Анна Топилина

Домик лесника

Старик вышел из подъезда высотного кооперативного дома на шумную улицу, оглянулся и замер как-то задумчиво…

— Вот, и всё… — прошептал он, — Кончено, совсем…

— Иваныч, чё эт ты там бормочешь се под нос? — заглатывала слова беззубая старушка, сидящая на лавочке.

— Да, так просто. Ничего… — мечтательно ответил он.

— Эх, в августе кругом мухи, да? — вздохнула старушка, похлопывая себя по ногам пучком длинной травы, как бы отгоняя мух.

— Наверное, я уж и не помню какой он — август…

— Кусають, проклятые! — старушка продолжала шлёпать себя по ногам…

— Душно мне как-то…

— Ох, и не говори Иваныч, мя тож так душит летом, так душит!

— Нет, мне в городе душно, кругом многоэтажки одни, ни света, ни простора, ни зелени нет… Серое всё, да чёрно-белое… Устал я…

— Ох, вот и я, Иваныч, устаю, ох, как устаю… — не унималась старушка.

Он лишь молча улыбнулся, будто мальчишка-хулиган задумавший очередную проказу и уверенно пошагал назад к подъезду…

Всю ночь не спал старый лесник, всё копошился в своей комнате.

— Когда же он прекратит? Уже три ночи… — недовольно фыркал его зять за стенкой.

Вскоре большая, меблированная на совесть, трёхкомнатная квартира погрузилась в самозабвенный сон…

Утомлённое ночными похождениями старика, семейство, казалось, не планировало пробуждения ещё долго и долго после рождения взошедшего солнца, но… Но, лесник Иваныч покинул этот нерадостный ему приют в пять минут после пяти…

Поезд пригородного сообщения относил его всё дальше и дальше от семьи, всё ближе и ближе к дому…

Вот она, богом забытая, станция, вечно пустынная и одинокая… Ни то «Сосновка», ни то «Кукуевка», ни то ещё что… Вывески, встречающей приезжающих, не было видно. Да, и сами-то приезжающие казались редкостью необычайною, ведь машинисты уже позабыли про эту лесную станцию и лишь ведомые каким-то магическим перстом всё ещё притормаживали в этих, заросших сказками, сопках… Он точно знал — сходить надо именно тут!

По-молодецки выскочив из вагончика, старик слегка пошатнулся, закачал ногами-ветками словно осина… Осмотрелся раз, потом снова… На мгновение, будто бы ошибся станцией, растерянно разводя руками, попятился назад… Нет, это, конечно же, здесь!

Вот они — давно нехоженые тропки: такие изменившиеся, такие родные…

Солнце катилось к закату, и как же масляно-пейзажно на его фоне выглядела фигура едва ссутулившегося человечка с полупустым рюкзаком на плечах… Ещё полчаса и он выйдет на необыкновенно зелёную полянку, залитую капельками отцветающих колокольчиков между подвешенными на тонких стебельках-палочках обмякшими кистями кровохлёбки, где разобьёт, покуда ещё отсвечивают последние лучики, свою старенькую протёртую палатку…

Наслаждению нет пределов, когда старый лесник Иваныч наконец-то созерцает свой лес, свою траву, свои деревья, своих роящихся комаров и свой маленьких ночной костёр…

Утром снова в путь! Пора! Домик должен быть уже близко…

Холмы сменялись сопками, сопки — зарослями бересклета, заросли — полянками, а за полянками снова виднелись гладкие холмы с точками старых берёзовых пеньков…

Вышел старик на последний пригорок, стоит, напрягает изо всех сил помутневшие глаза… Провёл линию мысленно слева от горизонта, потом справа… Сверяя несуществующую карту местности, вытянул руку вперёд, будто бы указывал путь своей невидимой армии… Туда! Маленький покосившийся домик лесника должен стоять прямо на кривом повороте натоптанной песчаной дорожки…

Вот и знакомое рыбное озерцо, больше чем на половину поросшее тёмно-зелёной осокой, ещё минут пять ходьбы…

Что же это? Изумление залепило остывшим воском все морщинки его лица. Там, где следовало стоять старенькой развалюхе возвышал свои надменные белые стены, чуть прикрытые дворцовым забором с башенками, особняк в несколько этажей…

— Чё надо, дедуля? — рухнул на Иваныча молодой сильный бас, явно не избалованного интеллектом, охранника.

