Павел Град

Искатели жемчуга

«Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть.
Вот, Диавол будет ввергать из среды вас в темницу,
чтоб искусить вас, и будуте иметь скорбь дней десять.
Будь верен до смерти и дам тебе венец жизни.»
(Откровения Иоанна Богослова. Глава 2.)

— Послушай, — спросил я, — а вот как ты считаешь, есть ли в жизни место подвигу и нужен ли он, подвиг этот?

Пару секунд спустя, когда я понял, что задал глупый, неуместный вопрос, но было поздно. Последовало «наказание»...

— Вспомнил своё комсомольское прошлое, да? — ответствовал Он, не удостоив меня взглядом, отплёвываясь от налипшего на губы табачного мусора. Мне захотелось возразить и сказать что-нибудь умное, но Он опередил:

— Тебя кто надоумил, или... сам придумал? — кивнул в сторону моего вечного спутника фотокофра, из которого заманчиво высверкивали стеклом две бутылочки «Русской».

— Надоумили, — честно ответил я.

— Доброхоты, блядь... — тихо, обыденно молвил Он и замолчал. Надолго.

Наш разговор не клеился. Я желал диалога, но не знал как к нему подобраться. Надо было что-то делать и я стал украдкой разглядывать интерьер Его жилища — бывшего строительного вагончика, поделённого на две половины, по пяти-шести квадратов каждая. Многолетне-многослойная грязь присутствовала здесь всюду. Стены были обиты фанерой, со временем почерневшей и вспученной кое-где пузырями, оклееныx разнокалиберными по теме и формату цветастыми вырезками из журналов всех времён и народов. В основном, народов буржуазных конечно. Пышногрудые «плэйбоевские» прелестницы, порядком загаженные злыми, сибирскими мухами, чередовались более-менее пристойными русскими красавицами, коих мухи впрочем, тоже не пощадили. Особенно удивился я «островку» из семейного фотоархива, как мне показалось. Я придвинулся поближе. Центральное место в этой «композиции» занимал снимок жёлто-коричневого цвета — бравый поручик с тремя «георгиями» на груди, положил руку на плечо хрупкой миловидной женщине, сестре милосердия, сидящей на стуле. А рядом... Высоцкий с Мариной. Интересно...

За окном, в кромешной, колючей тьме, завыла собака.

— А знаешь, какая самая сильная дурь в мире? — неожиданно нарушил тягостное молчание Он.

— В смысле, наркотик?

— Да... наркотик... и ещё какой!

— Ну?

— Радость побед, — просто сказал Он и снова отплёвываясь от табачных крошек, продолжил, — нас так приучили пьянеть от побед, что мы не заметили, как стали алкашами и уже не могли остановиться... Вся страна... Страна алкашей. Пришёл Миша... «меченный»... Всё отняли у людей, победы стали никому не нужны и страна стала подыхать. Подыхать, понимаешь?! Как бездомная, заживо гниющая собака...

На рубеже семидесятых-восьмидесятых годов в самом сердце земли Российской, в Сибири, гигантской кладовой нефти и газа тогда ещё могучего СССР, свершилась революция. Ещё одна. Очередная. На этот раз мирная, энергетическая. Заработала в полную мощь самая крупная на всём Евразийском континенте тепловая электрическая станция, Энская ГРЭС.

Это была очередная победа в череде великих побед советского человека, идущего хозяином по «...необъятной Родине своей». Означенное событие — пуск первого блока мощнейшей ГРЭС, случилось неподалёку от очень известного всей стране города. Города нефтяников и газовиков, города строителей и теперь уже энергетиков. Его даже переименовать хотели в Энергодар, но передумали почему-то. Итак, народ ликовал. Но был здесь на этой земле и другой народ, с содроганием взиравший на новую жизнь и «чудеса» людей пришлых. Народ яростно протестующий, но при этом... безмолвствующий. То были ханты и манси. Их оленьи упряжки угадывались в сизо-голубой мгле ранни зимних сумерек. Постояли, посмотрели и растворились аборигены в тундре. Поехали по стойбищам, по домам, по чумам, да паулам, пить с горя огненную воду, а потом пытаясь найти обидчиков меж собою, исступленно драться, полосуя друг друга острыми ножами-бритвами. Жалкий, тёмный народишко. «Малые народы Севера» их в Москве прозвали. Может и правильно...

