Александр Кацо

ЗАСАДА

Когда у Салмана убили мать, он ушёл к моджахедам. Отца убили ещё раньше: когда пьяные, голодные солдаты пришли в их дом под каким-то надуманным предлогом, чтобы чем-нибудь поживиться. Они увидели корову, схватили её за верёвку и повели за собой. Корова упиралась, чувствуя недоброе, тогда они стали пинать её ногами и прикладами. Корова оставалась практически единственным кормильцем в семье с пятью детьми. Отец не выдержал и встал поперёк ворот, заявив, что это его собственность, что она ни в чём не виновата, ни в каких диверсиях и сопротивлениях не участвовала, и что советскую власть ещё никто не отменял.

Он просто стоял в воротах, мешая солдатам выводить корову. Они прошили его автоматной очередью и увели её. В тот вечер несколько семей их селения потеряли своих хозяев. Нельзя было сопротивляться, но и не сопротивляться не было никаких сил. Мать убили на блок-посту, когда она возвращалась на соседской машине с купленными в городе продуктами. Машину сожгли, продукты забрали, всех женщин перед тем, как убить, изнасиловали.

Миллиарды, выделяемые на войну, не доходили до её пушечного мяса, а мясо требовало пищи и забав для поддержания тела и духа.

Салман нутром почувствовал, что следующая очередь за ним, ведь по существу охота велась за всеми ребятами старше 10 лет. Пока его выручал маленький рост, но долго так продолжаться не могло. Он отдал четверых своих младших братьев и сестёр родным и с небольшим мобильным отрядом моджахедов ушёл в горы. Четырнадцатилетний мальчик из горного аула не нуждался ни в проверках, ни в привыкании к походному образу жизни.

Кроме обучения пользованию оружием, ему требовалось небольшое количество пищи и одежды. В отличие от чуть более взрослых российских солдат, Салман знал почему и за что он воюет. Сегодня ему вместе с Шамилем поручили установить управляемый фугас на окраине родного селения. Шамиль был родом из равнинной части, из-под Грозного, воевал уже четвёртый год, а Салман зато знал вокруг родного аула все входы и выходы. Поэтому-то их и послали вместе. Им велено было взорвать солдат, по данным разведки посланных проводить зачистку в его селении, но когда они подошли к аулу, то оказалось, что федералы ещё не приезжали. Варианта было два: либо командование попалось на крючок российской дезинформации, либо что-то в громоздкой военной машине плохо сработало и операция сорвалась или потеряла темп. Тащить обратно тяжёлые снаряды со взрывчаткой не хотелось, да и обидно возвращаться, не выполнив задания, хоть и не чувствуя своей вины. Посовещавшись они решили всё же устроить засаду и ждать. Срок положили неделю, чтоб не очень напрягать своих на базе. Война, хоть и плановое хозяйство, но часто непредсказуемое, поэтому нередки случаи, когда моджахеды, сидя в засадах или уходя от преследования, неделями не возвращались на базы, а иногда, вернувшись, не находили своих, и лишь по запискам, оставляемым в заранее обусловленных местах, устанавливали, куда перебазировался отряд. Шамиль предложил заложить фугасы на дороге, на окраине аула, на некотором расстоянии друг от друга, чтобы сначала подорвать переднее движущее средство, заблокировав тем самым дорогу, а затем заднее, чтоб предотвратить отход назад. Они, конечно, не знали сколько машин и БТРов приедет на зачистку, но для такого небольшого селения, каким было Кезеной, их не должно было быть много. Запереть их с двух сторон взрывами и по возможности атаковать. Атаковать, пока они не успеют опомниться, а потом уйти. План был хорош всем за исключением одного: рядом был аул, в котором жило много знакомых, родственники, братья и сёстры Салмана. Атакованные скорее всего уедут за подкреплением или будут ждать подкрепления на месте, но потом можно ожидать особо жестоких расправ с мирными жителями. Салман предложил отойти подальше от селения. Он предложил пойти к подножию перевала Харамля, где дорога разветвляется и уходит главным своей лентой в Дагестан, к аулу Ботлих. Та же дорога, что ведёт к Кезеною, пролегает вдоль изумрудной глади западной стороны озера Кезеной-Ам, потом сворачивает и вьётся между складками гор. Салман предлагал устроить засаду именно на этом первом повороте. Он интуитивно чувствовал, что солдаты, заочарованные красотой озера, расслабятся и потеряют бдительность. Кроме того, первые свернувшие машины на некоторое время потеряют зрительную связь с остальными, оставшимися за поворотом. У них нарушится координация действий, и можно будет поливать огнём две потерявшие взаимосвязь части карательного отряда. Правда, условия для отхода выглядели хуже, поскольку на этом участке нет такого леса, какой начинается у Макажойской долины, но и по зарослям ядовитой чемерицы и редким кустарникам всё-таки можно скрытно убежать, если, конечно, делать это налегке. Салман предложил схоронить все вещи в первом лесном массиве, за несколькими хребтами, а в засаде сидеть только с автоматами и самым необходимым. Засада предполагалась достаточно удалённой от селения, что не давало повода заподозрить жителей в помощи моджахедам, а с другой стороны оставляла бойцам шансы на удачный отход. Шамиль согласился. Салман скрытно повидался с родными, братьями и сёстрами, запасся едой. Он также предупредил, что если услышат взрывы, чтоб хоть на время уходили в горы.

