Ян Торчинский

Ситуация

…А за мною по корягам,
                                      дико охая,
Припустились, подвывая,
Две судьбы мои — Кривая
                                      да Нелегкая.

Вл. Высоцкий

Верно, ах, до чего верно говорят люди: "Неизвестно, где найдешь, а где потеряешь". Зато никто не знает: если что-нибудь найдешь, то обязательно потеряешь взамен или нет? Наверное, все же да, поскольку в природе все уравновешено. Ведь если ты нашел, значит, кто-то потерял, так почему бы и тебе при случае не стать этим "кем-то"? Не сейчас, так потом. Рано или поздно… А так, чтоб только находить и находить, хорошо бы, конечно, но несправедливо и даже невозможно.

А что она нашла? Мужа она нашла, мужа, да такого, что все завидовали: вот повезло девоньке, вот уж счастье-то привалило! Так считали, глядя со стороны, и она сама так считала: все же были годы любви, заботы и душевного покоя. А если что не так получалось, не страшно, естественно даже, не бывает у людей без проблем, особенно, если проблемы такие, что с ними можно жить. Это она раньше думала, что можно, а теперь выходит, что нельзя. Что же ей сейчас придется потерять? С чем примириться — взамен, не взамен, какая разница? Похоже, все придется потерять. Хотя, может, немного останется, но только чтобы напоминать об утраченном. И кусать локти и терзаться напрасно: если бы, если бы, если бы… Ах, если бы…

Если бы она тогда не пошла к Тамарке на новоселье… Если бы осталась там ночевать, ведь предлагалось же… Если бы не поехала в командировку… Или пошла бы по другой улице… Все было бы иначе. Да что толку! Все эти "если бы" смысла не имеют. Они нацелены в прошлое, а прошлое изменить нельзя. Уж что случилось, то случилось, и точка. А будущее? Там существуют не "если бы", а "если". Если я так, то… А если я не так, то может получиться совсем иначе… Ну, и что? Все равно из многих возможностей нужно выбрать одну единственную, которая из будущего станет настоящим, а затем прошлым. Прошлым, которое изменить нельзя. Значит, будущее — это завтрашнее неизменяемое прошлое. Ничего нельзя изменить, все предопределено. Это ты думаешь, простофиля, будто что-то от тебя зависит, мечешься, суетишься, а на самом деле выбираешь давно выбранное, предопределенное. Кем, когда, зачем — кто знает? И выходит, было давно выбрано даже то, что с ней сегодня случилось. И то, что случится завтра, тоже. А что случится завтра? Что она может сделать, что изменить, чему помешать? Ничего и ничему! Ах, если ничего — значит, не стоит и думать или пытаться что-либо предпринять. Значит, пусть все идет по-старому? Пусть… Если бы такое было возможно! Опять "если бы"… Но речь-то о будущем. И от ее поведения тоже кое-что зависит… Или не зависит? Ладно, хватит. У нее еще целые сутки в запасе. Вернее, почти сутки, но велика ли разница? Может, она еще что-нибудь придумает. И если так… Если… Нет, нет и нет. Эти сутки — короткая отсрочка, пауза перед… — перед чем? Что ж, как будет, так будет. Да уж, так будет. А как было? И сколько было-то? Ведь кажется, будто вчера началось. Нет, все же не вчера. С того самого новоселья, когда же это? Кто бы мог подумать… Новоселье как новоселье. А затянулось за полночь. И они с Тамаркой, как на грех, заболтались на кухне, не заметили, что гости разошлись, проводить некому.

— Слушай, Зинка, оставайся у меня до утра. Место теперь, слава Богу, есть. Я тебе на диване постелю.

— Да нет, спасибо. Доберусь. А то тетка проснется, испугается, что меня нет.

Когда она вышла на улицу, то увидела, что около подъезда топчется один из тамаркиных гостей. Задержался почему-то или ее ждал? Он ей запомнился заграничным пестрым свитером, а так — обыкновенный парень, среднего роста, чернявый, молчаливый. Весь вечер, за столом сидя, ни единого слова не произнес, слушал других да улыбался, да рюмку недопитую в пальцах крутил, а когда танцы начались, хотя какие там танцы — 28 квадратных метров жилой площади, постояли, подергались под музыку, "бессмысленное трение двух полов о третий", — как язвила Тамарка… Так вот, во время танцев он безучастно сидел в кресле, смотрел на танцующих и снова улыбался, привычка у него такая, что ли… Или просто дурачок? Нет, не похоже, ее подруга с дурачками не водится. Скорее, неразговорчивый и добродушный, бывают такие люди. Вот и сейчас улыбается, будто радуется, интересно — чему?..

А он шагнул Зине навстречу:

— Необыкновенная ночь сегодня, верно? А звезд сколько, где они берутся?.. — И без всякого перехода: — Можно, я вас провожу? Вы где живете?

— Около вокзала.

— Удачно. И я недалеко. Ну, что — пошли? Вас Зиной зовут, правильно? А я — Григорий. Или Гриша. Мама Гриней звала. Товарищи — иногда Григом. Как вам удобнее.

Она обрадовалась неожиданному попутчику. Хотя и не была трусихой, но девушке ночью одной… Автобусы давно не ходят, и такси не поймать, и опять же боязно в машину садиться, еще завезут куда не надо… А здесь хоть и совсем незнакомый человек, но все же спокойней. Уж Тамарка-то его, наверное, хорошо знает. И пусть идет рядом, если ему охота, и будет, наверное, молчать всю дорогу, как целый вечер молчал. Скучновато, конечно, но лучше, чем ничего.