Старик молчал, рассматривая осовремененные барские хоромы…

— Э, ты чего тут? — снова посыпался гремучий голос из-за железных ворот.

Он спокойно отвернулся и побрёл к лесу, что едва был заметен где-то за противной стороной озерца… Запасов провианта в рюкзаке по самым скромным расчётам должно было ещё на два-три дня хватить, не больше… А, что же потом? Одно старый лесник знал точно — в город никогда!

Вечерний ветер поднимал его поседевшие волосы, напоминающие своим тёмно-серым цветом и природной спутанностью волчью шкуру. Старик явно был не то, что бы расстроен, скорее разочарован увиденным… Теперь куда?

Блуждающая тропинка упёрлась в густой кустарник. Заросли кругом. Стемнело. Куда же идти дальше? Он остановился. Мерзкий морозец прошелестел где-то под кожей. Ветер утих. Казалось, все птички и букашки затаили дыхание, оцепенев от страха. Опустел лесной воздух…

Много лет назад это уже случалось, но сегодня бежать… Бежать было бессмысленно. Прямо на него нацелился грубый и холодный взгляд дикого зверя. Лесник словно заглянул в собственное зеркально-гладкое отражение…

Старый желтозубый волк оскалился. Его гортанный рык в одно мгновение разрубил тишину на два огромных куска: пустое до— и звенящее после-…

— Дождался меня? Ну, здравствуй… — улыбнулся старик.

И где-то в Голландии тоже любят...

Грубый мужской голос выругался весьма определённо на очень плохом голландском...

— Но, я же люблю тебя... — слышался неуверенный шёпот.

— Ну, ну, ну... ну... — отвечала телефонная трубка короткими глухими гудками...

Компаний, занимающихся этим необычным бизнесом не так-то много по всему миру, раз, два и обчёлся... То есть, практически никакой жёсткой конкуренции, работай себе, никуда не торопись, машины вылетают

из цеха и дальше в Японию, в Россию, да мало ли куда ещё... Это не какие-нибудь там машины, а те самые, которые никто не видел, но в их существовании сомневаться не приходиться. Они измельчают старые банкноты, превращают деньги в пыль...

И вот в одной из таких компаний уже больше 10 лет работает бухгалтер, ничем не примечательный такой, такой себе самый обыкновенный бухгалтер, тихий и мягкий. Встаёт он каждое утро в одно и то же время, чистит зубы, зыправляет майку в трусы, одевается, завтракает бутербродами с маргарином и джемом, выходит на задний двор, садиться на велосипед и едет на работу... С 8 до 5 вынь и отдай время из своей жизни во имя процветания семейного бизнеса других...

Его зовут Патрик, обыкновенное голландское имя, у него плохие кривые зубы, но зато очень красивые зелёные глаза и доброе сердце... Вот только личная жизнь никак не хочет налаживаться... Был женат целых 5 лет, но увы... Интересно, а зачем вообще нужен был этот добряк, этот душка, девушке из Марокко? Уж не для того ли, что бы просто получить разноцветный голландский паспорт, выданный именем королевы?

Как бы там ни было, а дом он оставил себе, живёт там совсем один. А ведь ему уже 35, и в его скучной, ничем не примечательной жизни нет ни детей, ни собаки, ни даже кошки... Ах, нет, кошек он не любит, точнее это он так говорит, может просто боится их, этих пушистых, мурлыкающих, тех, которые сами по себе...

По его же собственному утверждению, все девушки, которых он встречает, говорят неизменно одно и то же, что он милый и добрый, что у него необыкновенные зелёные глаза, но всё равно уходят, бросают, оставляют его в одиночестве в 3-х этажном доме с двумя ванными и бильярдной... Хотя, нет, по правде-то говоря, одну девушку Патрик бросил сам...

Никто, никто не замечал, что кое-кто в бухгалтерии ужасно осунулся, похудел и побледнел. Да, на внешний вид Патрика никогда особого внимания не обращали, подумаешь бухгалтер-неудачник, такие в любой компании найдутся...