Местные жители, наученные долгими годами кровопролитной окупации, устроили в горах и лесах несколько схоронов для своих семей. Там была припасена тёплая одежда, дрова, мыло и запасы пищи, в основном сухих лепёшек, вяленого мяса, соли, воды, сухих фруктов и овощей. Кое-кто хранил часть документов, фотографий, денег, украшений и даже оружие. Одежда хранилась в полиэтиленовых мешках, а бумаги, украшения и продукты в больших стеклянных банках, в которых в мирное время консервировали фрукты и овощи.

В ауле моджахеды решили не ночевать, боясь неожиданного появления солдат. В темноте они пошли по дороге на некотором расстоянии друг от друга, чтобы в случае чего хоть один мог прикрыть или спастись, и хоть как-то постараться выполнить задание. Всё имущество разделили пополам, с той только разницей, что фугас вдвое большей мощности, а следовательно и веса, нёс Шамиль.

У каждого из них был свой автомат с запасом патронов, запас еды, воды, лёгкий спальник и полиэтиленовый, почти невесомый, запаянный с одного конца мешок, в который при ночлеге, на случай дождя, укладывались спальник с моджахедом, еда, и оружие. Ноша пригибала к земле, но за год боевых действий Салман уже привык к ней и не обращал внимания. Они шли мимо лесных массивов, в которых при приближении шума готовы были спрятаться в любую минуту, мимо отвесных скал и холмов. Днём старались избегать дороги, а если выходили на неё, то, по выработавшейся привычке, глаз сразу же намечал впереди какой-нибудь выступ или укрытие, где можно было быстро схорониться. Более безопасный путь по склонам гор, по лесу был труднее и медленнее, а они торопились, не зная, когда могут появиться федералы. Они шли мимо узкой, вырубленной вдоль скал дороги, и глаза их то и дело застилали слёзы при виде разрушенных средневековых башен, мечетей со старинными петроглифами, кладбищ с разорёнными могильниками. Ещё до войны Салман с однокласниками и учителем истории находили здесь кремниевые обломки, оббитые руками первобытных людей.

Сейчас учитель возглавляет один из партизанских отрядов в соседнем районе. Салман виделся с ним однажды во время совместной операции. Учитель был с бородой и Салман не узнал его. А учитель узнал Салмана, подошёл, обнял, распросил про семью. Мало тогда удалось поговорить, а жаль, Салман многого ему не успел рассказать и про село, и про других учеников. Он помнил рассказы учителя и про озеро Кезеной-Ам, и про дорогу, по которой они теперь шли.

Легенда рассказывала, что на дне озера когда-то находился аул Эзеной. В нём жили жадные и негостеприимные люди. И вот спустился с неба Бог и, как простой странник, стал проситься на ночлег. Отовсюду гнали его жители аула, и только на краю его, в дымной сакле бедной вдовы он нашёл и кров, и пищу. Разгневанный Бог решил уничтожить селение нечестивцев, забывших заветы отцов, забывших, что личность гостя — священна. Он затопил селение и пощадил лишь семью гостеприимной женщины, потомки которой ушли дальше от озера и поселились на новом месте, там, где сейчас дымятся трубы аула Кезеной. И теперь Салман шёл к озеру, чтобы покарать новых нечестивцев, разрушивших его страну, уничтожающих его народ. А ещё учитель рассказывал, что по той дороге, по которой сейчас шли Салман с Шамилём и которая в народе зовётся царской, когда-то в 1871 году проезжал российский царь Александр II — ему хотелось посмотреть на покорённый Кавказ. Сейчас навстречу Салману, наверное, где-то едут кафиры, и он сойдётся с ними почти на том же месте, где когда-то стояла сакля бедной вдовы, и он отомстит им за отца и за мать.

