согласен! Но почему именно сорока пяти?

АРТДИЛЕР. Мне семьдесят пять. Я собираюсь прожить не более ста двадцати лет. Срок вполне почтенный для еврея, в том числе и американского еврея.

АРТДИЛЕР. Это не должно вас интересовать. Вы теряете все права на объект.

АРТДИЛЕР. Я же вам сказал, профессор Хвостов, сорок пять лет.

ПРИНЦ. Да не об этом речь! Сколько вы предложите за…

ПРИНЦ. Сейчас принесу. Вы тут развлекайтесь рыбками, лягушек послушайте. (Слышен шум приближающейся автомашины). Хотя знаете ли, мистер…

ПРИНЦ. Да, простите, мистер Розенштейн, приезжайте часа через три. Я все приготовлю, и портсигар — ваш!

ПРИНЦ. Профессор, с вашего позволения, мистер Розен… Розен… Розен…

АРТДИЛЕР, Розенштейн!. Розенштейн! Розенштейн! Розенштейн! Увидимся позже. (Уходит).

ПРИНЦ. Что делать? Что делать? (Мечется по лужайке. Забирается на дерево).

Зрители видят Мустафу, который несет на руках Тасю. Она дремлет, склонившись на плечо Мустафы).

МУСТАФА. Дома. Ваша лужайка. Пруд. Коттедж. Королевское дерево.

ТАСЯ. Где же я была раньше? Кто вы? И вообще, почему вы держите меня на руках?

МУСТАФА. Вы попали в аварию. Потом вы оказались в полиции. Я освободил вас под залог. И теперь вы дома. Меня зовут Мустафа.

ТАСЯ. (В полусне). Мус–та–фа! Какое красивое имя! Музыка летнего дождя. Мус–та–фа… Фа–та–мус… Фа–та… — весь Восток в этом имени. Фатамус — в нем судьба моего рода князей Горчаковых, восходящего к античной Греции. Мне нравится твое имя, Мустафа. Оно нежное, как мусс и быстроногое, как мустанг.

ПРИНЦ. (Кричит с дерева). Эй, Мустафа, Мустафа!

ПРИНЦ. Положи мою жену в гамак и придержи лестницу. Мне надо спуститься.

МУСТАФА. Хорошо, Принц. (Осторожно кладет Тасю в гамак. Она снова засыпает). Осторожно, осторожно, Принц. (Придерживает лестницу). Спускаться с горы всегда опаснее, чем карабкаться на вершину.

ПРИНЦ. (Медленно спускается на лужайку). Годы не те, Мустафа, чтобы туда–сюда по лестнице лазать.

МУСТАФА. Зачем же вы полезли, Принц, на верхушку королевского дерева?

ПРИНЦ. Хотел посмотреть, возвращаешься ли ты с моей Тасей. (Из пруда слышно возмущенное кваканье лягушек).

ПРИНЦ. Ишь разгалделись! Ну еще я там… я там… гнездо обнаружил. Знаешь, Мустафа, диковинные птицы поселились на верхушке нашего королевского дерева.

МУСТАФА. На королевском дереве и должны вить гнезда диковинные птицы. Это естественно.

ПРИНЦ. Так же естественно, как твое появление в моем доме. Все это естественно и загадочно. Да, да! Загадочно, Мустафа. Мне сразу пришли в голову эти слова: естественно и загадочно, когда я увидел, как ты вносил на руках мою жену.

МУСТАФА. Вы просили… Да вот, послушайте сами. (Мустафа достает из кармана магнитофон. Нажимает на кнопку. Слышен голос Принца: «…Мустафа, если ты такой умный, возьми мой «Линкольн», посмотри, что там творится на хайвее? Я немного волнуюсь, не Тася ли — эта автогонщица, которую захватили террористы. Да, если и не Тася, а другая жертва безумных идей, помоги ей. Ты ведь знаешь, как помочь, Мустафа?»)

МУСТАФА. Когда общаешься с принцами, нельзя быть простаком. Я договорился. Мне передали Принцессу с рук на руки.

ПРИНЦ. Но это не значит, что ты должен таскать мою жену на руках, Мустафа.

ТАСЯ. (Подает голос из гамака). Мустафа, Мустафа, Мустафа…