Молодые люди пошли рядом. Григорий не взял ее под руку, и Зине это понравилось. Она терпеть не могла шкодливых мужских пальцев: сначала под локоток, потом, как бы случайно, выше — под мышку, потом… А этот нет. Лишь изредка заденет плечом или локтем, будто хочет напомнить: "Я здесь". И неожиданно, с первых же шагов, заговорил взахлеб, словно вознаграждая себя за многочасовое молчание. После она пыталась вспомнить, что он ей рассказывал, и не могла. Все улетучилось из памяти, помнила только, что было легко, даже интересно слушать, и что говорил ее спутник очень выразительно, энергично жестикулируя, а иногда обгонял ее на несколько шагов и заглядывал в лицо, словно проверяя, поняла ли она, и ждал, пока она поравняется с ним, и они снова шли рядом. Наверное, звездная ночь, насыщенная тревожными весенними запахами, мешала ей сосредоточиться, а может, и не старалась вслушаться и запомнить… После жалела, да поздно было.

— А я думала, вы молчун, отшельник. Там, у Тамары, слова от вас не слышала.

— Верно. Я не умею говорить, когда много людей вокруг. Всегда кажется, что меня не все слушают, не всем интересно. Да так оно и есть. А мне это — как нож в сердце, знаете ли… Я поэтому из преподавателей ушел, боялся, что студенты плохо слушают. Вы — другое дело. С вами разговаривать — одно удовольствие…

Положим, на разговор это походило с трудом. Говорил один он, а Зина слушала и молчала. Видимо, Григорий почувствовал, что выразился неловко, и замялся. И Зина поспешила ему на выручку:

— А где преподавали, в институте?

— Нет, в политехникуме. Сопромат, детали машин и теормеханику.

— Ого! Вот вы какой!

— Такой… Может, вам помощь нужна, так пожалуйста. Вы, конечно, студентка? Машиностроительный институт, да?

— Да. Вечернее отделение. Будущая технологиня.

— Вы не стесняйтесь, если нужно. Я и репетировал, и контрольные для заочников писал. Хотя не люблю это занятие.

— А зачем брались? Ради хлеба насущного? — подразнила она его.

— Ну, почему же… Деньги, конечно, лишними не бывают. Но здесь другое, знаете ли... Времени у меня свободного много, надо было чем-то себя занять. Все мои подруги-други переженились, я один остался, будто из авоськи выпал. Куда деваться по вечерам? Не отвлекать же людей от семейных дел. А новые знакомства я завожу плохо. Так чем каждый день в кино ходить, лучше людям помочь. А то я хотел сдуру поступить в университет, на заочный юридический или философский, спасибо, умные советчики нашлись, отговорили. Такая была ситуация.

Незаметно, отмахав около четырех километров, подошли к ее дому. Было уже очень поздно, и Зина испугалась, что он начнет проситься к ней, мол, куда я в такое время… Пустите, пока транспорт пойдет. И от чашки кофе или чая я тоже не откажусь… А как она его пустит, если живет в одной комнате с храпящей теткой, да еще в коммунальной квартире. И вообще — это будет выглядеть странно: в первый же день знакомства и притом ночью… A он, конечно, обидится, начнет настаивать, канючить, обещать, что ни о чем таком и не думает, и хрупкое очарование этой ночи будет безнадежно испорчено.

Но он сказал совсем другое:

— Можно вам позвонить?

— Нельзя, — улыбнулась Зина. — У меня телефона нет.

— А на работу?

— Тоже нельзя. От нас еще так-сяк. А к нам запрещено.

— А-а-а… На "Альфе" работаете? Нет? А где? Ах, в п.я.16! Ого! Выходит, вы совсем засекреченная девушка. Да, ситуация… Знаете что, позвоните ко мне в КБ, ладно? Телефон легкий: 22-33-44. — Он глянул на часы и ахнул: — Ну и ну! Когда же я дома буду?

— А где он, ваш дом?

— У Выставки, — ответил Григорий и смущенно осекся.

— Вы же говорили, нам по дороге…

— Боялся, что иначе не позволите себя провожать. Виноват, исправлюсь, больше врать не буду.

Зина почувствовала, как у нее теплеет на душе. Это надо же: ему теперь два часа идти, не меньше.

— Ничего, пройдусь. Завтра воскресенье, высплюсь. Так договорились? Ну, до встречи.

Он помахал ей рукой, словно отъезжающий из вагонного окна, и ушел.

На следующей неделе она несколько раз звонила в КБ и неудачно, всякий раз было занято. Наконец, ей ответил хрипловатый мужской голос:

— Сиренко слушает.

— Мне, пожалуйста, Григория, — сказала Зина и на секунду замешкалась: а если ее спросят: "Какого Григория?", что ответить: "Который возле Выставки живет и пестрый свитер иногда надевает"? Нет, в таком случае она просто повесит трубку: значит, не судьба. Но услышала:

— Сейчас. Подождите минутку. — И уже с трудом различимое, потому что трубку, наверное, положили на стол: — Григорий Семенович! Тебя какая-то барышня спрашивает.

"Барышня"… Так Зину никогда не называли. Это случайно или вроде знака, что начинается новый этап в ее жизни? Фу, глупости какие лезут в голову! И здесь она услышала голос Григория:

— Зина, здравствуйте! Как хорошо, что вы позвонили! А я уже начал бояться…

Они быстро договорились о встрече. Он явно спешил, но девушка не обиделась: она знала, что служебный телефон не для затяжных светских бесед. "Но почему он не спросил, кто говорит, а сразу понял, что это я? — недоумевала Зина. — Что, у него другой «барышни» нет? Или как-то почувствовал, что это именно я? А если так, то что происходит? Или впрямь существует телепатия?" В этом знакомстве было что-то необычное, и непонятная тревога охватывала ее.