Моджахеды пришли к нужному повороту под вечер следующего дня. В лесу, который они покинули утром, недалеко от дороги спрятали всё лишнее, и теперь им следовало подумать о том, как не замёрзнуть ночью. Всё-таки горы даже летом по ночам не балуют путников. Около озера, в котором водилась горная форель, раньше некоторые рыбаки держали сарайчики с лодками и сетями, а теперь всё это было разрушено. Но Салман вспомнил, что когда они с отцом приезжали сюда рыбачить, отец показывал ему на другой стороне хребта Город мёртвых, старое, древнее захоронение, некогда бывшего на берегу озера селения. Если какой-нибудь из склепов цел, там можно было бы переночевать. Раньше Салман ни под каким видом не стал бы этого делать. Даже страшно подумать, что можно оказаться в одном месте с покойниками. Раньше люди ни за что не простили бы такого богохульственного поступка, но теперь, когда живые хуже самых хищных зверей, никто не осудит его за это. Свои покойники меньши страшили его, чем чужие живые. Пока не стемнело моджахеды готовили фугасы: набитые взрывчаткой гильзы затыкали тряпкой, затем вместо пуль помещали в дульце радиоуправляемые взрыватели. Потом уже в полной темноте, при свете фонариков, на заранее помеченных местах рыли углубления, укладывали фугасы, засыпали их гравием. Управились только после полуночи, искупались в озере и полезли по склону хребта на другую сторону искать ночлег в Городе мёртвых. Высокая полная луна ярко светила, открывая перед их глазами сказочные картины. Перевалив через хребет, они словно очутились в замке с острозубыми стенами. Глаза, привыкшие к темноте, вскоре различили знакомые силуэты склепов. Многие склепы к их удивлению оказались целы. Очевидно отсутствие поблизости селения сохранило их от зачисток и разрушений. Забравшись в один из склепов и завесив узкое отверстие курткой, чтобы не дуло, парни улеглись на противоположных полках, на которых во время похорон укладывали покойников для проветривания, чтобы потом, по старинному обычаю, сбросить их вниз.

С первыми лучами солнца моджахеды поднялись, решив, что поедят в засаде. Им очень не хотелось пропустить карателей. Через несколько минут парни оказались на вершине хребта, перед ними, как на ладони, лежало озеро с голубой, хрустальной водой, обрамлённое желтоватой чашей слегка выгоревших склонов. В самом озере отражались склоны гор. В прозрачном и неподвижном воздухе любой звук слышался за многие сотни метров. Моджахеды ещё раз осторожно спустились к дороге, осмотрели и поправили ночную закладку и вновь забрались на гору. Наверху они приготовили и замаскировали места для своих лежбищ, нарвали кустарника, чтобы прикрыться в случае пролёта вертолётов, потом сели перекусывать. Купаться они не решились, хоть и очень тянуло в воду, боялись быть замеченными. Лежбища они выбрали удачно. Во-первых, оставалась прямая видимость с радиоуправляемым взрывным устройством, а во-вторых, когда они побегут, они должны быть недосягаемы для пуль противника. Они даже наметили себе несколько путей отступления и укрытия, за которыми можно прятаться и отстреливаться. Один из рожков автомата прочно закрепили на поясе, чтобы не потерять при беге, остальные патроны надо решено было расстрелять прежде, чем тронутся с места.

В разговорах и поочерёдном сне прошёл день. За исключением нескольких сельских легковушек и всадников никто не появился. Ночевали в том же склепе. Гадали сколько дней им придётся здесь проторчать. Далёкий стрекочуший звук разорвал сон. Они тут же выскочили из наружу. Вдалеке, на фоне слегка синеющего, ещё не расцвеченного солнечными лучами неба, еле различимой точкой висел вертолёт.

— Наверное дорогу проверяет, — предположил Шамиль и приказал, — пойдём.

И они неторопливо, поёживаясь от утреннего озноба, направились к своим укрытиям.

Там они снова задремали, чуть согретые первыми солнечными лучами. Но вскоре новый, другой знакомый звук прервал их чуткий сон. Они взглянули на перевал, на северной части озера и увидели, как через него переползают зелёные гусеницы БТРов.

ГНОМ

Всю дорогу Гном молчал. И не то, чтобы не хотелось поговорить, очень даже хотелось, во как накипело..., да с кем говорить. Вчера его в который раз унизили и побили. Король по-пьянке сказал:

— У всех королей были свои шуты-гномы, развлекали. И ты должен — лижи сапоги.

Зря Гном упирался, побили, да всё равно заставили вылизать. Обидно, конечно, но зато перед собой не так стыдно, всё-таки сопротивлялся, а против силы куда попрёшь, против лома — нет приёма. И пожаловаться некому, офицерам на всё насрать, им война эта хуже нашего надоела. Один молодой пожаловался, что ему спать не дают, так так избили, что в госпиталь увезли и с концами. Помер, нет ли, кто знает... . А виноватых не найдёшь, война всё списывает. Одно Гном для себя твёрдо решил: если уж доведут до ручки, то улучит момент и пристрелит, как собак. Хоть офицер будь, хоть контрактник, хоть срочник. Он даже пистолет, снятый с убитого чеченца, в надёжном месте схоронил.

Вобще-то Гнома звали Виктором, но в виду маленького роста кличка эта крепко приклеилась к нему. Гном, так Гном, это ещё можно было терпеть, но другие унижения, какие придумывали деды, он переносил с трудом. Кто посильней — отнимал еду, объясняя тем, что маленькому телу надо меньше пищи, а как снаряжение тащить — тут все оказывались равны. Били, заставляли красть имущество и оружие, которое затем за деньги и наркотики продавали чеченцам. Но самым страшным были расстрелы. Его ставили к стене или к дереву и упражнялись в стрельбе. Естественно по пьяному делу. Особенно доставал Король (Колька Королёв), которому оставалось до дембеля несколько месяцев. Из-за него у Гнома появилось в волосах несколько седых прядей. Отправляясь на зачистку, Гном на всякий случай решил прихватить пистолет.