Но, в один прекрасный летний день, как раз на его 35 день рождения в отделе продаж появилось пополнение... Маркус, 40-летний голландский еврей, энергичный и очень опытный работник, сразу приступил к делу...

Кто-то скоро станет здесь новым боссом, возможно... Да, что там, возможно, всё ясно и так. Красавцем Маркуса не назовёшь, но какая-то искорка в нём заставляет всех без исключения, и женщин, и мужчин, в некотором смысле просто влюбиться в него без памяти...

Спустя каких-то пару недель начался весь этот необъяснимый хаос... Как и ожидалось, Маркус вошёл в совет директоров компании так же легко, как входил каждое утро в собственную ванную, просто пнув ногой приоткрытую дверь... И это-то, учитывая, что компания всегда считалась семейным бизнесом, два брата и трое их сыновей... В офисах стали перешёптываться, мол что-то тут не так, да ещё одна не очень-то симпатичная сплетня не сходила с уст вот уже вторую неделю...

Маркус как-то потускнел в последнее время, пьёт всё больше и больше кофе, курит тоже много, по 2 пачки в день. Что-то было явно не так, что-то не очень приятное происходило в жизни этого семьянина, отца троих детей, младшему всего каких-то 5 месяцев... Да, Маркус и не скрывал этого. Кто-то вмешивался в его размеренную жизнь, каждую ночь после полуночи звонил телефон и не один раз! Конечно, простейшим решением было бы отключить этот чёртов телефон, но ведь знает же этот ночной хулиган, что Маркус не отключит телефон... Ведь такой быстрый взлёт карьеры зря не даётся, надо быть всегда готовым запрыгруть за руль нового Opel и спешить в офис на переговоры с какими-нибудь экстравагантными японцами, ведь не все знакомы с такой вещью как разница во времени...

Вычислить кто же это звонит никак не удавалось, звонки и молчание в трубку, звонки и снова молчание...

Так прошло 10 месяцев и никаких результатов, никаких перемен, звонки не прекращались, сам-то Маркус догадывался кто может стоять за этими дурацкими выходками...

Уже светлели узкие улицы, показывая восходящему солнцу ярко-оранжевые полотна на фасадах домов и, развевающиеся на сильном весеннем ветру, трёхцветные национальные флаги... Это был день королевы...

Грубый мужской голос выругался весьма определённо на очень плохом голландском... Маркус злился, когда же это кончиться? Он швырнул телефонную трубку так, что та, описав кривую, разбилась о плинтус...

Не переводя дыхания, он схватил мобильный и набрал номер полицейского участка...

— Да, на этот раз он попался! — ответили в трубке.

— Он? — неуверенно переспросил Маркус, тупо глядя перед собой на обломки, которые ещё минуту назад были телефоном Philips последней модели...

— Да, да, он...

Маркус молчал, похоже, он не ошибся...

— Ну, ну, ну... ну... — отвечала телефонная трубка короткими глухими гудками.

— Но, я же люблю тебя... — слышался шёпот...

Патрик не спал, в его тихий квартал уже въезжали две полицейские машины...

Хроники Дона Хуана

1. Hеразгаданная тайна

Ему было уже около шести десятков, должно быть. По крайней мере, именно на столько он и выглядел… Но, многие утверждали, что этому наглецу за сто перевалило, и что он пьёт кровь соблазнённых им женщин… Да, мало ли что ещё поговаривали люди, перешёптываясь в след шлёпанью его открытых сандалет. Он, как и двадцать лет назад, каждые три-четыре дня натирал старой уже износившейся щёткой свои жёсткие мозолистые пятки, которым не мало пришлось исходить за все его, бог знает сколько, лет… Так прошагав, а порою и пробежав, не одну милю гонимый упрёками набожных старух и угрозами обманутых мужей, остановил свой путь он в небольшом приморском городке. Не играя со стариками в шахматы за бокалом разбавленного красного вина в уличных кафе, не обсуждая свежих сплетен на рынке с вечно чихающими торговками пряностями, он, как и прежде, волновал одним только взглядом сердца не только заезжих дамочек, но и местных красавиц… Подтянутая стройность и природная худоба ещё позволяли облачаться в лёгкие и непринуждённые костюмы, шелковые тончайшие рубашки, однако на пляжах он более не появлялся, дабы не утерять привычной соблазнительности… Однако, не мог не удивлять столь ровный и бархатистый загар, окутавший открытые взглядам лицо и руки… Хотя и всерьёз седеющие, волосы его оставались всё так же густы и блестящи… Торговки даже поговаривали, что он специально каждое утро мажет их свежими сырыми яйцами, а после выходит под лучи восходящего солнца и стоит так, покуда не высушит волосы. Но, никто и никогда этого не видел… Как бы то ни было, жители городка вскоре стали замечать, что тот, который являлся главным героем доброй половины сплетен, просто исчез. Люди снова зашуршали всевозможными слухами, что, мол, умер Дон Хуан, что утопился ни то из-за неразделённой любви, ни то из-за старости…