А вечером, когда они прощались, Григорий спросил:

— Почему вы так долго не звонили? Я ждал, ждал…

— Звонила, только дозвониться не могла.

— Да, ситуация… КБ большое, народу много, а телефонов мало. Что же делать? К вам звонить нельзя, к нам не пробиться. А просто так к вам зайти тоже, знаете ли, не очень: вдруг не застанешь или еще хуже — от дела оторвешь. Да мало ли…

Вдруг он посмотрел на Зину широко открывшимися глазами, словно человек, которому явилась, казалось бы, непостижимая, но оказавшаяся совсем очевидной истина, и он поражен, как раньше не додумался, не догадался, не сообразил:

— Слушайте, Зина, выходите за меня замуж!

— Так сразу? — засмеялась она, еще не поняв толком, шутит он или говорит серьезно.

— Ну, конечно! Чего тянуть? Браки на небесах заключаются, верно? Значит, там и наш записан, если я вам такое предложил, а вы меня сразу же к черту не послали. Нет, вы послушайте, послушайте, — заторопился он, будто старался, чтобы она не смогла возразить. — Мой товарищ с девушкой в трамвае познакомился. Она просила мелочь на билет передать. Так они тем же вагоном в ЗАГС приехали, благо, паспорта у обоих с собой оказались… Все говорили: "Сумасшедшие!" А они пятый год живут припеваючи, и двое детей у них…

— Но вы же меня совсем не знаете. А я вас. Как же так вдруг… Не в кино же вдвоем сходить…

— Почему не знаю? Я же вижу: вы умная, красивая, добрая. А как слушать умеете… Для меня это, знаете ли… И я чувствую — не знаю, как сказать… А что вы обо мне хотите знать? 28 лет. Сирота. Инженер. Работаю в КБ на радиозаводе. Не женат и ни разу не был. А вы не замужем? — испуганно перебил он сам себя.

— Нет, нет.

— Ну, слава Богу. И не были?

— Это что, так важно? — спросила Зина резче, чем следовало. Последний вопрос ей почему-то не понравился.

— Совсем не важно. Просто, чтобы узнать побольше. Вы же сами говорили… Извините, если обидел. Ну, что еще? Не курю, не пью, то есть, в компании выпить могу, но не очень люблю. (Она вспомнила, как он крутил недопитую рюмку на тамаркином новоселье. Может, и не врет…) По натуре я домосед. Ох, чуть не забыл: моя фамилия Завьялов. Вы запомните хорошенько: если согласитесь, придется на мою фамилию переходить. Это категорически: что за семья, знаете ли, если фамилии разные… "Зина Завьялова" — чем плохо? А чтобы узнать больше, нужно вместе жизнь прожить. Ну, что убедил? Соглашайтесь, Зина, очень вас прошу.

Нет, он не шутил. Он говорил серьезно. И не просто серьезно: его захлестывала сумасшедшая радость, что так здорово нашел решение самой важной задачи.

Зинино сердце бешено заколотилось, а потом внезапно замерло, оставив в груди опасную пустоту. Девушка ясно чувствовала, что ее неудержимо влечет к незнакомому повороту — и страшно, и интересно, что там, в таинственном недалеке. Такое чувство, будто стоишь на высоченной вышке перед прыжком в воду, и хочется поскорее ощутить ошеломляющую невесомость полета, и охватывает ужас, потому что огромное зеркало бассейна представляется размером в спичечный коробок, и туда нужно угодить точно, а промахнешься — и костей не соберешь. Но, несмотря на все опасения, нарастало ощущение, что она уже преодолела нерешительность, оттолкнулась от рифленого помоста и летит вниз, и перед глазами стремительно увеличивается водная гладь, и вытянутые руки вот-вот коснутся зеленой прохладной воды. И все решено, и назад на вышку дороги нет, разве что по лестнице, ступенька за ступенькой, держась за перила, но это уже совсем другой разговор.

И когда он с радостной надеждой снова спросил:

— Ну, что — убедил?

— Ох, кажется, убедили, — сказала она оглушенная собственной отчаянной решимостью, потому что ответить иначе было невозможно: не по-божески, не по-людски, не по-женски, не по-…

Сказала и подумала, что он сейчас, наверное, начнет ее целовать, чтобы закрепить свой успех и новые права. А Зина совсем не была уверена, что ей этого хочется. Несмотря на то, что она, поддавшись странному порыву, согласилась выйти замуж, Григорий оставался совсем чужим человеком, а целовать чужого… Она вообще не очень-то любила целоваться. Родители воспитывали девочку в спартанской строгости. Они считали, что всякие там телячьи нежности, фигли-мигли да коськи-бобоськи непедагогичны и расслабляют человека в преддверии будущей житейской борьбы. Поэтому мама целовала дочку только в день рождения и под Новый год. Об отце и говорить нечего. Может быть, из-за этого Зина без сожаления покинула не очень-то ласковый отчий дом, когда, едва окончив школу, перебралась из родного города в крупный областной центр, спасибо, живущая там тетка приютила молоденькую племянницу. Она вспомнила вдруг, что ее бабушка говорила: "Можно любиться и не целоваться". А сейчас, видимо, придется, а иначе нужно что-то объяснять, а он, скорее всего, не поймет и обидится, кому это нужно?

Но Григорий в который раз повел себя неожиданно. Он взял зинину руку и потерся о ладонь всем лицом: носом, щеками, подбородком. И в этом движении была такая детская доверчивость, что у Зины слезы навернулись: кажется, не ошиблась!

