Алиса Ханцис

Ветки и линии

Что вы сказали, молодой человек? Да, Хантингдейл — с этой платформы. Вам нужен поезд до Пэкинхем. Он будет через 20 минут, так что можете пока тут присесть. Не беспокойтесь, я покажу ваш поезд, вы его не пропустите.

Да, вы правы, поезда здесь ходят не так часто, как в обычном метро. Тут, в Австралии, и слово это не используют, хотя я к этим поездам отношусь так же, как к их подземным собратьям в других странах. А я их много повидал. Можно было бы сказать, что я с ними провел всю жизнь, но это не совсем правда.

Там, где я родился, метро не было. Это был маленький шахтерский городок в графстве Йоркшир, в Англии. Мой отец работал на шахте, и мне это казалось каким-то волшебством. У меня была любимая книжка, про подземных гномов, которые прячут в пещерах сокровища. С тех пор, как мама прочитала мне ее, в моей душе поселилось ощущение тайны, которая лежит где-то глубоко под нашими ногами. Невидимая жизнь под толщей земной тверди — вот что разбудило мое воображение. Помню, как я пытался копать землю в саду, но как ни старался, ничего, кроме червяков, не находил.

Когда мне было пять лет, мы с родителями поехали в Лондон, и там я впервые попал в метро. Вначале мы долго-долго спускались по лестницам и эскалаторам, а затем я увидел подземелье. Оно было непохоже на шахту, про которую рассказывал отец. Здесь было светло, а стены облицованы плиткой. Не было ни гномов, ни сокровищ, только бесконечно сновали туда-сюда люди и ездили вагончики. Я чувствовал себя обманутым.

Но потом мне понравилось кататься на метро, а еще позже, когда я окончательно перестал верить в гномов, подземные поезда заняли их место в моем воображении. Чудо не умерло. Теперь, во время поездок к лондонским родственникам, мне доставляло необыкновенное удовольствие идти по городу и чувствовать биение его пульса; знать, что глубоко под асфальтом лежит особый мир, не видимый с поверхности. А еще меня пленяла идея спуститься под землю в одной части города и выйти в другой. В этом было какое-то волшебство.

Даже схема подземки восхищала меня. В чудовищном переплетении разноцветных линий была ясность и гармония. Я мог сидеть целый час и водить пальцем по карте, повторяя удивительные названия: «Семь сестер», «Слон и замок», «Королевский дуб». Я нашел свою собственную сказку — на всю жизеь.

После школы я, конечно, приехал учиться в Лондон. Первые несколько месяцев я только и делал, что покорял его подземные просторы. Вначале я старался придумывать поводы, чтобы забраться подальше от первой зоны, которую я облазил в первые же недели. Например, посещение какого-нибудь парка. Но потом прогулки стали самодостаточными. Ехать по неизведанному маршруту, слушать незнакомые названия станций — это было упоение первопроходца. Иногда со мной ездила Джейн, моя одногруппница по колледжу, но чаще я путешествовал один, так мне нравилось больше.

Мое непонятное для окружающих хобби обходилось мне недешево, но любая страсть требует вложений, даже коллекционирование пивных пробок. И я был готов платить за свое удовольствие.

Любимой станцией в Лондоне у меня была Майда Вейл. Странное волнение охватывало меня, когда я приближался к ней, минуя Паддингтон и Уорвик-авеню. А при виде ее трогательно старомодных мозаик в кассовом зале становилось легко и спокойно на душе. Я выходил на улицу и отправлялся гулять без цели, чтобы только вернуться потом к элегантному темно-вишневому павильону. Не знаю, что тянуло меня туда. Джейн, которая, по странному совпадению, жила в доме напротив станции, как-то сказала, что ей тоже нравится район Майда Вейл, потому что рядом находится звукозаписывающая студия, где работали «Битлз». Мне же не было до этого дела, я уже давно не нуждался в дополнительных источниках удовольствия от прогулок на метро, да и музыку я почти не слушал.