Многие годы продолжала волновать сердца не только заезжих дамочек, но и местных красавиц и раздражала умы стариков, играющих в шахматы за бокалом разбавленного красного вина в уличных кафе, снова и снова выплывая в изобилии свежих сплетен, продаваемых на рынке вечно чихающими торговками пряностями так и неразгаданная тайна Дона Хуана…

Вот уже не первый год на одном из тех малюсеньких тихоокеанских островков, что и не на всех картах-то отыщешь, живёт очаровательный старичок. Опалённый солнцем, совсем высохший худой испанец стоптался и сносился как и его сандалеты… Он разгуливает по белому песку около своей хижины в ожидании юных туристок, которые приходят к нему в полной готовности часами с вожделением слушать такие правдивые и яркие истории о похождениях небезызвестного Дона Хуана… Старик не берёт денег за свои рассказы, но точно знает, что ни одна красотка не сможет отказать ему, хотя и в маленьком, но всё же поцелуе…

Более других испанец любит рассказывать историю про загадочное исчезновение уже пожилого Дона Хуана. При каждом слове он словно светится всем своим подкопчённым загаром и беззвучно хохочет сквозь густую белую бородку… Несказанно счастлив и доволен… Но, не пытайтесь разузнать в чём же заключается эта самая неразгаданная тайна Дона Хуана! Он ни за что вам её не раскроет.

Старик просто замолчит и уставится смоляными, окружёнными весёлыми морщинками, глазами в прямую горизонта… Пройдёт минут десять, и он ласково прошепчет: «Тайна — есть тайна…»

2. Mальчик девочку любил

Старик внезапно замолчал и, заглядывая куда-то за океан, уставшими от мокрого бриза, глазами, растащил довольную улыбку по всему снежно-белому подбородку... Медленно и размеренно, словно любуясь на заманчивый танец собственных слов, красиво перевязанных разноцветными тесёмками, он завёл свой очередной рассказ... Босоногий мальчишка нахально вышагивал вдоль самой кромки пирса. Ему было лет десять — не больше... Закатанные чуть выше колен тонкие летние шаровары жадно облизывали языки липких солёных волн моря...

Он задрал голову высоко вверх, уставившись на пролетающую белую птицу, которая пронзительно взвизгнула. Мальчик видел таких птиц тысячи тысяч раз, каждый день, год за годом, но эта особенно привлекла его внимание... Засмотревшись, этот юный мечтатель и не заметил, как вокруг его ног обвились липкие морские водоросли, выброшенные на берег ночным приливом...

Мальчишка плюхнулся лицом в сырой песок, его правый бок охладила накатившая свежая волна. Пытаясь встать, он неуклюже ворочал руками на песке словно крохотный краб. Его движения остановил громкий звенящий смех, он приподнял глаза — перед ним стояла она! Маленькая девочка в белых шлёпанцах и ещё более белом, как ему тогда показалось, коротком платье...

Девчонка, да ещё и смеётся так громко — это же просто позор для настоящего мужчины! Но, мальчишка настолько был очарован её ярко-рыжими, прозрачными от бьющего света полуденного солнца, кудряшками, что не мог вымолвить ни единого слова... Аккуратно встав, он заметил ещё и вздёрнутые к верху ярко-коричневые ресницы, которые словно продолжали всю ту милую курносость бледного веснушчатого личика... У мальчика заполыхали уши, затем лоб, шея, а после и весь он зашёлся будто в лихорадочной горячке. Тут её кто-то окликнул, и она радостно ускакала, на ходу пообещав, что они обязательно увидяться ещё...