С начала века двадцатого, теперь уже прошлого, до самой «великой» пролетарской революции, ханты-манси жили куда как лучше. Победа оголтелой шпаны в 17-м, скоро аукнулась и в здешних краях, хоть и за тысячи вёрст, а аукнулась. Перво-наперво расстреляли купца Тетюцкого, с которым ханты-манси жили в дружбе, мире и согласии. В доме пущенного в расход Тетюцкого организовали коммуну-интернат и насильно согнали туда со стойбищ детей, которых не успели спрятать в тайге доверчивые родители. Чуть позже очередь дошла и до родителей. Прирождённых охотников стали переделывать в скотоводов, потом в рыболовов и так далее. Стали строить посёлки, новую жизнь, насильно загоняя семьи аборигенов в дома. Протестующих, понятное дело, расстреливали неподалёку, в лесочке. Хоронить не хоронили, вечером расстреливают, а наутро и хоронить некого, зверя в тайге на ту пору ох как много было. Обезумевшие люди, кто мог, сбегали от той жизни в глухие места и чаще всего пропадали. Пропадали навсегда.

На какое-то мгновение мне показалось, что я слышу стоны и хрипы умирающего в страшной агонии человека. Там, во тьме, за окном продолжала выть собака.

— Убью, суку! — почти без эмоций, спокойно промолвил Он, в который раз пытаясь прикурить засаленный окурок «Примы», называемой в народе «навозными палочками». Дрожащее пламя спички всё-таки выдало его душевное состояние.

— А собака-то при чём? — зло среагировал я, — или лучше смерть, чем... так, — кивнул головой в страшную, заоконную темень.

— Какая собака? — удивился Он, — про Витька я, сторожа... По пьяни над псом измывается. Я его убью, блядя... Убью и... всё.

— Как это, убью? — не поверил я, — как это?!

— А так... Места у нас глухие, всякое случается... Люди пропадают. Смотришь, был человек, а назавтра... нету. Нету.

— Так ведь искать станут и... найдут и... — я был не уверен в том, что говорю.

— Кого-о?! Пропавшего? Да никто не будет. Тем более падаль такую... Тут знаешь сколько народу кануло? Не знаешь? Ну и не надо знать... Крепше спать будешь. Иска-а-ть... — передразнил он меня и отвернулся.

Кто-то кому-то, в Москве опять же, в Кремле не иначе, шепнул насчёт особой уникальности вновь возведённого объекта. Значимости для государства рабочих и крестьян и о том, что недремлющий враг — империалисты обязательно захотят в случае чего разбомбить объект атомными бомбами. Что нужно делать? Нужно срочно придать объекту соотвествующий статус. Так завертелось ещё одно дело, обещавшее очередную победу.

Было принято решение дислоцировать в районах, прилегающих к объекту, зенитно-ракетный комплекс войск ПВО со всеми вытекающими последствиями. В пожарном порядке началось новое грандиозное строительство. Строительство коммуникаций. Тянулись дороги-бетонки, рылись огромные котлованы, в которые низвергались десятки тысяч кубометров бетона, гигантские сваебои, терзая несчастную землю, превращали округу в лес из железобетонных надолбов. В дорожностроительных и просто строительных частях и батальонах Советской армии по сути наполовину укомплектованных дисбатовцами, объявлялись социалистические соревнования и каждый день назывались имена победителей. Каждый день с рапортами о выполнении и перевыполнении летели депеши в Москву. И тут, в самом разгаре героической стройки, сопутствующих реляций и гимнов случилась... перестройка. Год 1985. Апрель. Прямо, как в известной песенке: «...в юном месяце апреле, в старом парке тает снег...»

Главным следствием той «перестройки» на внешнеполитическом поприще, как известно, стал уход в прошлое эпохи «холодной войны» и естественно, «всеобщее потепление». А на внутриполитеческо — следствием этого и много чего другого стал в том числе и для нашей героической стройки «медный таз»! Именно им всё и накрылось. Многим уважаемым людям, руководителям стройки и их вожатым-партийцам сильно не повезло. Очень многим пришлось выкинуть свои лучшие пиджаки, ибо те были безнадёжно испорчены старательно, на совесть, провёрнутыми в них дырками для будущих звёзд и орденов...