До определенного момента моя страсть к метро ограничивалась лондонской подземкой. Но растущий аппетит к изучению этого чарующего мира погнал меня дальше, и на летние каникулы я поехал в Глазго. Эта авантюра захватила меня целиком, несмотря на обиды родственников, считавших, что я должен больше времени проводить с ними. Я впервые ехал так далеко — познавать частичку подземной жизни гористой Шотландии. При мысли об этом в душе всколыхнулись детские воспоминания о гномах и их золоте. И вот, наконец, я оказался под Глазго и пустился в бесконечный карусельный путь, ведь единственная линия метро в этом городе — кольцевая. Можно было бы предположить, что после дьявольского переплетения десятка с лишним лондонских веток такой аскетизм разочарует меня, но этого не случилось. Я чувствовал себя так, будто отыскал одно из гномьих сокровищ — магическое кольцо из темного золота. В этом метро была какая-то тайна, а в его цикличности — своя философия. Из-за оранжевого цвета символики и вагонов ее называли «Заводным апельсином». Позже я узнал от Джейн (она навязалась мне в попутчики, сказав, что хочет навестить родных в Глазго), что это название одной из ее любимых книг. Потом она даже подарила мне эту книгу на Рождество, и я прочел ее, когда торчал в аэропорту из-за отмены рейса, но она мне не понравилась.

Да, аэропорты вскоре стали неотъемлемой частью моей жизни. Метро в Ньюкасле появилось только в восьмидесятом году, а в то время за новыми впечатлениями мне пришлось ехать на континент. Париж встретил меня клошарами, ночующими на станциях, бродячими музыкантами в вагонах и витиеватым декором в стиле модерн. Мне пришлись по душе и подземная, и наземная жизнь города. Весенний воздух опьянил меня, взору вдруг открылись стройные девушки в соблазнительных платьях, и мне невольно вспомнилась Джейн, которая, в общем-то, была очень даже ничего, даже на фоне этих прелестниц. Я так расчувствовался, что послал ей открытку с Эйфелевой башней — не знаю зачем, просто вышел со станции Ришар-Ленуар и забежал на почту. Потом я, конечно, пожалел об этом порыве, но было поздно.

К моменту окончания колледжа я побывал в пятнадцати городах Европы с подземной жизнью разной насыщенности. По небольшим странам было удобно передвигаться автостопом, успевая осмотреть несколько городов за одни каникулы. Мне постоянно не хватало средств, от родителей я ничего не ждал, поскольку разругался с ними, и Джейн меня здорово выручала. Она часто одалживала мне денег, а потом даже взялась подкармливать и в конце концов переехала ко мне жить. Я был не против.

К тому времени я уже собирал билеты всех метрополитенов, где бывал, и хранил их в специальном альбоме. На стену я повесил карту мира и отмечал на ней свои маршруты. Меня пустила в свои фантастические недра Москва с ее подземными мраморными дворцами, от которых захватывало дух. Я получил наглядный урок политической географии, сравнив метро Восточного и Западного Берлина, и посетил «самую длинную картинную галерею в мире» — прорубленные в скалах и расписанные художниками станции Стокгольма. Я был молод, одержим страстью и чувствовал, что моя жизнь наполнена особым смыслом. Знакомые к этому моменту переженились и утонули в бытовой рутине, а я был свободен. Заключение брака спустя пару лет не сковало меня: это была простая формальность — почему бы и нет, раз все равно живем вместе.

Вы чем-то обеспокоены? Ах да, поезд... Ничего, они иногда опаздывают — здесь, правда, куда реже, чем в Лондоне, где вечно что-то ремонтируют. А в Париже работники подземки любят бастовать. Не волнуйтесь, посидим еще. Я продолжу рассказ, если вы не против.