И действительно увиделись... Уже через неделю он ходил за этой рыжей принцессой по пятам. Именно, принцессой, ведь это она предложила игру, на которую он согласился: мальчишка стал её преданным пажом, исполнявшим все нелепые капризы и приказания... То изображал собаку, гоняющуюся за палками и приносящую их в зубах, а то ещё что и похуже... Его приятели видели всё это, хохотали изо всех сил, но мальчик был несказанно счастлив... Эх, быстро же как летит курортное летнее время! Завтра, завтра принцесса уезжала, и верный маленький паж пришёл попрощаться на виллу, где её семья проводила каникулы... Стоп! Это же не вилла, это — чудесный замок принцессы!

Мальчишка уже бывал тут, но сегодня почему-то старая потрёпанная морскими ветрами веранда перестала казаться ему балконом огромного сказочного замка. Часы, которые стояли на комоде вовсе не были золотыми, да и стрелки одной не хватало... Но, самое главное разочарование крылось в другом. Рыжеволосая принцесса то и дело убегала куда-то и возвращалась, возвращалась и убегала, казалось, делая это против собственной воли... "И не какая она ни принцесса, — пронеслось у него в голове, — просто..." Просто девчонка, у которой к тому же начался понос.

Мальчик выбежал на улицу, так и не попрощавшись...

А на следующее утро он со своими друзьями снова бродил по пирсу, разглядывая больших белых птиц... Ребята над ним ещё посмеивались иногда, но ведь настоящие мужчины признают свои ошибки...

Довольный собой старик откинулся спиной на тёплый разноцветный песок... Тихоокеанский вечерний ветерок покачивал прибрежные ветки густых изумрудных деревьев...

Предпоследний глоток парижского утра

Аккуратные модельные стрижки каштанов, не торопясь, распускали свои бледно-кремовые кисти, окуная ещё не проснувшийся город в сладкий томно-возбуждённый аромат французского флирта…

Там, на одной из соседних маленьких улочек уже давно проснулся булочник. Запахи сдобы, приправленной стручками ванили и толчёной корицей, топтались по всему переулку, нахально подглядывали в приоткрытые форточки, щекоча носы лениво потягивающихся влюблённых, а после разорванные и ослабевшие эти бестелесные круассаны и булочки прятались под кронами бело-зелёных полосатых деревьев…

Где-то в уютной кофейне старый араб уже поджидал первых клиентов, заваривая как и десятки лет назад крепкий кофе с необычайной гвоздичной горчинкой. Калился песок и пенящиеся турки срывались с места смуглыми сильными руками, подобно заточенной сабле в вихрях разгорающейся битвы…

В стеклянно-матовых дверях кофейни чернильным наброском показался силуэт стройной женщины с длинными, эстетически растрёпанными, волосами цвета старой золотистой хенны. Старый араб хорошо её знал. Бывшая парижская танцовщица Зузу приходила сюда каждое утро после восьми, усаживалась за самым маленьким столиком возле окна, из которого виден уголок Le Champs-Elysees с одиноким раскидистым и корявым каштаном…

Сейчас она полусонно достанет из крошечной сумочки серебряный портсигар и узорчатый длинный мундштук. Араб поднесёт спички, всегда только спички, и маленькая ароматная кофейня подмешивает к разнообразию специй и кофейных зёрен резкий сладковатый дымок её длинных и тонких сигарет… Он давно не спрашивает, что подавать…

Через полчаса придёт племянник булочника и принесёт свежую выпечку. Проходя, этот полноватый юноша всегда заглядывает сквозь ширму тёмно-вишнёвого дыма на красивую женщину без определённого природой возраста… Сейчас араб разложит всяческие круассаны, батоны и булочки, и тут же заварит особый, крепкий и горький кофе, наполнит им чашечку с выгнутой ручкой, чуть-чуть корицы и ложечка ванильного мороженого. Вот, и на столике рядом с резной пепельницей расположились та самая чашка кофе и ещё тёплая слоёная булочка с корицей… Зузу возмущённо поднимает свои карие под цвет кофе и корицы глаза. Старик забыл кое-что — это маленькая глубокая тарелочка со свежими тёртыми зелёными яблоками. Он покорно нагнул поблёскивающую залысинами голову в знак извинения и тут же исправил свою оплошность…