...На северо-восток от города Энск, среди лесов и болот пролегает автотрасса. Дорога отличного качества. По ней можно мчаться с приличной скоростью. Едешь и думаешь, всё-таки и у нас умеют строить, если захотят. Однако «мчаться» получается километров пятнадцать не больше, своеобразный автобан переходит в развороченный летом «зимник» и вскоре обрывается вовсе — впереди непроходимая топь.

Пятнадцать километров автобана одна из частичек той самой героическо-стратегической стройки, бесславно закончившейся Перестройкой, адского труда тысяч солдат Советской армии и советских ЗеКа, «приехавших на стройки Сибири по комсомольским путёвкам».

А дороге позднее нашли применение. Теперь по ней с отупляющей монотонностью жуткого конвейера снуют грузовики-мусоровозы. Их путь лежит на городскую свалку — колоссальное, чадящее смрадом и вечной вонью, рукотворное плато. Дорога стратегического назначения, теперь уже в прошлом, вдёт к свалке мусора, отходов человеческих, объекту стратегическому в нынешнее время.

Мы подъехали к воротам городской свалки рано утром, в пять часов с минутами, надеясь успеть осмотреться и может быть, если повезёт, кое-что отснять, записать звук — окружающие шумы, одним словом атмосферу. В надежде успеть многое сделать до того, как «потечёт» нескончаемый поток мусоровозов.

Нас трое — я, оператор Игорь и наш водитель Генка, которого мы прозвали Эрос, потому что он очень похож на певца Эроса Рамазотти, только ростом поменьше, а так — копия. Прозвали конечно хоть и по доброму, как говорится, но всё равно «за глаза», больно обидчив Генка наш.

За воротами территории свалки, из вполне сносного на вид строения — домика сторожа, выплыла фигура оного. Завидев нас, фигура сделала пару вялых движений в направлении ворот и замерла в ожидании ответных действий.

— Здравствуйте! — решительно и по-свойски начал я первым, вдогонку протягивая руку — жест доброй воли и представился, — Павел.

Сторож, мужичок лет пятидесятипяти-шестидесяти на вид с сильно помятым лицом разлепил сморщенные, серые губы и изрёк.

— Н-но... — шевельнул он рукой. Правой.

Я догадался что это означает. Это означало — я могу пожать эту руку, он разрешает. Нас предупреждали, что здесь обитает особый народ, начиная со сторожа до самого директора. Увидели мы и его позднее, правда руки он нам не подавал.

— Как звать-величать вас, — стараясь улыбаться как можно шире, продолжил я.

— Это... зачем тебе? — слегка заинтересованно спросил сторож.

— Ну-у, так... есть тема для разговора, — я изобразил на пальцах «композицию» известную и милую сердцу любителей выпить. Сторож в миг сделался бодрым и назвался:

— Витёк. Витьком кличут...

Один умный человек из местных аборигенов, теперь уже в прошлом, дал мне пару важных советов перед нашей «экспедицией» на свалку и теперь пригодилось всё, что мы захватили согласно тем советам конкретно для Витька в качестве пароля. Три бутылочки одеколона «Тройной», три «Красная гвоздика».

— От комаров помогает, — деловито заметил Витёк и помедлив добавил, — изнутри. Мы посмеялись. Витёк стал похмеляться, и обсуждать, попутно, наш интерес. Интерес заключался в свободном (по непреклонному требованию Витька в строго обозначенные им часы) перемещении по территории свалки.

И не только свободном перемещении, но и любых видов съёмок.

— Даже подводных — сострил, развеселившийся после хорошей порции «тройняшки» Витёк...

...И вот, преодолевая приступы дурноты, отягощённые начинающейся жарой, мы бредём среди зловонных куч приглядываясь с чего бы начать.

— Игорь, — спрашиваю оператора, — ты обратил на что-нибудь внимание?

— Да, — отвечает он, — на мух. Они здесь здоровые, жирные и кажется, что они слетелись сюда со всего белого Света.

— Вот с них то мы и начнём, — я останавливаюсь и снимаю с плеча штатив.

Через полчаса нашей работы на свалку "потянулись" первые мусоровозы и тут же мы увидели людей. Они появились ниоткуда, словно выросли из под земли, то есть мусора. По одному, по двое, где-то и поболее, они спешили к новым кучам, только что сваленным и начинали деловито копошиться в них, разгребая. То были люди. Люди!