Группа выехала на двух БТРах и двух «Уралах» вчера утром из базового лагеря в Ведено, где в старой русской крепости времён имама Шамиля стоял их полк, и через знаменитое своими могильниками Харачойское ущелье, через котловину озера Кезеной-Ам направлялась к Кезеною. Это была обычная, плановая зачистка, проверка нескольких отдалённых аулов на присутствие боевиков, обнаружение складов с оружием, схоронов. До ущелья дорога оставалась ровной, потом стремительно стала спускаться вниз. По пути то и дело сворачивали в стороны, рассыпались по склонам, методом тыка искали склады с оружием. Дело в том, что скоро полк должен быть переброшен на время к дагестанской и грузинской границам с целью ликвидации отрядов боевиков, дислоцирующихся в высокогорных селениях. Зачистки проводились с целью уменьшить вероятность нападения и столкновений с боевиками.

В Харачое, где группа зачистки остановилась в обед, было много подозрительных мест. Здесь не раз уже находили тайные склады и имели стычки с боевиками. Офицеры, со слов местных жителей, рассказывали, что здесь был один из самых знаменитых могильников, в котором находили предметы быта и украшения живших до нашей эры. Теперь местный музей стоял разграбленный и разрушенный, как, впрочем, и боевая башня, и большинство склепов. Пока готовился обед, Гном вместе с другими лазил по окрестным склонам, штыком автомата осторожно отодвигал подозрительные камни, в поисках мин тыкал в землю, как учили на занятиях. Солнце жарило спину сквозь потемневшую от пота гимнастёрку, хотелось есть и спать. Но после обеда, после перекура их снова погонят в горы. Ему надоело про это думать, он стал думать о родном Боровске, о матери. Сейчас, небось, сидит на огороде, пропалывает клубнику или овощи... И так ему захотелось своей клубники, моркови, помидор... Может быть, если бы он искал что-то на деревьях, ему захотелось бы вишни или яблок, но перед его глазами мелькали лишь камни, земля, трава и кустарник и поэтому в сознании всплывало лишь то, что росло в земле. Неожиданно штык его ударился во что-то твёрдое и соскользнил в сторону. Гном сразу почувствовал, что это не камень. «Мина!» — подумал он и облился холодным потом. Ближайший боец был метрах в ста. Сначала Гном испугался, хотел позвать старшего, но потом передумал. «На кой черт им ставить здесь мины, что у них их куры не клюют? Сами же у наших покупают. Нет, здесь что-то другое». Осторожно, чтобы не задеть неизвестный предмет, покоящийся под слоем дёрна, он разрыл всё вокруг. Для предмета остался маленький пятачок. Остальную работу Гном проделал руками, и под пальцами появился довольно приличный кусок сосуда. Это оказалась часть верхушки, сделанная явно вручную из серой обожжённой глины, венчик её был сильно отвёрнут, шейка тщательно заглажена и отделялась от тулова выпуклым валиком, на котором виднелись насечки и маленькие поперечные валики. «Старинный, — подумал, Гном, — чего с ним делать? В музей не сдашь, а таскать с собой вроде как ни к чему. И выкинуть жалко. Всё-таки древность». Гном посмотрел вокруг.

— Нашёл что? — донёсся до него голос старшого.

— Не-е, камень, — соврал Гном.

— Давай, давай, хватит х....й заниматься, — прокричал старшой.

— Сам ты х....й занимаешься, — негромко пробормотал Гном.

В Боровске у него был отличный учитель истории — Валерий Павлович. Они ходили в походы по историческим местам, помогали в реставрации Боровско-Пафнутьевского монастыря, где сидели раскольники: протопоп Авакум, боярыня Морозова, княгиня Урусова. А ешё они ездили после 10 класса с какой-то экспедицией на Оку, под Муром раскапывать стоянку первобытного человека. История Гному нравилась. Может это в большой степени зависело от личности учителя, потому что когда Валерий Павлович ушёл заведовать музеем Боровско-Пафнутьевского монастыря, новая историчка быстро отбила охоту читать дополнительную литературу, размышлять. Она требовала отвечать строго по учебнику. Сейчас Гном почувствовал, что он дотронулся до кусочка вечности, подумал, что здесь много тысячелетий живут люди, что войска наводят здесь свой порядок, но пока кроме разрухи ничего сделать не удалось. Он не понимал чеченцев. Неужели они мечтают совладать с Россией, да здесь уже солдат почти столько сколько жителей. Ребята поговаривают, что есть негласная установка извести чеченских мужиков. А то почему никого не наказывают... И чечецев жалко, и своих тоже жалко. Когда привозят трупы с перерезанными горлами, такая ненависть в душе поднимается, а посмотришь как наши над женщинами, детьми и стариками измываются, так и чеченцев начинаешь понимать. Стравили людей, как костёр зажгли, теперь уж не найдёшь ни правых, ни виноватых.

Гном очнулся от воспоминаний и увидел, что его сослуживцы уже поднялись значительно выше по склону, а он всё стоит, опершись на автомат с куском сосуда в руке. Он присел на корточки, аккуратно положил обломок на прежнее место, забросал землей, слегка притоптал её ногой и скорым шагом пошёл вверх.