За яблоками, по обыкновению, последовала вторая длинная терпкая сигарета… Зузу, словно, пила клубящийся густой дым, одновременно вдыхая кофе крошечными глотками…

Завтрак закончен… Гибкими шагами она направилась к выходу и бесшумно выскользнула на улицу. Всегда ходила пешком, сильные выносливые ноги — наследство долгой жизни в танце… Прямо под пепельницей остались лежать несколько листков разноцветной бумаги, только купюры, Зузу не любила мелочь…

Заметно похолодало. Ветер нахально пытался раздеть прохожих, воровато дёргая за длинные шарфы всех спешащих. Густые мягкие тучи синели в пастельно-сером небе, казалось, в любой момент они были готовы низвергнуть из себя огромный комок мокрого снега. Но, снег в конце апреля в этой части Европы — такого не может быть! Наверное, просто скоро начнётся привычный холодящий ливень…

И парижане поспешат, кто в свои тесные квартирки, кто на работу, в галереи и мастерские, а кто просто в ресторанчики и кофейни, чтобы спрятаться от недовольно-плачущей неулыбчивой погоды…

Зузу явилась в контору душеприказчика ровно в одиннадцать часов. Её проводили в небольшую комнату, где по серым плюшевым диванчикам уже расселись несколько женщин. Зузу окинула их резким коротким взглядом, она знала о них всё! Двое из них были ей знакомы давно… Они сильно изменились, обе — растолстевшие, рыхлые и неухоженные… Ни то немки, ни то австрийки недовольно морщились, осматривая танцовщицу с ног до головы…

В углу, куда падала какая-то ветхая и наглая тень восседала первая жена Герцога. Зузу её никогда не встречала, но тут же узнала мать его детей. Худая, дорого одетая стареющая француженка покосила хищными желтоватыми глазами, завидев на пороге комнаты соперницу…

У самой двери на краешке последнего дивана сидела заложив ногу на ногу совсем молодая оливково-смуглая девица. Скучающими, большими и круглыми глазами юная вдова водила по периметру комнаты… Зузу молча присела рядом…

Вошёл маленький толстенький маслянистый месье, душеприказчик.

Он достал из толстой папки серые листы бумаги и забубнил: «Последней волей Герцога… бу-бу-бу… собрать в одном месте… бу-бу-бу…»

Его голос бормотал долго и нудно, листы мелькали в его ручках-крепах один следом за другим…

А Зузу казалось, вся жизнь проносится перед глазами, начиная с того самого дня…

Она познакомилась с Герцогом в крошечном альпийском городишке… С неба сыпались огромные кружевные снежинки, Зузу подхватывала их на свои красные вельветовые перчатки, где они медленно и неохотно таяли… Только стоило ей присесть, что бы полюбоваться вблизи раскиданным неповторимым белым ковром, как вдруг, прямо перед её лицом словно из-под земли выросла облезлая большая собака. Она рычала и пыталась допрыгнуть до её лица… Зузу испугалась и устремилась прочь. Собака не отставала, и девушке пришлось забежать в первую попавшуюся деревянную с ковкой дверь. В полумраке она натолкнулась на кого-то очень высокого… Это был — Герцог. Он совсем недавно расстался со своей первой женой, бросившей на него младенцев-двойняшек, и переехал в Salzburg…

Зузу и Герцог прожили вдвоём несколько недель… Она ушла по-английски, не оставив и пары строк на клочке бумаги…

Потом была война… Гитлер в Париже, и всё остальное…

«…бу-бу-бу… — продолжал тарахтеть жирный и блестящий душеприказчик, — а основные активы моего… бу-бу-бу…, за исключением постоянного содержания, определённого для моих детей…бу-бу-бу…»