Все же назавтра побежала советоваться с Тамаркой: как-никак она собралась стать женой человека, которого видела два раза в жизни и которому еще не научилась говорить "ты".

— Дура набитая! Думает она! Мыслитель в юбке! — с первых же зининых слов заорала на нее подруга. — Это же не парень, а подарок к Восьмому марта! За ним половина наших девчонок помирает, а он, как каменный. Мы уж всякое думали… Правда, я его знаю не очень, в разных корпусах работаем, встречаемся, в основном, в столовке…

— А чего ж ты его пригласила?

— Сама не знаю. Как-то так получилось… Я сотрудников к себе на новоселье звала, а он к нам случайно зашел. Не могла же я сказать: «Все приходите, а ты нет». Видно, судьба вам встретиться. А я и не думала вас знакомить, честное слово тебе даю.

"Ну, и ситуация", — подумала Зина и невольно поежилась, поймав себя на том, что мысленно произнесла любимое слово своего новообретенного жениха. Кто его знает, может, действительно судьба, а судьбе перечить — так можно и беду накликать.

* * *

Через несколько дней они подали документы в ЗАГС. И здесь, как нарочно, скоропостижно призвали Григория на офицерские сборы — точно на два месяца, отпущенные им на размышление. Прощаясь, он сказал, что письма писать не умеет и не любит, а если делаешь, не любя да не умеючи, то так и получается, знаете ли…

— Может, оно и к лучшему. Вы боялись, что не было времени подумать. А сейчас будет. Спасибо товарищу военкому. Подумайте. Если передумаете — ну, что ж…

— И вы тоже будете думать?

— Нет. Мне не нужно. Я уже все давно обдумал и решил.

Она и думала все это время, но только об одном: когда он вернется, чувствуя, как день ото дня нарастает в ней нетерпенье и все из рук валится — хоть дни в календаре зачеркивай… "Совсем сдурела", — растерянно думала девушка, удивляясь самой себе. А когда сборы в установленный срок завершились, она Григория, точно мужа с фронта, встречала. Наваждение, да и только…

Вскоре Зина переехала к Григорию Завьялову — в однокомнатную, но отлично спланированную квартиру, с большой передней-холлом, эркером и лоджией. "Вот застеклим, так считай, еще одна комната будет", — говорил он. И в этой уютной, теплой и светлой квартире она сразу же почувствовала себя не просто в родном доме, а как у Бога за пазухой, и поняла первозданный смысл слов "выйти замуж", то есть, встать за сильной надежной спиной единственного и главного в мире мужчины — ее мужа — и там укрыться от всех житейских невзгод и неурядиц. Чуть ли ни с детства привыкшая самостоятельно заботиться о себе, Зина неожиданно почувствовала, что сделалась объектом бережной и ласковой опеки со стороны человека, который с каждым днем становился все более близким, незаменимым и необходимым.

Для начала он сказал:

— Ты работаешь и учишься, значит, занята вдвое больше. Поэтому всеми покупками, ну, там базар, магазины, то-се, буду заниматься я. И обед готовить тоже.

Она заспорила, что кухня — дело хозяйки дома, но Григорий отшутился:

— Настоящей хозяйкой станешь, когда институт закончишь. Считай, два диплома сразу тебе светят. А пока я справлюсь. Варить, жарить я умею, можешь не сомневаться.

И до чего было приятно прийти домой после вечерних занятий в институте и увидеть накрытый стол. Куда только исчезали усталость и раздражение… А готовить Григорий умел, да еще как! Если честно, то гораздо лучше своей жены. Его коньком были удивительные салаты, а еще пироги с капустой, мясом, грибами, картошкой или гречневой кашей, которые так и таяли во рту.

— Знаете, кто вы, гражданин Завьялов? Вы — враг народа! А народ — это я, ваша жена. Я скоро из-за ваших пирогов в бочку превращусь, наплачетесь тогда, — ворчала Зина, хотя и сохраняла девичью щуплость. — И где ты так куховарить научился?

— Представь, в армии, где ж еще… Меня перед самым дембелем вдруг направили в учебку на поварские курсы. А там не только солдатским кондерам учили. Я и увлекся. Уже на гражданке книги начал собирать: грузинская кухня, украинская, литовская… Целая полка. Погоди, я тебя шашлыком или бастурмой накормлю — язык проглотишь. Правда, раньше я дома редко готовил, так, обычно общепитом обходился, время жалел…

— А говорил, девать некуда…

— Верно, говорил. Да так и было. А все равно жалко было терять, чтобы самому поесть. Много ли мне надо… Тебя кормить — это другое дело, это знаешь ли, совсем другая ситуация.

Такие разговоры смущали Зину. Она понимала, что занимает в жизни Григория большое место, может быть, незаслуженно большое. И хотя успела прирасти к мужу всеми клеточками, не была уверена, играет ли он столь же значительную роль в ее жизни. А поэтому считала себя виноватой.

…А еще он любил делать ей подарки, просто так, без всякого повода, разные трогательные мелочи: первые букетики подснежников, пробные духи, красивые записные книжки в тисненных под крокодилову кожу переплетах и золочеными карандашиками внутри… А когда у него появлялись крупные деньги, премия или авторское вознаграждение, он тащил жену в магазины покупать ей туфли, дорогие обновы или украшения.

— Зачем? — безуспешно отбивалась Зина. — Тебе деньги, что — руки жгут? Лучше накопим к лету, поедем куда-нибудь…

— До лета еще заработаем. Не бойся, поедем.

Это было единственное обещание, которое он не выполнил. Ему никуда не хотелось уезжать. Его мир был здесь, в своем доме, в своей семье, при собственной жене, и никакая сила, казалась, не могла выманить Григория из этого рукотворного Эдема.