В семьдесят шестом году я впервые оказался на североамериканском континенте. Это было давней мечтой. Я спускался в грохочущую преисподню в Нью-Йорке, дегустировал новенький сабвей в белоснежном Вашингтоне и любовался декоративным убранством метро в Монреале и Бостоне. Всего за несколько центов я получал пропуск в подземные лабиринты гигантского Мехико, из которых меня затем выводили картинки-символы — по ним узнают названия станций неграмотные.

После этой поездки я попал на страницы журнала о путешествиях — меня разыскал какой-то дотошный журналист, чтобы взять интервью. Публикация произвела впечатление на всех знакомых, даже на Джейн, которая все чаще выражала недовольство моими поездками, хотя раньше вроде как поддерживала. Но финансово я от нее уже не зависел, а свобода была дороже.

Постепенно покорив Северную Америку, я отправился в Южную, которая, впрочем, не порадовала меня разнообразием — понравился лишь Буэнос-Айрес с его фресками на исторические темы, тогда как Сантьяго и Сан-Пауло были слишком юны и безлики. Тем временем во всем мире постоянно строилось новое метро, и я должен был успеть везде. Это было уже делом чести. Когда я исследовал недра Азии, мной заинтересовались телевизионщики и сделали передачу. Вы сами, наверное, из Японии? Я так и подумал. Из Осаки? Конечно, я там был. У меня в коллекции даже есть буклетик про ваше метро со схемой линий, стилизованных под иероглиф, — очень оригинально. Так вы, возможно, даже видели ту передачу обо мне. Я стал знаменитостью, хотя Джейн почему-то не выразила восторга и вскоре вообще ушла от меня, забрав обоих детей. Честно говоря, никогда не понимал женщин.

А сейчас я здесь, в Австралии. Только к пенсии удалось выбраться в этот уголок света. Я, правда, долго проболел, еще в Англии. И сейчас врачи не рекомендуют особо летать. Решил пока осесть тут, снял домик рядом со станцией Клифтон Хилл. Метро здесь, правда, наземное, но в этом есть своя прелесть. А подлечусь — поеду по стране, посмотрю другие города. На мою долю чудес еще хватит, не вся карта мира исписана моими маршрутами. Знаете, как это здорово, когда впереди что-то есть.

Вот и ваш поезд. А я еще посижу тут, мне спешить некуда. Раньше дома ждала кошка, да и та умерла на днях. Ну, счастливого пути.

Ёлка

— А на верхушке, наверное, должна быть звезда, — обратился к Кнютту его дядя.
— Ты так считаешь? — сказал Кнютт, задумчиво глядя на мамину шелковую розу. — Какая разница, если сама идея верна...
Т.Янссон. Ёлка

Несколько последних движений тряпочкой — и тромбон наконец отполирован. Ничто так не помогает успокоить нервы. Неудивительно, что в последний месяц мой инструмент сверкает сильнее обычного.

Нахмурившись, наклоняюсь, чтобы рассмотреть крохотную вмятинку на раструбе, и уличенный в несовершенстве инструмент мстительно отражает узкое лицо с выдающимся вперед ртом, слишком длинным подбородком и болезненно запавшими глазами. Эта неприглядная картина вдобавок уродливо искажается кривым зеркалом выгнутого раструба.

Вот так ты со мной, значит.

— Я тоже тебя люблю, — буркнула я вслух и поспешила убрать бестактного товарища обратно в футляр.

Проходя на кухню, чтобы сделать себе чаю (еще одно проверенное средство от затянувшейся депрессии), я заглянула в гостиную. Там, на самом почетном месте, уже стояла наша древняя семейная елка. Мама поспешила нарядить ее уже сегодня, за день до Рождества, поскольку в этом году предпраздничный рабочий график у нее оказался очень неудачным, и она боялась, что не успеет все дела в срок.

Елка была синтетической: мама считала, что так практичней — никакого мусора, и к тому же «эту елку мы купили с твоим отцом для нашего первого Рождества...». Эту историю я слышала много раз и не могла понять одного: как можно хранить память о человеке, который бросил тебя много лет назад? Мама в ответ на этот вопрос поджимала губы и сразу меняла тему.