Два года как война закончилась… Такие же снежинки кружились над скромным уютным местечком в самом центре Das Niedersachsen на северо-западе Германии. Зузу сидела на лавочке в парке какого-то монашеского ордена и плакала. Ничего не случилось плохого, просто ей было грустно и одиноко… Над головой раздался тихий низкий голос. Зузу не разобрала слов, да и голоса не узнала… Она задумалась и не замечала ничего вокруг кроме огромных ажурных снежинок…

«Почему ты плачешь?» — повторил кто-то, нагнувшись к её лицу. Его длинные чёрные вьющиеся волосы заструились через изогнутые тонкие плечи Зузу и упали вместе с одной из снежинок к ней на ладонь, как и всегда спрятанную под красной вельветовой перчаткой… Очнувшись, она поняла, что это снова был Герцог. В то время он ещё только собирался порвать со второй из своих жён…

«бу-бу-бу…переходят к Урсуле Зу… бу-бу-бу… И ещё приписка, сделанная Герцогом незадолго до смерти… бу-бу-бу… С того самого дня я любил только тебя, Зузу, и кружащийся липкий снег…»

Комнатка накрылась диким возмущением, одна толстуха даже попыталась изобразить обморок… Душеприказчик застыл в немом, хорошо отрепетированном, спокойствии… Зузу подошла к его столу, стараясь не глядеть на бывших жён Герцога. Облитый сладким сиропом месье протягивал ей бумаги и заговорил:

— Позвольте полюбопытствовать?

Зузу ответила согласием, вскинув голову вверх…

— Давно ли были знакомы вы с Герцогом?

— Почти столько же лет, сколько теперь его детям, — достойно размыла Зузу.

— И за столько лет вы так и не поженились?

— Зачем же? Взгляните ные стрижки каштанов, не торопясь, распускали свои бледно-кремовые кисти, окуная ещё не проснувшийся город в сладкий томно-возбуждённый аромата этих несчастных… Все его браки слишком быстро распадались!

Зузу вышла на нежный прохладный воздух улицы… В Париже снег редок, но неожиданно над ней закружились огромные размером с ладонь разрезанные снежинки, одна из них покорно опустилась на красную вельветовую перчатку… Зузу несла эту снежинку на своей ладони, подняв голову вверх так, что другие холодные выгнутые колючки таяли прямо на её мягкой улыбке, которая, заплетаясь в тугие косы спутанных мыслей, словно беззвучно шептала: «Мой Герцог, мы ещё свидимся…»

Чудо техники

Вечерело… Однако, всё так же беспощадно палило солнце, размазывая недовольные лица толпы на автобусной остановке… Там за остановкой — деревья какие-то произрастают, а вот сразу за ними…

Сразу за ними — пляж… Обыкновенный песчаный речной пляж, немного грязный, но всё же такой нужный среди жаркого городского удушья… Вот стоим мы все на остановке, чужие и знакомые, соединённые единым порывом дожить до приезда автобуса, а после домой, домой… Затолкаться в него удастся, конечно же, далеко не всем… Но, самых прытких из этой, разнеженной светлыми лучиками и размоченной речными волнами, человеческой массы постигнет страшное… И в ожидании этого страшного недовольные рты и уставшие глаза, плавясь шоколадом, сливаются в одно большое пятно, недовольное и мутное…

Дело в том, что ожидаемый автобус являет собою пытку на стойкость силы человеческого духа, которой позавидовал бы любой инквизитор, окажись он тут… Большие, когда-то бороздившие гладкие отполированные дороги Германии, средства транспортировки пассажиров списали далеко не вчера, а какой-то умник задумал закупить их за красивые глазки и тут уже денежки на них раскатывать…