Пару минут спустя некоторые уже волокут набитые непонятно чем грязные мешки, какие-то допотопные сумки и саквояжи, уступая места товарищам с пустыми руками и тарой. Мы разворачиваемся. Медленно! Игорь понимает с полуслова и в момент камера оказывается у него на плече — будем снимать с рук. А мусоровозы уже не просто сменяли друг друга, а разъезжались по площадке по несколько штук сразу, натужно ревя движками и перекрывая кошмарный гул миллиардов навозных мух. Прибавилось мусоровозов, прибавилось и людей.

— Чего фотографируем, мужики? — хриплый, хорошо хоть не злобный голос позади, вернул нас в чувство реальности. Человек стоял, опираясь на палку — посох больше напоминавший дубину, нежели незаменимый атрибут путника-странника. Пока мы соображали с ответом, он терпеливо, не назойливо ждал. По виду это был «бомж-из-бомжей», бросались в глаза несоразмерные с погнутым жизнью туловищем, руки — эдакие гигантские клешни, увенчанные узловатыми, пепельно — коричневыми, будто иссохшими корнями диковинного дерева, пальцами.

— Так чего, а? Ребят, — совсем мирно напомнил человек о себе. Игорь «нашёлся» первым.

— Мы не фотографируем, мы снимаем... Мы... договорились, — кивнул он головой в сторону далёкой сейчас, едва различимой в трепещущем мареве зноя, сторожки, — с Витьком договорились.

Человек ничего не ответил. Он продолжал изучать нас, смотрел просто и думал. О чём? Хотелось бы знать... Так мы стояли минуту — две.

— Слон не знает, — наконец сказал человек, — пошли... Он повернулся и побрёл, легко переставляя по утрамбованному мусору свой посох. Мы ничего не поняли, кроме того, что должны следовать за этим странным человеком.

Шли долго. Давно кончилось плато свалки и мы с трудом продирались сквозь почти непроходимую чащу, но самое неприятное ожидало нас впереди. Чав-кающие, ненасытные зева болотин с неохотой отпуская наши ноги из своего чёрного плена, жалобно — тяжко вздыхали при этом.

— Слышь, мужик?! — как можно твёрже крикнул я в спину проводнику, маячившему впереди, метрах в пяти-шести, — что за фокусы-то, а?! Дальше не пойдём.

Человек обернулся.

— Меня вообще Николаем кличут. А дальше и не надо... идти. Пришли уже.

Сейчас он захохочет страшно по-бесовски и нас будут... убивать, стучало в моей голове.

Глупой голове, потому что ничего подобного не произошло, вместо этого мы увидели за кустами белые, нет не приведения, белые простыни, наволочки, ещё какое-то бельё, развешенное по натянутым, почти невидимым, капроновым нитям. Чисто стиранное, оно лениво колыхалось, отзываясь на столь же ленивые прикосновения ветерка. Почти сразу же мы разглядели и какие-то строения, слева и справа, некоторые совсем близко, иные едва различались в перспективе непроходимой, как казалось прежде, чаще. Мы ничего не понимали, стояли, хлопали глазами.

— Ну,что же вы, идёмте, господа, — позвал нас проводник.

— Ну, и как же вы решились идти? — смеясь, говорил гостеприимный Николай, подливая в наши кружки чифирчику спустя полчаса наверное, в своей весьма уютной "хижине", как он сам любовно отозвался о своём жилище. Мы молча пили чай. С каждым глоточком это «сумасшедшее топливо» укрепляло во мне веру в безграничные возможности моего организма, наливавшегося безудержной силой какого-нибудь «Боинга», всех его двигателей сразу, одновременно, и мне захотелось спасти весь Мир, всё Человечество от всех гадостей и напастей, существующих на Земле. Я опустил кружку на фанерный ящик, служивший сейчас чайным столиком и склонил голову, за моей спиной росли огромные, белоснежные крылья...

— Митрич, — звал Николая по отчеству Игорь, — так что же это за чаёк у тебя, какой-то хитрый? Дал бы рецептик, а?

— Хороший чифир, ребята, хороший. Я туда, знаете ли, соломки подсыпаю, по чуть-чуть, вот и весь рецепт.

— К-к-какой это с-соломки? — спросил я с высоты утёса, расправляя крылья для полёта. И удивился, не узнав собственного голоса.