Обеденная раскладка оказалась вкусней, чем на базе, сухой паёк — есть сухой паёк. Люди шли в неизвестность, и тут даже самый отчаянный гад боялся воровать. Ели все вместе, офицеры и солдаты, потому что ситуация уравнивала всех. В походе любая неудачная шутка могла закончиться для любого трагедией. Гном не первый раз ехал на зачистку. И хотя внутреннее напряжение в походе по сравнению с нахождением на базе уменьшалось и кормили лучше, и впечатления оказывались разнообразней, но Гном без особой радости отправлялся на задания. И дело заключалось даже не в страхе, что убьют или что можно попасть в плен, нет, про это он не думал, ибо не знал такого опыта, ему было страшно встречаться с местными жителями, смотреть им в глаза. Другие напивались, а он не пил, тушевался, и люди чувствовали это и часто обращались к нему с просьбами. Но чем он мог им помочь, если не чувствовал свою силу, если сам побаивался своих отмороженных, пьяных сослуживцев. Ну, сделает вид, что не заметил спрятанную курицу или барана, не ударит лишний раз старика или подростка. Но он понимал, что эти люди, благодарными глазами глядящие на него в эту минуту, всё же считают его разбойником. Ненависть людей друг к другу уже перешла разумные границы, и оставалась единственная возможность противоборствующим сторонам сохранить свои жизни — это отойти подальше друг от друга. Но беда состояла в том, что чеченцам некуда было уходить, и они поставили свободу выше жизни, а россияне, не одержав даже пирровой победы, всё же не хотели уступать поле боя, чтобы не давать множеству других народов, населяющих Россию, повода к разбеганию по своим углам, и потому ещё, что под покрывалом войны вертелся огромный чёрный нал, и потому, что власть боялась смены, боялась и не понимала свой народ. Рядовому Гному эта война не сулила ничего хорошего, и ему хотелось домой, но ведь существовали и другие люди, с иными понятиями и целями, и именно усилиями их воли жернов войны размалывал в прах людские жизни обеих воюющих сторон.

В машинах подняли скамейки, и валетом улеглись в спальниках прямо на деревянном дне кузовов.

— Идите отливать сейчас, если кто ночью разбудит — пристрелю, — предупредил Король и зло посмотрел на Гнома, отчего у того сжалось сердце.

— Ты усёк, Гном? — обратился он уже непосредственно к Гному, устраиваясь поближе к заднему борту, к воздуху, к возможности быстрей спрыгнуть на землю в случае тревоги.

— Усёк, — буркнул Гном, хотя здесь мог бы и не отвечать. Но он не хотел лишний раз обострять отношения, и только сильней сжал торчащую из-за пояса рукоятку пистолета. Офицеры спали на раскладушках в палатке, на скорую руку поставленную внутри четырёхугольника, образованного БТРами и машинами. Выставили боевое охранение. Ночь прошла тихо и спокойно.

Несмотря на усталость, Гном всё никак не мог уснуть, ему не давал покоя этот осколок сосуда.

«Как он оказался на горе? — размышлял Гном, — Несли, разбили? Нет. Положили в могилу к покойнику, а потом могильник разрушился или его разрушили, и снега, и лавины стащили осколок вниз по склону? Сколько ещё в земле добра всякого лежит. Вот почему-то все утверждают, что чеченцы богатые, а в домах хоть шаром покати, как ещё они выживают?! Но, если были богатые, а теперь ничего нет — значит всё ценное попрятали. Перебьют их всех, кто потом будет знать, где что лежит? Вот как я сегодня, найдёт кто-нибудь через сотни лет их захоронения, что будет думать, отчего люди своё добро попрятали? Как инки — исчезли и унесли с собой множество тайн. А ведь у нас земли полно, живи — не хочу. Деревни пустые стоят, поля — травой заросли. Оставили бы чеченцам их горы, да и разошлись бы все по домам».

И он снова вспомнил дом, огород, сад, и с этими приятными мыслями уснул. Утром поднялись ни свет, ни заря, и, похлебав из больших термосов теплого и уже невкусного чая с бутербродами, снова затряслись по каменистой горной дороге, кутаясь в телогрейки и досматривая прерванные сны. Дорога медленно выбиралась из ущелья и зигзагами пересекала небольшую гору, поднимаясь к перевалу Харамля. Сзади, внизу видны были развалины Харачоя, многочисленные ущелья, отходящие от реки Хулхулау. Сквозь дыры в брезенте виднелось несколько больших орлов, кружащих в поисках добычи. Часть перевала ехали в тумане, держа оружие наизготовку. Наконец показалось солнце, а внизу, в котловине засверкала изумрудная гладь озера Казеной-Ам. Дорога была сухая, но машины спускались почти также медленно, как и поднимались на перевал, на довольно приличном расстоянии друг от друга. Несмотря на ряд недостатков, такая тактика имела и неоспоримые преимущества. Во-первых, растянутая колонна менее подвержена возможности окружения, во-вторых, при поворотах, которых тут встречалось великое множество, терялся визуальный контакт, а при растянутости колонны задние порой могли видеть передних на нижних ярусах серпантина, и, в случае взрыва или тревоги, лучше подготовиться к обороне. Ехали без остановок, связь держали по рации. Возле озера остановились, когда солнце уже взошло достаточно высоко и припекало. Выставили охранение, остальные полезли в кристально чистую, холодную воду нагишом, остря по поводу анатомических особенностей друг друга.