…А еще он любил встречать Зину по вечерам около Машиностроительного института, и они шли, как в ту первую ночь их знакомства, шли, изредка касаясь локтями и плечами, и говорили, говорили…

Однажды в гостях они уединились в углу, продолжая свою бесконечную беседу. К ним подошел недовольный хозяин:

— Шли бы к людям. А то все разговариваете. Не устали еще? Не надоело?

Они посмотрели на него с недоумением: как это может надоесть? Одна беда, времени постоянно не хватает: редко видятся!

При всем том они были совершенно разными людьми. Например, Григорий оказался законченным педантом и аккуратистом. Во всех его вещах царил идеальный порядок. Каждая мелочь знала свое место, и он мог, не глядя, достать из шкафа, со стеллажа или полки нужный ему предмет: рубашку, галстук, книжку, отвертку или коробочку с надписью "гвозди мелкие". А Зина была растеряхой и вечно искала свои ножницы, гребешок, тетрадку…

Как ни странно, это не раздражало, а скорее забавляло и умиляло Григория, и он успокаивал жену:

— Ну, чего ты мечешься, нервы себе портишь? Куда оно из дома денется? Это с тобой барабашка играется, потому что хозяйкой признал. Поиграется, поиграется и вернет. А что тебе нужно? Авторучку? Тоже мне, трагическая ситуация! Возьми мою.

И действительно, пропавшая было вещь вскоре находилась, точно сама в руки прыгала.

Но однажды возникла ситуация посерьезнее. Зина потеряла сумку с документами и деньгами — зарплатой и отпускными. Особенно тревожило, что там были паспорт и пропуск на свой п.я. 16, и было неизвестно, как на это посмотрят деятели из Первого отдела, с ними только свяжись…

Григорий посмотрел на зинино синюшно бледное лицо, на котором зажигались и гасли странные желтые пятна, и спокойно сказал:

— Неприятно, конечно. Но с кем не бывает, знаешь ли… И ничего страшного. Паспорт все равно пора менять, он на старую фамилию выдан. Пропуск — ну, что они тебе сделают? Под суд же не отдадут, время не то. Ну, выговор объявят или прогрессивки лишат. В крайнем случае, с работы выгонят. Так и слава Богу. Давно из твоего "ящика" нужно уходить. У вас даже в туалет только по специальному допуску заходят.

Невольно улыбнувшись его словам, Зина прошептала сквозь слезы:

— Да-а-а… А деньги?..

— Ну, что деньги… Ты вспомни: я в прошлом квартале авторское вознаграждение получил. А это дело такое: могли дать, могли не дать. Получил — считай, что нашел. Вот я и нашел. А ты потеряла. В природе все уравновешено. Единство противоположностей! Так я нашел больше! Значит, разница в нашу пользу. А всех денег все равно не заработаешь. И не психуй раньше времени, может, еще вернут.

— Ага, вернут, — снова заплакала Зина. — Где ты видел ангелов в нашем городе?

— Поищем, так найдем. Ладно, хватит тебе тушь по лицу размазывать. Давай лучше делом займемся, знаешь ли… Ковер, что ли, пропылесосим.

Однако до ковра руки не дошли, потому что внезапно зазвенел телефон. Зина подняла трубку:

— Алло!

— Мне нужна Пожарская, — произнес незнакомый женский голос.

Зина не сразу поняла, о ком идет речь, поскольку услышала свою девичью фамилию, от которой успела основательно отвыкнуть.

— Это я, Пожарская. Слушаю вас.

— Как ваше имя-отчество и дата рождения?

— Зинаида Матвеевна… 6-е апреля… Да в чем дело-то?

И тут она сообразила, что кто-то держит в руках ее сумку, ведь все документы выписаны на имя Пожарской. Знать бы, кто говорит, может, шантажист какой-то или еще хуже.

— А дело в том, что в автобусе нашли сумку с документами на ваше имя и еще с кое-чем. Немедленно приезжайте в диспетчерскую на улице Пионерской. Спросите дежурную Белоногову. Удостоверение какое-нибудь захватите.

Спустя десять минут, захватив комсомольский билет, единственный оставшийся у нее документ, она неслась по указанному адресу. Григорий остался дома, уступив зининым просьбам. Было невыносимо даже представить, как ее, в присутствии мужа, обзовут идиоткой, вороной и разгильдяйкой, а то и покруче, и придется терпеть, поскольку это — святая правда, значит, спорить и оправдываться глупо, а обижаться — тем более.

Дежурная Белоногова оказалась особой неопределенного возраста с густо запудренными подглазьями. Недоверчиво повертев комсомольский билет с фотографией многолетней давности, она устроила Зине настоящий допрос: какая сумка, размеры, фасон, материал… какие в ней документы… какого цвета помада… какой формы пудреница… чьи телефоны и адреса в записной книжке… Наконец, удовлетворившись ответами, дежурная достала из сейфа злополучную сумку и заставила сверить содержимое с описью, а также пересчитать деньги до копейки. Порядком утомившаяся Зина пробовала робко возражать:

— Ну, зачем это? Сверять, пересчитывать… Я вам и так верю. Не знаю, как благодарить…

— Делайте, что вам говорят. У нас порядок строгий. Не то, что…

Действительно, все оказалось на месте, вплоть до мелочи и автобусных талонов. Когда все формальности были выполнены, Зина крепко прижала к груди свое, чудом вернувшееся добро — может, и впрямь барабашка дурачился.

Глядя на ее счастливое лицо, дежурная Белоногова смягчилась и спросила более благодушным голосом:

— Твой мужик — как? — словами тебя на части распиливал или просто по мордам надавал? Если да, ты на него зла не держи, потому что за дело.