— Известно какой, маковой, — ответил Николай, — да ничего-ничего, я самую малость чтобы усталость снять, бодрости добавить... Я меру знаю.

— А-а-а... — протянул я, непонятно что имея в виду.

Вот он, тот самый город. Он перед вами. Город, которого нет ни на одной кар-те, даже самой подробной, самой крупномасштабной. Нет потому, что... не существует. Но ведь он есть и вы видите его. Может быть вы сомневаетесь что это город? Не сомневайтесь. Это город. Город «Зеро» — так называют его жители, его граждане. Граждане Свободного Города. Свободные Граждане. Двадцать восемь Граждан всего. Те самые люди, люди со свалки. Так кто же эти люди? Это — Мусор. Человеческий мусор. Их называют отбросами общества, цивилизованного общества. О них никто не хочет знать, не хочет думать они мешают словно зубная боль, которую можно терпеть, но которая неотступно преследует, напоминает о себе. Среди жителей «города» мы повстречали разных людей. Например, бывшего партфункционера, волею Судьбы променявшего прежнюю, сладкую жизнь, на статус человека икс.

Мы познакомились с полковником Советской Армии, бывшим старшим интендантом при штабе одной славной дивизии и воровавшим по указке генералов московских немеряно по его же словам, а когда земля загорелась под ногами, то в трибунале приговор зачтён был только ему одному.

Нашёл приют здесь и бывший, теперь уже бывший, машинист — железно-дорожник, некогда прославляемый на всю Сибирь Восточную и Западную тоже.

Орден Ленина с дыркой посредине, как раз на месте головы Вождя, носит на груди, подвешенным на бечёвке, причём в перевёрнутом состоянии. Тяжелейших испытаний выпавших на долю того машиниста, хватило бы на десятерых с лихвой. Случалось здесь скрывались от Правосудия и откровенные отморозки, заслуживающие Кары настоящей, немедленной, потому как... душегубами были. Но такие не задерживались, исчезали куда-то.

Здесь живёт простая, русская женщина Зина, которая просто жалеет людей. Милосердие, вот то, что движет этой женщиной. ЛЮБОВЬ! Здесь живёт много людей. Но увидеть их вам не дано. Не дано по понятным причинам. Бывает так, когда всё население собирается вместе — на «сходы» и решают сложные вопросы, путём открытого голосования. Здесь нельзя ни-чего утаить или скрыть, тайное обязательно станет явным и тогда ты пропал. Пропал. В «городе» есть Власть. Эта власть — один человек. Человек, авторитет которого велик и непререкаем. Он уважаем. Уважаем по настоящему.

— Значит он вас на понт взял? — от души гогоча, спрашивал нас Слон, подливая себе чайку Митричева, хрустел рафинадом, дул в алюминиевую кружку и откровенно веселился. Я смотрел на него и думал — почему же Слоном то его прозвали, не похож вроде...

— Ну, ты, Митрич страху на парней нагнал,блин, хах-ха-ха-х-х, в Сусанина-а-поиг-г-рал... Ну дал! Хох-х-хох-хох-х-х... Он, ребята, вас спецом повёл по говну, проверить захотел, на вшивость, тут ведь нормально пройти можно, по суху. Ну, вы не обижайтесь, ладушки? Ну вот и отлично...

Слон появился спустя пару часов после нашего прибытия в «город», наших посиделок в «хижине дяди Коли», Митричевом то-бишь жилище и непосредственно самой экскурсии по «городу».

— Ну, что там с дядь Петей? — спросил Николай, перестав улыбаться.

— Да как сказать, — Слон отставил кружку в сторону и вынул смятую пачку «Примы», — недельку-полторы покантуется на койке больничной, да и вернётся огурчиком, — он закурил, окутав себя голубыми клубами едкого дыма и уже глядя на нас, продолжил, — пришёл я в поликлинику, говорю заведующему, что есть человек и ему нужна помощь, то есть человек нуждается в помощи срочной, а он, заведующий, морда носатая, знает ведь меня отлично, кто я и что я, но говорит, о каком-таком человеке речь, дескать и смотрит мне в глаза. Смотрит в глаза, а «видит» содержимое моего кармана. Ждёт. Достаю кредитные билеты, обеспеченные всем достоянием Американских Соединённых Штатов, отщипываю «полтинник», носатый хочет больше, но это его проблемы, я то цену ему знаю. Ну, вот значит, протягиваю ему ассигнацию и говорю, вот карточка больного... Небольшая манипуляция рук, Акопян бы от зависти лопнул и «карточка» растворяется в руках морды, дававшей когда-то клятву Гиппократа.