Немцы что? Да, конечно же отдали за милую душу, им утиля лишнего не надь! Естественно, когда-то бывший удобным и в чём-то совершенным, по крайней мере на тот давно канувший в лета прошлый век, автобус не был рассчитан ни на корявые морщинистые дороги России, ни на объём народонаселения, желающего на нём добраться до места назначения, и уж конечно же ни на удушливый летний жар средней полосы нашей необъятной империи. Двадцать пять посадочных мест совсем не ожидали опускающихся на них единовременно сотен мягких частей тел и ещё большего количества, ждущих приобрести сидячее положение, соотечественников, ненадёжно прицепившихся к намыленно-гладким поручням… Когда-то эти милые транспортировщики были снабжены безотказно функционирующими кондиционерами, а следовательно в открывающихся окнах и вентилирующих люках отсутствовала всякая разумная необходимость. Только вот, кондиционеры сносились, и немецкие трофеи бороздили просторы российской провинции лишь с парочкой убогих приоткрытых люков, неспособных проветрить и охладить всех и каждого, а порою с небезопасно раскрытыми дверьми во время движения. Люди злились и перегревались до полуобморока, и вершиной экстаза становился момент полуживого выползания из этого ада на пыльный загазованный, но всё же такой свежий, воздух асфальтовой улицы. Лишь надписи на немецком языке, бросающиеся в размытые духотой глаза, еле удерживающихся от почти океанской качки, несчастных путешественников напоминают об историческом комфорте этих так называемых пока ещё автобусов. Да, когда-то они возможно и делались для людей, но теперь… Остановка по-прежнему ждала своей участи, как и раньше растекаясь своими утомлёнными солнцем телами, преждевременно накапливая разгорячённую скользкую и потную злобу…

Как вдруг… О, чудо! Едет! Автобус! И размазанная толпа в одно мгновение воспрянула в едином порыве, подобно футбольным болельщикам в предвкушении гола… И тут словно судье показалось, что вне игры, а кому-то на северной трибуне, что был чистый гол… Удивительное замешательство… Из-за поворота выворачивал не уже привычный уродливый заграничный трофей, а… А, старенький раритетный львовский автобус…

Накатывал он, тряся всем своим дряблым железным телом и пыхтя в каких-то неземных стараниях — ехать вперёд во что бы то ни стало. Думаю, не только мне запало сомнение о том, этого ли маршрута мы все столь мучительно ждали. Напряглись десятки глаз. На облезшем лбу автобуса красовалась выгоревшая табличка с номером, тоже раритетная, возможно даже антиквариат. И это мы ждали? И это доедет? Это вообще ещё может ездить? Двери-гармошки гостеприимно отворились и на изумление публики, из них высунулась пожилая кубообразная кондукторша, задорно и по-пионерски громко гнусавя:

— Проходите в салон! Этот автобус последний! Места всем хватит!

Мираж! Точно это грезится! Этого не может быть! Да, многие перегревшиеся на остановке именно так и решили… Они ошиблись, потому как в тот момент ничего более реального, чем этот автобус и весёлая шутливая тётенька с билетиками, не было и быть не могло. Мы осуществляли посадку, а в спины упирались укоризненные взгляды тех, что остались, будто бы мы на верную гибель отважились, мол, геройствуем.

Двери закрылись, автобус пошёл на старт.

— Проходите в салон! — раздавался уже такой знакомый и близкий голос.

— А где он? Салон-то? — кто-то удивлённо спросил.

— Вот он. — буркнула кондукторша и принялась обилечивать народ…

Своей прямой обязанностью она считала объявление абсолютно всех остановок маршрута с точностью и дикцией, которой позавидовала бы любая тамошняя аудиозапись, прокручиваемая в комфортабельном автобусном лайнере немецких дорог… О, да, упасть невозможно в таком автобусе! Ведь, продуманно и непринуждённо кто-то покрыл все поручни ребристой резиной. Цепляйтесь люди себе на здоровье во избежании падения!

Что там кондиционеры и прочие заморские навороты… Три открытых люка, помноженные на многочисленные настежь распахнутые форточки, создают непередаваемое ощущение полёта! Не стоит забывать и о том бесконечном количестве ржавых дырочек и щёлочек, которые подобно кораллам на рифе, постоянно растут, покрывая узорчатым ковром весь металлический корпус автобуса, и принимают посильное участие в организации прохладной и приятно сквозящей турбулентности в салоне! У нас всё для людей! Наконец-то мы догнали и перегнали на своём ещё работающем музейном экспонате весь цивилизованный мир! Ура, товарищи! Ура!

А при выходе бросалась в глаза небольшая коробочка, на совесть привинченная сбоку, в которую следовало опустить уже использованный билетик, во имя соблюдения чистоты и порядка!

Одним словом — прогресс отдыхает! Вот она — вершина человеческой мысли! Просто — чудо техники!