— Ой, что вы! Наоборот, успокаивал, просил не волноваться.

— Врешь! — ахнула Белоногова.

— Жизнью клянусь, чем хотите! Говорил, может, еще найдется… Как в воду глядел.

— Да-а-а… Если не врешь, конечно… И то верно: только таким растяпам и дурехам карта вечно в масть идет. Значит, говорил: найдется… Деньги — что… Найдутся, не найдутся… А вот такого мужа найти… Счастливая ты, девка! Молиться на него должна, ноги ему мыть…

Она и сама это знала. Особенно, если только и слышишь, что у одной муж пьет, не просыхая, у другой — ни одной юбки не пропустит, у третьей — готов куда угодно: на пульку, на рыбалку, на футбол-хоккей, лишь бы из дома сбежать… А у них с Гришей — никакими словами не рассказать, и все это, главным образом, его заслуга. И было бы все вообще выше крыши, если бы не… Со стороны, Боже, какие мелочи, спятила баба, чего ей не хватает… Со стороны все просто: чужую беду руками разведу. А когда не со стороны, а изнутри — так совсем другая ситуация, сто раз задумаешься. Если бы не… Если бы не нужно было каждый вечер ложиться с ним в постель.

Они поженились, будучи совсем незнакомыми людьми, и, в отместку за такую торопливость, им предстояло постигать друг друга, живя под одной крышей и засыпая под общим одеялом. Такое познание приносило не только радости, по крайней мере, ей. И неожиданно открывались мелочи, которые, если б знать о них заранее, могли оказаться достаточными, чтобы их брак не состоялся. А когда они уже зажили такой хорошей семьей, было жалко и даже стыдно ломать ее из-за какой-то чепухи. И не гасла надежда, что, в конце концов, все образуется и стерпится-слюбится. Ну, насчет "слюбится" у них было все в порядке, а вот что касается "стерпится" — здесь получалось значительно хуже. Поэтому надежда оставалась надеждой, и не было похоже на быстрые перемены.

Мелочи, конечно, мелочи… Так ведь гвоздик в сапоге тоже мелочь, а попробуйте походить… Конечно, гвоздик можно заколотить в каблук или обувь сменить, вот и решение вопроса, а ей что и как менять было? Да, так о чем она?

Во-первых, выяснилось, что у Григория все тело поросло густой и жесткой шерстью чуть ли не в палец толщиной. И Зине казалось, что рядом с ней лежит какой-то большой непредсказуемый зверь. Она с детства не любила и боялась животных, даже кошек и собак. Позже врачи установили, что у нее сильнейшая аллергия на шерсть, и она инстинктивно избегала неприятных контактов. А перед вынужденным посещением домов, где жили кошки-собаки, Зина принимала несколько таблеток демидрола, иначе у нее начиналось настоящее удушье. К счастью, человеческий волос отличался по воздействию от кошачьей или собачьей шерсти, иначе было бы совсем плохо, но Зина привычно пугалась и с трудом воздерживалась, чтобы перед сном не наглотаться какого-нибудь антиаллергена.

А еще она узнала, что гришины ладони, обычно такие теплые и умиротворяющие, вдруг становились холодными и влажными, и Зине казалось, что по ее телу начинают прыгать скользкие болотные лягушки.

Она крепилась, сколько могла, но вскоре не выдержала и начала надевать закрытые ночные рубашки. Но Григорий, обычно покладистый и сговорчивый, здесь оказался непреклонным:

— Нет уж! Давай так: мухи отдельно, котлеты отдельно. Я хочу тебя обнимать, а не твою ночную рубашку. Ты мне почему-то больше нравишься.

— А мне холодно. Я мерзну по ночам, — отчаянно врала Зина.

— Потом, пожалуйста, хоть пальто надевай. А до — ни-ни!

Что ж, и на том спасибо, но до этого "потом" нужно было дожить и дотерпеть. А пока, вслед за скачками лягушек, в Зину проникал твердый тонкий предмет, будто наконечник от клизмы, и принимался суетливо елозить, словно удобное место искал. И почти сразу все и кончалось. Григорий с минуту бормотал что-то ласковое и засыпал. Он спал, касаясь Зины меховым телом, спал, как младенец, без храпа, бормотания или скрипа зубами. А она долго не могла заснуть. Странное раздражение охватывало ее. Это не было болезненной реакцией на неудовлетворенность ожиданий. Ожидания как раз и не появлялись, потому что все чувства Зины были заморожены лягушачьим прыганьем по телу и прикосновениями звериной шерсти. И катастрофически не хватало времени, чтобы оцепеневшие чувства в глубине ее естества оттаяли и пробудились. Но женским инстинктом Зина понимала, что у них все происходит не так, как следует, а как следует, она не знала, а чтобы спросить у той же Тамарки, страшно было даже подумать. И ее подмывало растолкать мужа и наговорить ему много злых и обидных слов. Останавливало лишь одно: не было уверенности — он ли виноват или, наоборот, она. И вообще, никакой уверенности не было. А кто и где мог бы ей помочь, если не делом, так хотя бы словом? И не хватало еще, чтобы разговоры о проблемах семьи Завьяловых пошли гулять по городу…

Неожиданно такое место нашлось. И Зина, поколебавшись, записалась на прием к специалисту в консультационном пункте "Проблемы семьи и брака" при местном Медицинском институте.

В назначенное время она вошла в помещение, меньше всего напоминающее кабинет врача. Навстречу ей поднялась с мягкого дивана красивая, модно одетая женщина.