— Лекарства и процедуры, спешит добавить зав, за отдельную э-э-э... Знаем, само собой, говорю... — Слон пару раз затянулся, покашлял.

— Но поликлиникой не обошлось, госпитализация потребовалась, и ещё «сотенка» ушла носатому. Вот и вся история.

Помолчали.

— Пойдёмте-ка на воздух, юноши, — сказал, вставая Слон, — а то Митрич ведь не курящий у нас.

Мы вышли в объятия леса. Постояли, наслаждаясь плотным, осязаемым, чистым воздухом, разноголосьем щебечущих птах окрест, мягким теплом и светом, ниспадающим из бездонной, опрокинутой над нами чаши бледно-лилового неба и вспомнили про время. Вспомнили с Игорем одновременно.

— У нас там водитель... остался.

— Знаете, что, — сказал Слон, — вы оставайтесь у нас, до завтра. А я попрошу кого-нибудь из ребят сходить, предупредить вашего паренька. Завтра за вами и приедет.

— Да, остались бы, мужики, — предложил и стоящий рядом Николай.

Мы решили остаться. Уже поздним вечером мы знакомились с обитателями этого странного города — поселения, много говорили, обсуждали, спорили, но ничего не снимали.

Понимали, что достань камеру, мы бы потеряли доверие к себе, мы вскрыли бы свою профессионально-нахальную репортёрскую сущность, а вот как раз этого нам не хотелось. Не сговариваясь, вели себя так,как должны были вести в представлении людей окружавших нас. И я знаю, что это происходило естественно, не было никакой игры "на публику", никаких ухищрений. Мы были тогда такими, какими нам хотелось бы быть всегда. Честными, благородными, справедливыми, мудрыми, сильными...

Пока Слон ходил до Зины... по делам, Николай рассказал нам историю Слона и свою тоже.

— Я здесь с 81-го. А до того была армия. Мне службы оставалось до осени 80-го всего-ничего, "дед" Советской Армии, сержант, отличник боевой и даже политической подготовки и вдруг... пук. Как гром среди неба ясного. Весть о смерти Владимира Высоцкого застала меня и дружка моего Серёжку в самоволке, на какой-то хазе с какими-то шмарами, пьфу, — Николай смачно плюнул в сторону, — и человека для меня дороже в целом, огромном мире, чем Владимир Семёнович, не было. Я ведь один, ни отца, ни матери, никого. Матёрый детдомовец, что называется. И вот, значит, лежу на этой хазе, краля бухая рядом вошкается, мне скучно и я слушаю, пытаюсь по крайней мере слушать "Голос Америки"... Помните наверное как "их" можно было слушать? Ну вот. И вдруг, как специально, чисто без помех: "Сегодня в Москве скончался..." — у Николая перехватило дыхание и он снова замолчал. Мы слушали.

— Встал я тогда тихо, протрезвел сразу, будто не пил вовсе. Застёгиваюсь на все пуговицы, гимнастёрочку оправил,ремешок затянул и пошёл. Краля за меня хватается, чё ты, чё ты Колюня? Куда?

Лежи, говорю, Гала, не суетись, хочу сюрприз тебе сделать. Жди я скоро... Серёга за мной, из другой комнаты, молча. Ты, говорю, куда? С тобой, отвечает. Я… в Москву, — говорю Серёге, — к Высоцкому. Я с тобой, — отвечает друг. В общем,не помню как,но добрались мы с под Ижевска до Москвы, а там... "мусоров" видимо — невидимо, со всего СэСэЭра, всей страны нагнали, Олимпийские же Игры.

Патрули на патрулях, вот и повязали нас быстренько. Я когда осознал, что не попаду к… нему, не смогу сказать прости и... прощай, то будто вулкан во мне взорвался,бил и крушил всё подряд, "успокоился" только когда подстрелили... — Николай задрал рубаху и показал два шрама на груди. Подлечили и под трибунал — два года дисбата р-раз, — Николай ворохнул прутиком головёшки в костерке и продолжил, — ну и отбывание «справедливого» срока под Воткинском, на химполигонах, но там пару месяцев всего и потом отправили сюда, котлованы рыть. Повезло...

