Татьяна Калашникова

Прощальный фаэтон

* * *

Пшеничные поля. Ужели прежние?
Безболием, просторностью близки.
Близки своей диковинною нежитью,
клонящей хороводом колоски.

Кругами злак по полю гладко стелется,
прореженный нехитрым васильком.
«Все отшумит, все после перемелется», —
нашептывает колос и тайком
поет о том, что памятно, что дорого,
о том, что бередит тревожный сон.
Выводит шелест: «Поле… ставни… бороны…»
и повторяет грустно в унисон:
«Сверчок у дома, поле чисто скошено,
и бороны усталые — в отстой…
девичье платье смолоду не сношено,
за ставнями томится дом пустой».

* * *

В удушье сутолоки шумной,
в толпе подвижной и живой,
почувствовав себя безумной,
ненужной, сброшенной листвой
каштанов старых вдоль аллеи,
когда-то пройденной не раз,
теперь бесхитростно алею
осенней охрою.
                           И глаз
знакомых не ищу, как прежде,
не жду, сердечком замерев
в тревожно-трепетной надежде,
что вдалеке из-за дерев
послышится знакомый голос,
взмахнет красивая рука…

Посев отцвел, и срезан колос
для поминального венка.

Непрошенная гостья

Непрошенная гостья. Угрюмый лейтмотив.
На Цитадельной — проседь подвыцвевших гардин.
По Цитадельной — цокот резного каблука
и шляпа подаяний слепого старика.

Непрошенною гостьей в угрюмый лейтмотив
вхожу и, по-старинке заколкой прихватив
вьюнок игривой челки над сумрачностью лба,
бреду, степенно меря — фонарного столба,
облезлого подъезда, кафешки за углом — прямую,
серединку, надщербленный излом
то взглядом исподлобья, то шагом, то рукой...
Объединяю мерки рифмованной строкой.

На Цитадельной — проседь. По Цитадельной — звук.
От Цитадельной — память и... длинный полукруг
с прямой и серединкой, надщербленным углом....
заколка по-старинке... кафешка за углом....

* * *

Две серёжки — две слезинки,
две настенные картинки, —
всё, что в память мне осталось
от тебя, мой добрый друг.
И почти что позабыла
я, как жирные чернила
на бумаге расплывались
под нажимом нервных рук;

как вода у ног плескалась,
и как капелька стекала
на виске, оставив стежку
белой соли в жаркий день;
как сквозь ивовые ветви
солнце золотистым светом,
рассекало на мережку
неспасительную тень.

Вот уж грустною капелью
дождик шелестит за дверью,
еле слышен из прихожей, —
осень песенку поёт.
И под зонтиком седая,
друг о дружку согреваясь,
пара старичков в калошах
медленно сквозь дождь бредёт.

"Всё проходит. Всё проходит, -
осень лейтмотив выводит. -
Ваша жизнь — такая малость,
как сезонов мерный круг".
Две серёжки — две слезинки,
две настенные картинки, —
всё, что в память мне осталось
от тебя, мой добрый друг.

Одинокая синица

Ни ответа, ни привета,
ни подсказки, ни совета.
Хриплой выпью ночь отпета,
месяц завершает круг.
На вопрос тревожный «где ты?»
нет подсказки, нет ответа.
Растревожившись рассветом,
небо хмурится не вдруг.

На ветру ворожит жрица —
мается смешная птица —
не покойно ей, не спится:
«Где ты, где ты, милый друг?!»
Режет воздух, суетится
одинокая синица:
«Ох, ему бы воротиться.
Где ты, где ты, мой супруг?»

Где ты? Где ты? Где ты? Где ты?
Нет ответа……………………….
……………………….Нет ответа.

Не смеётся кукушка

Не смеется кукушка, не плачет,
молоточным ее «Ку-ку»
нам отмерено, не иначе,
на коротком итак веку

пять годочков любви «с обрыва» -
пять годочков любви «в умат»,
где оставила я счастливой
и себя, и такой же взгляд;

где все так же поют дубравы,
за околицей ветерок,
как и раньше, ласкает травы
и измятый любовью стог;

где оставила смех гортанный
и тот голос, что ты любил,
чтобы стать вдохновенно-странной,
для того, чтоб хватило сил

говорить о тебе с луною,
горевать о тебе во сне
и, расставшись давно с собою,
оставаться собою вне.

Не смеется кукушка, плачет.
Это слезы ее: «Ку-ку».
Нам отмерено, не иначе,
отлюбить на своем веку.

Auf dem Wasser zu Singen»

Александру Избицеру

««Прощай, прощай...»
Да я и так прощаю…»
Б.Окуджава

И чаек крик прощание пророчит,
и небо растревожилось густой,
клубящейся дымами серой тучи
белесой пеленой. «Постой, постой!
Не торопи: осеннюю кручину,
к зимовью птиц резные косяки…», —
волнуется орешник, сгорбив спину
под ветром, у взволнованной реки.
«Постой, постой!», — шумит камыш, осыпав
подвыцвевший коричневый бутон
на рябь воды. «Постой, — хлопочут липы, —
не ускоряй прощальный фаэтон».

«Не подгоняй, попридержи поводья,
дай надышаться пряною травой,
дай налюбиться под ветвистым сводом,
и с пьяною от счастья головой
уснуть под шепот девственной березы,
перебирая в пальцах поздний цвет,
рассматривать мистические грёзы
грядущих и ушедших зим и лет», —
ложится стих чредой неровных строчек…

А чаек крик прощание пророчит.