Я подошла к елке. Вблизи было видно, какая она потрепанная. Большинство игрушек тоже были старыми, некоторые — даже старше меня. Нелепые облупившиеся шарики и зверюшки. Я почему-то почувствовала к ним неприязнь, и мне подумалось: как может мама, человек с таким прекрасным вкусом, превосходно чувствующий красоту, каждый год наряжать эту убогую елку?

Мой взгляд, безразлично скользивший по облысевшим веткам, вдруг остановился на большом шаре, висящим прямо передо мной. Словно потешаясь, наглое стекло безобразно отражало мою физиономию, делая это еще изощренней и циничней, чем тромбон.

Я бросилась вон из комнаты.

* * *

На улице было холодно и промозгло, с молочно-белого неба капала какая-то гадость — дождь настолько мелкий, что открывать из-за него зонт казалось глупым. Снега в этом году, наверное, опять не будет, но сейчас эта мысль не вызывала у меня никаких эмоций.

Понурившись и стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть предпраздничной возни, я шагала по Альпертону¹, подгоняемая дождем. Внезапно из маленького магазинчика на углу выскочила Иман, чуть не сбив меня с ног.

— Прости!

Странно, обычно она приходит на репетицию очень рано, раньше меня.

— Мы не опаздываем?

— Шутишь? Это ты сегодня приехала раньше.

Мы какое-то время шли молча. Потом я с горечью произнесла:

— У меня в этом году такое ощущение, будто я с другой планеты или хотя бы из какого-то дикого племени. Не понимаю, к чему вся эта затея с Рождеством? Чего ради люди так суетятся?

Иман, не сбавляя шага, повернула голову, и ее чернющие пронзительные глаза недоверчиво посмотрели на меня.

— Это традиция, — сказала она тихо. — Их нужно беречь.

— Разве мусульмане празднуют Рождество?

— Ну какая разница? Мы живем в этой стране уже столько лет, я здесь родилась. Мы уважаем обычаи страны, в которой живем. И потом, это ведь праздник... Еще один повод для встречи с родными... Почти вся наша большая семья соберется...

Она разгорячилась и вдруг обиженно смолкла, словно увидев, что я не понимаю ее. До конца дороги Иман больше не произнесла ни слова. Мне стало неловко, но объяснить ей я ничего не могла.

Перед самым началом репетиции, едва успев на настройку, в зал, запыхавшись, вбежала Зара. Лицо ее раскраснелось, спутанные пшеничные пряди прилипли ко лбу. Пристроив в углу длинный неуклюжий сверток, перевязанный бечевкой, она заняла свое место и начала торопливо собирать кларнет.

— Рождество... — услышала я вдруг, — все сбесились с этим Рождеством. Как маленькие...

Я посмотрела на сидевшего справа от меня Эндрю: впервые он сказал что-то, что не вызвало у меня раздражения.

* * *

После первого заезда² большинство оркестрантов, как обычно, пошли подышать на улицу или перекусить. Мне ничего не хотелось, и я осталась на своем месте, лениво наблюдая, как Зара принялась осторожно разворачивать принесенный с собой сверток. В нем оказалась небольшая живая елка.

И эта туда же...

Освободив елку от остатков бумаги и бечевок, Зара поставила ее на пол, придерживая за верхушку. Я мысленно пожала плечами.

Боже, ну что она делает?

Не в силах больше смотреть на это зрелище, я встала и подошла к ней.

— Как ты ее ставить-то будешь? Ее же в воду надо.

Она смущенно распрямляла слежавшиеся ветки.

— Хотела ребят попросить, да сразу постеснялась... Я так торопилась... Сегодня с детишками тоже готовились, украшения делали... еле успела за елкой. А Рождество ведь послезавтра.