— Слышь, Гном, а я и не знал, что у тебя такой длинный хобот, — под дружный хохот остальных опять подначил Король.

— Ну, должно же у меня хоть что-то быть длиннее, чем у тебя. Посмотри на свой, самый настоящий гном и есть, — резко ответил Гном.

— Поговори у меня...

— Да, Король, ловко он тебя обул.

— Маленький, да удаленький.

— Чего, братва, у нас теперь два гнома, что ли?!

К дедам Король прикалываться не стал, но, когда Гном выходил из воды, подставил ему ножку.

Гном растянулся на камнях, рассадив в кровь ноги, руки и лицо. Публика снова рассмеялась, но уже не так свободно и открыто, а как-то сдавленно, кто-то даже вякнул:

— Кончай к пацану прикалываться.

Порванная кожа саднила, удовольствие от купания было испорчено.

Офицеры посовещались. Большого желания обыскивать это пустынное место не у кого не было, но и нельзя было проехать его просто так, чтобы потом не получить нагоняй, поэтому было приняли соломоново решение: пустить солдат в гору налегке, без автоматов, на быструю пробежку, а снизу подстраховывать. Благо пуля-дура имеет убойную силу на 400 метров.

Ненависть к Королю наростала у Гнома с каждым шагом, потому что солёный пот разъедал раны, а одежда тёрла их.

— Убью, убью гада при первой возможности, — обозленно ворчал Гном. — Всё равно он не человек.

Гном помнил хвастливые рассказы Короля о том, как он выводил чеченцев на чистую воду, добывая деньги и украшения, приставив нож к горлу ребёнка, как насиловал с приятелями чеченок на глазах у стоящих под дулами автоматов родителей, как стрелял по бродячим собакам, этим невинным мученикам войны, забредавшим на базу в поисках пищи.

Удалось искупаться ещё раз, поели и вновь расселись по машинам. Расслабились, приятная усталость разлилась по членам, всех вновь заклонило в сон. Дорога огибала озеро с запада, видимость оставалась прекрасная, ехали кучно. В южной части озера дорога начала заползать в гору, скалы ближе подступили к озеру, здесь предстояло резко свернуть в ущелье и снова ехать по серпантину, применяя ту же тактику. Но лишь головной БТР и первый «Урал» успели свернуть за угол, как раздался сильный взрыв. БТР охватило пламенем, танкисты начали выскакивать наружу, и тут же их стали поливать огнём откуда-то сверху. Услышав взрыв, задние тоже остановились, и в это время под замыкающим БТРом раздался второй взрыв, и история повторилась. Автоматные очереди лупили сверху, попадая в вылезающих танкистов и прошивая брезентовые покрытия кузовов «Уралов».

— Полундра, смываемся, — крикнул Король, выпрыгивая первым из кузова, интуитивно метнувшись в ту сторону, откуда не было стрельбы. За ним, опасаясь взрыва бензобака, выпрыгивали остальные. Гном, до этого поглощённый болезнеными ощущениями от ссадин, с испугу и от неожиданности замешкался, но, оставшись в кузове один, вдруг пришёл в себя и одновременно припал глазом к щели в брезенте и выхватил пистолет.

Король бежал вниз по склону, пригибаясь и маневрируя, чуть ли не впереди всех. Гном не знал чеченской истории, и ему неведом был случай с имамом Шамилем, когда Байсангур Беноевский дал возможность уйти в «почетный плен» Шамилю только из-за того, что тот не обернулся, а стрелять в спину — значило посрамить честь воина. В грохоте автоматных очередей сухой щелчок гномовского пистолета не услышал никто. Король неожиданно, как бы споткнувшись, упал ничком на землю и замер. Гном, размахнулся и кинул пистолет как можно дальше вдоль склона. Неожиданно стрельба смолкла. Он осторожно выглянул из кузова, затем спрыгнул на дорогу и побежал вниз. Но увидев, что все остановились и пошли назад, он обернулся и заметил, как вверх, на гребень склона бегом взбираются две маленькие фигурки.

МОЛЧАЛИВЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Харачой считалось крепким селением. С древних времён его жители занимались земледелием, скотоводством, охотой и всевозможными ремёслами. Пахотной земли было не много, приходилось залезать на холмы. Зато для скотоводства места оставалось хоть отбавляй. Пастухов в Хачарое уважали. Вообще, уважение к труду и людям труда у горцев было само собой разумеющимся. В 1937 году у горы Гизгынлам археолог Круглов обнаружил могильник конца II — начала I тысячелетия до нашей эры, в котором оказалось до пятидесяти захоронений. В них нашли много керамических, бронзовых и железных предметов и особенно посуды местного изготовления, что позволило ученым выделить оригинальную археологическую каякентско-харачоевскую культуру, относящуюся к переходной эпохе от поздней бронзы к раннему железу, характерной для древних племён, населявших горную часть Чечни и Дагестана. Харачоевцы гордились своей историей, своей 20 метровой боевой башней, древними наскальными рисунками.