Хотя из меня работник был тот ещё, 53 кило живого веса при росте метр семьдесят шесть, руки-ноги трусятся, рана как следует не заживает, гниёт, да ещё какого-то газа на химполигоне глотанул при испытании противогазов новой системы, вот можете себе представить как я выглядел. Попал я тогда в бригаду на участок, где прорабом Гриша, Григорий Петрович работал... Слон, это прозвище он с того времени и носит. Благодаря ему я жив остался, прикипел всей душой к нему... Но не только я, многие ему жизнью обязаны...

— Послушай, Николай, извини, а... ты какого года рождения? — спросил я.

— С пятьдесят седьмого я... Что, выгляжу на шестьдесят? Есть такое дело... Но не плоть главное. Душа — вот что главное… Вот сторож на свалке, Витёк, ведь тоже со мной, одним этапом прибыл, лет мы с ним одинаковых, но то, что тоже стариком выглядит он, ерунда, у него душа чёрная, вот что главное...

— Слушай, Митрич, а ты был знаком с ним, с Высоцким, Владимиром? — спросил тихо Игорь, — видел, общался?

— Не-е-е…что ты! Только по фотографиям… да песням. Но я знал его... Знал поболе других может... Знал!

Я душу его видел, чувствовал как... свою вот. А душа у него была... в крови вся. Помните это? «Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души»... Ну... вы это... хорош вам меня пытать, разоткровенничался что— то... Мы сменили тему.

Григорий,Гриша, Слон, говорил Николай потому, что "он большой, добрый, справедливый, мудрый..." Яне знаю присущи ли эти качества слону, животному, но я поверил Николаю.

— Мы, все, здесь потому, что есть он... Мы живы потому, что есть он. Мы работаем, да-да, работаем, а не просто роемся в вонючих кучах, в которых на поверку оказывается много ценного, которое переводится Слоном в деньги и лежит в общей городской кассе. Кассе взаимопомощи.

Кто-то заболел, как дядь Петя, например, а такое может случится с каждым, кого-то взяли на Большой Земле во время облавы, то есть проверки паспортного режима, прописки и человека нужно выкупать у милиции, кто-то умер, случается и такое, государство похоронить похоронит, но как собаку. А мы не собаки!

— Ну что, мужики, запарил вас Коля разговорами, — услышали мы из темноты голос Слона, а через пару секунд увидели и самого. Подошёл, сел рядом, ноги калачиком, закурил.

— Коля за три года собрал на свалке несколько сот книг, причём были уникальные, старинные такие, не помню как называются, Колян, как?

Слон пощёлкал пальцами, — Фолианты? Не-е... эти, как их? Во-о-о! Раритеты!

— А почему были? — спросил Игорь.

— А мы их в детский дом, отвезли потом. Но самое интересное это то, что Коля успел всё прочитать.

— Ну ладно, скажешь тоже, — встрепенулся Николай, — около сотни может, не боле.

Слон бросил окурок в тлеющие головёшки.

— Так что с ним интересно и долго можно разговаривать. Рассказывать мастер, слушаешь, обо всём забываешь. Я ему говорю, ты в этой жизни учителем должен был быть, учителем, с большой буквы. Отмахивается. Ну ладно говорю, не в этой так в следующей точно! Он "Евгения Онегина" наизусть, не запнётся, изобразит. Стихов знает, сколько муравьёв в том муравейнике...

— Да что ты, Гриша, всё обо мне, — встрял Николай, — будто невесту сватаешь, зачем это... Вот о себе бы рассказал рабятам.

— А и рассказывать нечего, ничего интересного.

— А почему вы решили вот так... — я замялся в поисках подходящего случаю слова, — вот так свою жизнь... устроить?

— Я двадцать пять лет пахал за идеалы коммунизма, Паша. Всё строил, строил и строил. Строил и верил. Верил вот так! — Григорий показал огромный кулак. — Но в один прекрасный день прозрел и понял, что мы все дерьмо. Хуже последних насекомых, потому как у тех инстинкты и только, им простительно, а у человека душа и нет ему прощения за то, что он творит. А главное — позволяет подобному себе измываться над собою, гробить себя, детей своих, во имя каких-то идей, вонючих химер... И я сказал себе, хватит! Вам интересно почему я здесь, Коля, Максимыч, Зина, дядь Петя, другие ещё, кроме тех, которые появляются и… надолго не задерживаются, почему обрекли себя на жизнь такую, бомжовскую, скотскую, в вашем понимании? Интересует вас это?! Объяснить это очень трудно, но... попробую.