Я вдруг так ясно представила все это: как Зара вырезает из блестящей бумаги звездочки вместе со своими подопечными — она преподает в школе для глухих, — как бежит после работы за елкой, чтобы успеть на репетицию... Как тащится с этим свертком в переполненном метро... И все это — для того, чтобы у нас была своя елка — у нас, у «Альбы».

— Понимаешь, у нас ведь теперь свое здание. — Зара обвела рукой зал. — Первое Рождество в новом здании... Мне хотелось, чтобы было как дома. Это ведь тоже наш дом... в какой-то степени.

Я увидела ее счастливое лицо, спутанные волосы — она так и не успела привести себя в порядок, — ее сконфуженную улыбку, и почувствовала, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

— Ух ты! — в дверях показался тенор-саксофонист Дэн. — Ты смотри, елка!

— Дэн, — обернулась я к нему, — водички надо бы... Там ведро есть, в коридоре...

— Сей момент, — Дэн вновь исчез.

Постепенно возвращались в зал остальные. Кто-то улыбался, кто-то отпускал шуточки — впрочем, вполне беззлобные. Эндрю громко фыркнул и, усевшись, извлек из своего тромбона дурашливый грубый звук.

— Урод, — сказала Иман, побледнев от ярости.

Дэн принес ведро с водой, и мы втроем пристроили туда елку. Голая и до сих пор немножко примятая, она выглядела не очень празднично, но мне почему-то хотелось смотреть на нее.

* * *

Репетиция наконец закончилась, и все засуетились — как обычно, всем хотелось попасть домой пораньше, тем более что на улице уже совсем стемнело, а дома ждут предпраздничные дела. Лишь Зара не торопилась и, упаковав кларнет, вернулась к своей елке. Иман, по обыкновению, ходила по залу, выравнивая стулья и пульты и собирая мусор. Несколько ребят во главе с Дэном что-то прокричали нам из коридора, и вскоре зал почти опустел.

Зара сидела на корточках возле елки, вынимая из лежащей на полу коробочки игрушки. Я присела рядом. Елка одуряюще пахла. Я осторожно перебирала маленькие смешные игрушки и вспоминала события этого дня.

— Зара, зачем все-таки все это? Рождество — семейный праздник. И потом, видишь, они же все убежали по домам. Разве им это нужно? Мне бы тоже хотелось считать, что «Альба» — одна семья, но это не так. И у нас есть всякие... дураки.

За моей спиной Иман яростно загрохотала стулом.

— Может быть, — вздохнула Зара. — Но знаешь, мы вчера играли “Three Ships Suite”, и мне все время казалось, что мы играем как-то не так. Не фальшиво, но... ненатурально, что ли. Неискренне. А потом я вдруг поняла: ведь мы играем рождественскую пьесу, совсем не думая о Рождестве. Ну конечно: на улице дождь, у всех дома куча дел — эти последние дни такие нервозные... А сегодня пришла на работу — и как осенило. У нас в классе тоже елка, большая, красивая...

Я вдруг обнаружила, что, слушая Зару, машинально подаю ей игрушки, а она развешивает их. Иман уже вешала игрушки с другой стороны. Елка волшебным образом преображалась, расправляя ветви и окутывая нас густым смолистым ароматом.

Внезапно из коридора донесся топот. Мы вздрогнули: Зара забыла закрыться на ключ.

Дверь распахнулась, и появились наши ребята под предводительством Дэна.

— Эй! — возмутился предводитель.— Вы почему без нас украшаете?

— Так вы же домой ушли!

— Ну здрасьте! Мы же вам крикнули, что сейчас вернемся! Мы сбегали к Терри домой, инструменты кинули, еды взяли — долго же сидеть! Боб хотел еще тут на стенке нарисовать что-нибудь. Да, и вот еще сахар — в воду положить. Вы елок, что ли, никогда не ставили? Эх, вы!..