В мирное время к ним приезжало немало экскурсий, часто приходили плановые и самодеятельные туристские группы, что давало харачоевцам и жителям окрестных селений дополнительный доход от торговли местной экзотикой и организацией локальных походов в Город Мёртвых, к наскальным рисункам, на ловлю горной форели в озере Кезеной-Ам. Война с Россией лишила их всего. Часть мужчин увезли в фильтрационные лагеря, кто-то вернулся оттуда инвалидом, кто-то не вернулся совсем, часть ушла к боевикам, часть разбежалась по всему миру. Сейчас в ауле осталась треть жителей, в основном старики, женщины и маленькие дети. Асланбек Магодаев проживал в большом кирпичном, крытом нержавейкой доме. На крепких деревянных воротах была нарисована большая красная звезда и красной же краской коряво по-русски было написано “Здесь живёт Ветеран Войны”. Сам бы он до этого не додумался, кто-то из соседей подсказал. “Может и вправду не так придираться будут”, — согласился Асланбек. Как бы там ни было, но похоже пока надпись, действительно, работала. Конечно, и приходили, и забирали продукты и вещи, но не так нагло, как у других, а немного тушуясь, пряча глаза, как бы извиняясь.” Извини, отец, война, сам воевал, понимаешь...”. Обычно во время зачисток Асланбек быстро надевал висящий тут же костюм с орденскими планками и ... молчал, наблюдая за происходящем из-под приспущенных век. Он и жене приказал молчать. Отвечал кратко, односложно, чтобы не раздражать федералов. Из других домов доносились и шум, и крики, и даже автоматные очереди, а он молчал. Ему исполнилось 80 лет, и он понимал, что слаб уже что-то предпринимать. Почему-то его молчание и отрешённый взгляд действовали на непрошенных посетителей, и они забирали не всё, что попадалось под руку. И тем не менее после нескольких лет войны в доме осталось только самое необходимое: постели, стол, стулья, остатки провизии. Часть еды, документов, денег и драгоценностей Асланбек прятал в горах в схороне, про который знали только родные, да несколько надёжных соседей, на случай если ему и его близким придётся погибнуть. И он знал о нескольких соседских тайниках. Без этого было нельзя. Люди и раньше жили дружно, а теперь война, бедность, общая беда сблизили их ещё больше. После того, как убили на блок-посту племянницу, возвращавшуюся с продуктами из города, Асланбек взял к себе четверых её детей, а старший 14-летний Салман ушёл к моджахедам. Отца их убили ещё раньше, за то, что не хотел отдавать корову — единственную кормилицу семьи.

Большой валун угрюмо лежал в углу магодаевского двора, когда земля сотряслась от грохота проезжающих БТРов. Солнце скрылось за горами, но воздух ещё оставался тёплым. Нагретый за день валун, постепенно остывал, отдавая накопленную энергию земле и воздуху.

Он видел, как Асланбек неохотно нацепил свой пиджак с орденскими планками и вышел к воротам посмотреть, что происходит. В мегофон хриплый голос кричал, что село оцеплено, будут искать бандитов и чтоб все сидели по домам. Это означало, что любопытные, высунувшие нос за ворота, вполне могли схлопотать пулю.

Асланбек знал, что в селе быть никого не должно. Сын племянницы Салман приходил позавчера ночью, скрытно, проведал братьев и сестёр, взял немного продуктов и ночью же ушёл. Сказал, что на задании, чтоб на всякий случай всё лишнее попрятали. А что лишнее-то? Лишнего давно уже нет. Козочку только, что молоко для малышей давала, спрятали в маленькой пристройке за сараем, чтоб не попалась ненароком на глаза. Валун слышал громкие голоса, крики, плач и визг, человеческий и животный, он лежал неподвижно, словно всё происходящее не касалось его. Он уже и сам забыл сколько веков лежит здесь. Он видел разное и привык относиться к происходящему по-философски. Он услышал, как заскрипели предусмотрительно открытые хозяевами ворота, и увидел, как в образовавшуюся щель сначала просунулось дуло автомата, потом появилось лицо бойца, потом и сам боец.

— Заходи, открыто, — сказал сидящий на лавочке Асланбек.

— Чужие есть? — застряв в воротах, осторожно спросил боец.

— Чужих нет.

Боец скрылся, позвал кого-то, и вскоре один за другим во двор зашли пятеро солдат.

— Обыскивать будем, — бросил старший, — всем сидеть, где сидели, старик, с нами пойдёшь.

— Я пойду, пойду, только Вы потише, детей не напугайте.

— Чё? Не понял?

— Дети, говорю, маленькие, не напугайте.