Мы здесь потому, что мы вне системы, мы сами по себе, мы кормим себя и помогаем чистому в меру наших сил и возможностей, мы свободные люди. Свободные Люди. Многим это не нравится, особенно рабам системы нынешней, которая пострашнее коммунистической, тварям сидящим в высоких кабинетах, но мы пока живы. И жить будем! Будем!

Мы долго молчали, слушая треск сучьев, снедаемых оранжевым пламенем костерка, думая, каждый о своём.

— А что же такого ценного можно найти там, — неопределённо махнул я рукой, — там же... мусор?

— Это ты зря, — Николай поднялся и направился к своему дому. Спустя ми-нуту над лесом "поплыла" мелодия и... «в сияньи ночи лунной её я увидал и яркий, многострунный, чудный голос прозвучал...» запел Сергей Лемешев. Это была она, ария Надира из оперы Бизе "Искали жемчуга". Божественный Лемешев пел: «...звёзды в небе мерцали над задремавшею землёй...»

Только сейчас я понял, что сумерки стали ночью. Лес стоял притихший. Где-то глубоко внутри, под сердцем, щемило и вибрировало, душа ворочалась и... плакала. В унисон плывущей меж хижин мелодии: «...навек прощай мечта. Прощай грёза любви».

...Собака больше не выла. Но теперь за окном стонал ветер, искал и не находил укрытия.

— А-а... Николай-то? Что с ним? — спросил я, — и с... городом?

— Города нашего больше нет, Паша, — вздохнул Он, — а с Колей тут история такая… Взяли его как-то и ещё нашего одного на рынке, ну то да сё, проверка паспортного режима, повезли несколько человек в ГОМ, для выяснения так сказать личности. А там уж все знали «наших» как облупленных, чего там выяснять-то. А Слона на тот момент не было в «городе», в Саратов он, к дочке ездил. Деньги надо ментам, а деньги в Кассе, то есть здесь, в «городе», а где конкретно, Николай знал, потому как Слон его за старшого оставлял. Николай знал, но он был в кутузке. Тут так заведено, если и знаешь что, но не твоего ума дело, молчи, сиди тихо. Был тут у нас один, Миха Зубарик кличка. Слон что-нибудь скажет, а Зубарику так да не так, всё воротит его... Подлюга конкретная. Всё часа своего ждал и дождался. Он в тот день с Вить-ком какую-то муть бухал, а тут как раз и позвонили из ментовки. В общем никто потом толком ничего и вспомнить не смог и сказать, а только нашли Зину на следующий день растерзанную, а Зубарика след простыл. Касса то у Зинки была, Зубарик как-то пронюхал и... В общем тут такое началось! Менты, следствия, уголовка. Николая отпустили, он сразу из «города» ушёл, сказал, что Зубарика искать чтобы... казнить. Слон вернулся, плакал, а спустя неделю попросил у всех на сходе прощения и тоже... ушёл. Навсегда.

А после этого — специальное постановление даже мэрское вышло по борьбе с нами, как мы были опасным социальным элементом, рассадником заразы в прямом и переносном смыслах... ОМОН приехал с "калашами", с собаками... И всё кончилось.

— Ну, а... Николай? — снова спросил я.

— Не знаю, вот память от него, — кивнул он головой на стенку, где висела фотография Владимира Высоцкого с Мариной Влади, — и ещё это...

Он отошёл в угол, порылся там и вернувшись, протянул мне старенькую, виниловую пластинку, в истрёпанном конверте. Это была ария Надира из оперы "Искатели жемчуга".

— А ты, Максимыч, ты то как?

— Я? А что я. Я пью... — Максимыч помолчал. — Пью пока... Вот Витька убью, тоже уйду. С Джеком. Навсегда.

Он вздохнул глубоко и вновь замолчал. Надолго. На засаленной бечёвке покачивался орден Вождя Мирового Пролетариата с… дыркой вместо головы.

© Павел ГРАД. Сибирь. Век 20-й.