— Здравствуйте, садитесь. Вот в это кресло, пожалуйста. Или на диван, как вам удобнее. Давайте знакомиться. Меня зовут Элеонора Эдуардовна. Не выговорить, правда? Родители постарались... Называйте просто "Эля", хорошо? Я постараюсь вам помочь, только будьте со мной откровенны. Все в жизни поправимо. Ну, что случилось? Какие сложности?

Эта женщина тридцати с небольшим лет внушала доверие, но оказалось, что говорить о таких делах трудно и неловко, будто на людях раздеваться. Гораздо труднее, чем ожидалось. Однако опытная Элеонора Эдуардовна быстро разобралась, что крылось за бестолковым лепетом Зины, и начала задавать многочисленные вопросы, а если значение этих вопросов было непонятно, следовало терпеливое разъяснение.

— Ну, ладно. Пойдемте в соседнюю комнату, я вас осмотрю.

А еще через двадцать минут Зина услышала:

— Что вам сказать? Вы здоровы и ваш муж, насколько я могу судить, тоже. Коитус без всяких патологий. А больше или меньше — понятие индивидуальное. Я знаю случаи таких отклонений от так называемой нормы, что и поверить трудно, и ничего, довольны, потому что это и есть их норма. Хорошо бы, конечно, вашего мужа повидать, но как его сюда затянешь… Мужики, они такие: если хоть на что-нибудь способны, так считают себя сатирами и кентаврами. Кстати, вы не пробовали поговорить с ним откровенно? — И поняв по испуганным глазам Зины, что о таком и речи быть не может, Элеонора продолжала: — Нет? Ну, и напрасно. К сожалению, вам никто не поможет. Сами себе помогайте, пробуйте, не зацикливайтесь на одном. Поймите, экспериментировать не стыдно, это естественно. Сколько вы женаты — всего-ничего… Как-нибудь приспособитесь. Я вам брошюрку дам. И вообще, в семейной жизни это не главное, поверьте мне. Может, слышали анекдот: "Что значит «тютелька в тютельку»? А это интимная жизнь лилипутов". А бывает, не только у лилипутов. Каждому свое…

И подсев поближе к Зине, уже не как врач-консультант, а подружка, Эля продолжала:

— Знаешь, почему я от первого мужа ушла? А ведь мы вроде любили друг друга… Он каждую ночь меня мучил, чуть ли не до рассвета. От хронического недосыпа я уже не соображала ничего, больше всего боялась заснуть на работе, носом клюнуть. Понимаешь? Того самого, чего бабы ненавидят, ждала, как манны небесной: хоть несколько раз посплю, как человек. Так он, проклятый, за моим календарем следил больше меня, чтобы я, не дай Бог, лишний день не замотала. Такая жизнь у меня была. Вот и суди, что лучше, что хуже… А ты попробуй еще такое. Разбуди мужа посреди ночи. Может, спросонья да по второму разу он не так быстро раскочегарится. Повторяю, пробуйте, ищущий обязательно обрящет. И звони, если надо.

Зина решила испытать полученный совет. После нескольких безуспешных попыток, ей удалось растолкать крепко спящего Григория. Он сел и, не раскрывая глаз, испуганно спросил:

— Что, что? Проспали? Будильник испортился? Который час?

И ей стало так жалко его, аж сердце защемило. И подумалось: "Какая я все же… Над кем экспериментировать вздумала…" И тихо сказала:

— Нет, нет, ничего. Тебе приснилось. Спи.

Муж счастливо ойкнул и снова заснул. А Зина вновь и вновь думала о том, что сказала ей Элеонора Эдуардовна. Выходит, у каждого своя норма, и никакой общепринятой нормы вообще не существует. И если нет никаких болезненных ощущений, то это и есть норма. И, значит, то, что у них получается, тоже нормально. Мало ли что ей кажется, кажется — креститься надо! Откуда она знает, как нужно, как нет, что хорошо, что плохо, какой у нее опыт? Да и был ли у нее этот опыт, если, конечно, не считать Григория? Можно сказать, что был, а можно, что и не был. Как посмотреть…

Вот до замужества… Когда Зине было восемнадцать лет, она проводила лето в Мисхоре. Там, на пляже, к ней подошел однажды незнакомый парень и предложил покататься на лодке. Видя, что Зина колеблется, он улыбнулся и сказал:

— Не бойся, не кусаюсь! Я — Захар, меня здесь все знают. Неохота одному, понимаешь? А море, смотри, какое веселое.

Море, действительно, было — лучше не придумаешь. Гладкое, серозеленое, словно залитое расплавленным нефритом, с красноватыми отблесками уже заходящего солнца.

Вскоре они были далеко от берега. Лодка легко скользила по воде, и ничего не предвещало беды. Но внезапно задул резкий ветер. Он нагнал тучи и поднял волну. Их начало относить в открытое море. И вокруг не оказалось никого, кто сумел бы помочь. Захар оценил опасность первым. Он оказался не Бог весть каким гребцом, но воли ему хватило на двоих. И мертвой хваткой вцепившись в весла, он упорно греб к берегу. Греб, мучительно скалясь и даже подвывая от напряжения. Греб, отчаянно борясь за свою и за ее жизнь. Неизвестно, сколько продолжалась эта безумная борьба, но, в конце концов, Захар сумел прибиться к берегу и вытащить лодку на совершенно опустевший от непогоды и позднего времени пляж. И сразу же начался проливной дождь, от которого они укрылись в развалюхе с пляжными деревянными лежаками.