— Слушай, он чего меня учит как жить? — обратился старший к одному из солдат.

Валун сжался от внутреннего напряжения.

— Дед, да ты знаешь, кто я такой? Хотя — это не важно... — старший был под градусом. — Ты кто такой?

— Я — Гвардии лейтенант запаса Магодаев.

— Ветеран что ли?

— Всю Войну Отечественную прошёл, две медали солдатские «Славы» первой и второй степени имею, орден Отечественной войны, орден Красной звезды...

— Ты меня чего на жалость берёшь? Меня на жалость не возьмёшь. Если чего найду незаконное — пеняй на себя.

— Что у меня незаконного, у меня вобще ничего нет!

Старший и ещё один солдат пошли за Асланбеком в дом, а трое остальных стали рыскать по двору.

Валун притаился, смотрел и слушал.

— Смотри, чего бы съеб..ь, — произнес один солдат, не обращая внимания на сидящую на лавке старуху.

— Так жратва-то вся небось в доме..., — ответил другой.

— Прячут всё, — заметил третий, — в прошлый раз на базе одному ток к яйцам подвели, так сразу всё рассказал.

— Бабка, выпить есть? — обратился один к так и оставшийся сидеть на лавочке жене Асланбека.

— Нет, ничего нет, у нас вино не делают, да и зачем нам?! Мы с дедом старые, дети маленькие.

— Чьи дети, ваши с дедом что ль? — засмеялся солдат.

— Почему наши, у них родители были...

— А где ж они сейчас?

— Отсюда не видно...

— В лесу, что ль? — насторожился солдат.

— Я ж говорю отсюда не видно...

— Ты мне, бабка, мозги не пудри, где родители их?

— Где? На том свете! Ваши солдаты их убили.

— Моджахеды, значит?

— Зятя здесь из-за коровы убили, а дочку на блок-посту. Продукты отняли, изнасиловали и убили.

— А наших что не убивают?! — заорал солдат. — Вчера недалеко от вас два бронетранспортёра взорвали и «Урал», 8 человек погибло!! Это что не люди?!

Старший выскочил из дома.

— Что тут у вас?

— Обижается, что зятя её убили...

— Ты убил? Где?

— Да не, раньше. И дочку тоже давно...

— А чего орал-то?

— А чего она — убивают! Наших, что ль не убивают...

— Ищи лучше... — и старший пошёл в дом.

Больше всего солдаты задержались на огороде, но, кроме укропа, еле различимого в темноте, взять было нечего, поскольку лето только набирало силу. Валун уже не мог дождаться, когда чужие покинут двор. Он немного остыл, но напряжение не уходило. Он по праву считал себя хозяином двора, где пролежал много лет и столько всего видел.

Минут через пять Асланбек с солдатами вышел из дома.

— Я же говорил никого и ничего нет, а вы не верили...

— Веры сейчас, дед, никому нет. Вы нам не верите, мы — вам. Ты же не говоришь нам, где ваши продукты прячут...

— Мне что кто-нибудь докладывает..., я дома сижу, за детьми слежу...

— Где ж ты им еду-то берёшь?

— Ты что мне еды предложить хочешь?

— Витёк, — раздался вдруг истошный голос из-за сарая.

Стоявшие во дворе солдаты взяли автоматы на изготовку и окружили сарай.

Валун уже всё понял и приготовился к худшему. Какое-то время за сараем слышалась возня, потом солдаты выволокли оттуда козочку.

— Вы что ж это над животными издеваетесь? Ноги связали, рот пластырем заклеили!

— А я сразу подумал — чего это у них одна доска поперёк прибита, отодрал, а там она лежит...

Асланбек растерянно молчал.

— Придётся конфисковать, как вещественное доказательство издевательства над животными.

Читали Есенина: «И собак, как братьев наших меньших, никогда не бил по головам».

Солдаты подхватили добычу и направились к выходу. Жена Асланбека заголосила, а он встал в воротах.

— Уйди, старик, по хорошему говорю.

— Оставь козу, — сказал Асланбек.

— Сказали же тебе — конфискуем! Уйди, говорю, по-хорошему.

Валун потерял способность видеть и слышать.

— По какому хорошему? ... Ты мою козу берёшь, а говоришь по-хорошему.

Ты её покупал? Ты её растил? Кто тебе дал право чужое брать?! У нас уже что Конституцию отменили?

— Во время Военного положения Конституция не действует.

— Не дам козу!! Без неё дети с голоду умрут!

— А ты хочешь, чтобы наши солдаты с голоду померли, ты что за бандитов? — и старшой наставил на старика автомат.

— Это ты со своих генералов, да министров спрашивай. Я тебя от фашистов защищал, а ты мне автоматом угрожаешь...

— Меня тогда и в помине не было. Уйдёшь?

— Не уйду! Отдай козу!

Отрекошетившая от железных скобок ворот пуля попала в валун и высекла из него искру.

Валун уже ничего не чувствовал, он снова замер на многие годы.

Солдаты молча перешагнули через осевшее на землю тело Асланбека и исчезли в воротах.