Другие берега / Татьяна Аинова - Из цикла «Банальность боль»

Из цикла «Банальность боль»

Этой боли хватило бы мир накормить.
Этой крови хватило бы свет заклеймить.
Просто кожу сними — помани — и корми
новый свет — красный свет — на невинной крови.

Жажду жизни ничем, кроме смерти, нельзя
утолить — и припасть к сокровенным корням.
Потому, животом своим нежным скользя,
будто нерка на нерест, по острым камням,

забывай высоту, презирай имена,
остывай и уже не по-рыбьи молчи.
Эта боль будет больше блеснувшего нам
сонным солнцем и мигами молний в ночи.

Ещё не совсем трамплин.
Уже не совсем балкон.
Оконного света клин
тьма выставила на кон.
Любовь не ведёт к любви.
Любая дорога — прочь.
Отбросить себя — лови
в пустые ладони, ночь!

Ни слава, ни светлый принц,
иное — вообще фигня.
Как шприц только в вене — шприц,
так я только в смерти — я.
Боги с разных икон
лепили из разных глин.
Уже не совсем балкон.
Ещё не совсем трамплин.

Луна прожгла в облаках
глазок — на балкон глазеть.
А завтра — в чужих руках
молчком — в скрижали газет
впечатанной вдрызг — ой блин! —
разбитый пустой флакон...
Уже не совсем трамплин.
Ещё не совсем балкон...

«Разбилась чернильница ночи,
Прошёл за окном птицепад…»

По слову: птицепад —
пришло и спеленало…
Стихи твои слепят,
как белое на алом,
как мир под сенью век
просторней интернета,
как птице падать вверх
и в небо — но не это

Спасибо, не-сестра,
что ведала и смела,
что трауром утрат
прорезался на белом
инверсный декаданс
чернильной крымской ночи
и слишком щедрый шанс
прожить ещё короче

На сердца площадей да на души садов —
чтобы серым скорбели по мёртвым
и крылатые крысы больших городов
оставляли пометки помётом.

Этот парк далеко — что травой, что тоской —
от заросшего Мавками² леса.
Так и ты никогда не бывала такой,
некрасивая, хрупкая Леся³.

Твёрдо-серой такой, чтоб вовек не моргать,
не дрожать и не грезить в потёмках.
Эти жертвы-цветы — да к живым бы ногам,
да от крепких мужчин, а не тёток!

Тень от ели и юный цветок со слезой,
белопёрое облачко лета,
мотылька трепыханье и арка борзой
в перелётном прыжке с парапета —

вы незримы в культурологическом сне,
столь любезном надписанным плитам,
где планетка Земля, совершившись вполне,
обрела совершенство гранита.

С педантичностью «Ролекса» кружит она
вне мистерии рая и ада…
Но окрест, обнажаясь, звенит тишина
беспощадней, чем смех азиата.

Когда я впервые проснусь не здесь,
и это впервые не будет сном, —
в премудро сплетённом нигде гнездясь,
заметив ничто и срастаясь с ним, —
и это впервые не будет грязь,
но это впервые не будет нимб

А здесь про меня красиво наврут,
как шла я по трупам любимых мужчин,
и будет воспет мой нескорбный труд
и смыслом поближе к людям смещён,
но перечень избранных мной утрат
мне станет приятен, забыт, смешон

За некую (ниточку?) вскользь держась,
немыслимое не решаясь смыть,
я встречу тебя и скажу: Ложись,
нам больше не тело ни ждать, ни сметь.
И это впервые не будет жизнь,
но это впервые не будет смерть

Снег. Снисхождение. Нежный покров
свыше — на всё — без разбору.
Снег на деревья, на крыши домов,
белой каймой на заборы,

белой попоной на спины машин,
под ноги белой страницей...
Сколько всего нужно скрыть от души,
что темноты страшится, —

русло дороги, плешь у ворот,
времени чёрные плёсы
(вот укатил трёхколёсный год,
новый с клюкой приплёлся)...

Снег. Воплощённая весть белизны.
Рой тишины. Летает.
Дремлет в надежде добыть до весны.
И только на людях — тает.

Не говори о себе, обо мне:
«льдинка», «метель», «иней»,
не отдавай ничьей седине
снега волшебное имя.

Это не то, чем повязаны мы,
это совсем другое.
Сахар и соль на губах у зимы
непревратимы в горечь.

¹ «Белой чайкой Судака» называли поэтессу Татьяну Алюнову, умершую в возрасте 39 лет

² Мавка — главная героиня драмы-феерии Леси Украинки «Лісова пісня»

³ Имеется в виду памятник Лесе Украинке в Мариинском парке Киева