Заскрипели стулья, аккуратно составленные было в ряд, замельтешили руки, протягивающие друг другу бутерброды, кисточки с красками, гирлянды. Зара закрывала ведро с елкой заботливо принесенной кем-то из ребят белой тканью. Дэн закреплял на верхушке большую ярко-вишневую звезду и веселился:

— Ты смотри-ка, а цвета-то — наши!³

Я взяла из коробки последнюю игрушку. Это была забавная белая птичка с ярко-голубыми глазками. Один из них немного стерся, и было похоже, что птичка подмигивает. Я бережно держала ее на ладони, и мне казалось, что в руках у меня — хрупкое счастье.

Потом я повесила ее на елку.

Подражание Вирджинии Вулф

Людской поток подхватывает меня на переходе станции «Кингс-Кросс» — просится сравнение «словно щепку», как банально, боже мой, но как точно — словно щепка, худа и невзрачна, и только раздраженного взгляда удостаиваюсь, нечаянно задев кофром дородного господина. Мучительно тянутся липкие, удушливые минуты; покорно терплю, закрываю глаза, считаю в такт сердцу, которое уже давно в висках и усердно долбит шестнадцатыми лучше любого метронома. Наконец — отпустило — толпа рассыпается по платформе. Кто-то, любопытствуя, подошел к самому краю посмотреть в лоб поезду, и поезд, уже приближаясь, рявкнул на смельчака — как я ненавижу этот звук, от него сводит скулы, как от фальшивой игры. Но тяжелый, грязно-металлического цвета поезд, словно влекомый этим надсадным криком, лениво выползает из тоннеля, неся наконец успокоение в виде маленького свободного места для меня. Сердце снисходит почти до четвертей, обнимаю кофр коленями, смыкаю на вершине его кисти — слишком худые, одна до сих пор немеет от ручки футляра — и кладу сверху голову, вознеся хвалу небесам за то, что не играю на кларнете или гобое.

После «Хаммерсмита» поезд выдергивается из-под земли — как всегда, неожиданно — в глаза яркий свет, раздраженно и устало отрываю голову от рук, шея затекла; обхватываю бока кофра ногами поудобнее — никакой эротики, не виолончель, но при этом в одухотворенности его нет сомнений. Какой русский классик писал об этом? — Джулия рассказывала — о господине в футляре, не помню, но с этим господином — обвенчана, обвенчана, без любви — вначале — но какая любовь у подростка в 12 лет? Все пришло, через непонимания, обиды, слезы, тяжесть его и — кажущуюся! — неуклюжесть, грубость (дурочка, дурочка, кто еще может быть так шелково-нежен? Твоя вина была в том, не его!), и теперь — гармония? — наверное... надеюсь. Что он — без меня? Что я — без него? Обнимаю черный строгий наряд его — дерево, обитое кожзамом снаружи и бархатом внутри — скрывающий от нескромных взглядов его стройную, сияющую красоту (отчасти результат и моих трудов!); вновь сцепляю руки на верхушке, кладу на них подбородок и ловлю завистливые взгляды товарищей по несчастью — таких же спешащих на работу людей, которым, в отличие от меня, некуда преклонить голову. По несчастью? — нет, нет, как я могла, бедные все эти клерки, продавцы, учителя — кто из них через полчаса будет счастливее меня? Мурашки — уже сейчас, едва я вспомнила об этом — по рукам, голым, худым, обвивающим кофр — стоило только подумать о бёрдовской «Гальярде», которую мы играем.

Уже поезд притормаживает перед моей станцией — распрямляю спину, разминаю затекшую шею, попутно глядя на скользящий за окнами пейзаж — вот только что мелькнула наша улица, хотя самого здания отсюда не видно, вот уже миновали канал, с визгом влетаем на станцию. Ручка кофра привычно ложится в ладонь, Альпертон встречает ветром и солнцем; где усталость? — шагаю по платформе, мысленно напевая «Гальярду», и сердце стремится мне подыграть, но где ему, бедному, одолеть шесть восьмых? Поезд трогается, и кто-то из оставшихся в нем видит напоследок, как идет прочь от метро худая девушка с длинным тромбоновым футляром в руке.