И здесь Захар не выдержал, будто в нем какой-то стержень сломался. Его начала бить крупная дрожь, и судороги сводили тело. И страшно стучали зубы. Зина испугалась, что он сейчас умрет и она умрет тоже, ибо смерть, отступившая было от них, возвратилась и опять смотрит им в глаза, недаром так грозно ревет море и небо, а молнии только что не залетают в дверной проем. И нужно снова спасаться, потому что еще немного — и будет поздно. Раньше их обоих спас он — мужчина, сейчас очередь ее — женщины. Как и что делать, она не знала, а поэтому просто обняла Захара и крепко прижалась к нему. И вскоре почувствовала, что он понемногу успокаивается и обмякает, а судороги больше не скручивают его тело.

Вот тут оно и случилось. Зина не столько почувствовала, сколько поняла это. И поняв, обрадовалась, словно примете, что теперь они точно уцелеют. И не было ни возбуждения, ни испуга, ни боли, поскольку на это уже не осталось ни физической, ни душевной энергии.

А когда гроза прекратилась и ветер улегся, они расстались, небрежно попрощавшись. И после она никогда не встречала Захара, и вскоре все забылось: и он, и прогулка по внезапно взбесившемуся морю, и то, что произошло на берегу. Лишь иногда, редко-редко, словно случайный ветерок, на нее набегало смутное воспоминание, будто о чем-то потерянном, чего не особенно жалко, наоборот, даже спокойнее, потому что второй раз уже не потеряешь…

Вот и весь ее добрачный опыт.

А послесвадебный, если опять-таки не считать Григория? Изменяла ли она мужу? И здесь с полным основанием можно сказать: и "да", и "нет". Потому что ее просто-напросто запугали и принудили. Хотя, если честно, последнее слово было за ней, и она сказала его, подавленная страхом перед последствиями в случае отказа.

Дело было так. Вообще-то Зина неплохо училась в своем институте, для заочника, можно сказать, хорошо. А вот один семестр не заладился, и она провалила все на свете: и курсовые проекты, и контрольные работы, и зачетную сессию. Назревала катастрофа, ее могли не допустить до экзаменов и даже оставить на второй год. Обиднее всего было, что это случилось всего за полтора года до окончания ВУЗа, когда и учиться легче, и преподаватели относятся к старшекурсникам снисходительнее. И вдруг такая беда. Поэтому Зина очень нервничала, и когда ее вызвал декан, зашла в его кабинет на подгибающихся от страха ногах. Но то, что она услышала, превзошло самые скверные ожидания.

Декан, молодящийся сорокалетний блондин, начал разговор без всяких обиняков:

— Ректор института распорядился очистить заочный факультет от нерадивых студентов, которые сами не учатся и другим мешают. И я с ним согласен, причем не только по долгу службы. Сейчас составляются соответствующие списки, и вы, Завьялова, там фигурируете.

Вконец убитая горем, Зина заплакала. А он, эффектно, по-актерски, выдержав паузу, продолжал:

— Что ж, вы понимаете, в каком положении оказались. А до диплома-то буквально два шага… Ну, вот что: мне кажется, ваше дело можно уладить, поскольку у вас такой срыв впервые. Я подпишу вам персональный график ликвидации задолженности и договорюсь с преподавателями: пусть что-нибудь зачтут автоматически. В общем, я готов пойти вам навстречу, если вы пойдете навстречу мне…

Что означало это «если», не оставляло сомнений, и Зина молча пошла к продавленному дивану, стоящему в углу кабинета. Ее охватило состояние ступорной покорности, руки сделались непослушными и словно чужими, и хорошо, что она была одета по-летнему и много снимать с себя не пришлось, иначе у нее не хватило бы сил на эту несложную процедуру… А он спокойно наблюдал, не делая малейших попыток ускорить события. Наверное, такие сцены происходили в его кабинете не раз, и было заранее известно, чем они кончатся.

И как ни странно, она была даже благодарна декану, потому что он не притворялся влюбленным, не говорил пошлых нежностей, не требовал проявления пылкости или других чувств. Все было по-деловому: ему нужна женщина, а ей выкрутиться из безнадежной ситуации. И это следовало заработать, как на поденной: например, рубашки ему перегладить или посуду перемыть. Зина совершенно отключилась от происходящего и не представляла, много ли времени прошло: одной грязной тарелкой больше, одной меньше — какая разница… Только раздражал смешанный запах табака и лосьона, а еще настораживала мысль, вдруг он скажет: "От одного «хвоста» вы избавились, насчет других поговорим завтра".

…Когда все кончилось, декан спросил:

— Вы, по-моему, замужем? Удивительно…

Вместо ответа она в свою очередь спросила:

— Что с графиком?

— Да, да, конечно. Завтра возьмете у секретаря.

Значит, все по-честному. Как там в политэкономии: безденежный товарообмен, бартер. Или проще говоря: ты — мне, я — тебе. Выходит, он по-своему порядочный человек, бывают и хуже. И спасибо, меры предосторожности принял, хотя неизвестно, кого берег — ее или себя: мало ли чего можно ожидать от женщины, которая так легко соглашается…

Зина возвращалась домой, не испытывая ни стыда, ни раскаяния, ни чувства вины перед мужем. Наверное, потому, что другие мысли всецело завладели ею. Что ни говори, декан оказался третьим мужчиной в ее жизни. И все трое были совершенно разными. И столь же непохожими были обстоятельства их встреч. И ни один из них не доставил ей того, о чем столько говорят, пишут и песни поют. Значит, дело не в них, а в ней. Получается, ей не дано, а если и дано, так только то, что есть. И не больше. Большего не будет. Все претензии к природе. И нужно смириться, потому что от добра добра не ищут. А лучше Гриши ей никого не найти, нет на свете лучшего человека. И если она приносит ему хоть какую-то радость или как там оно называется, то слава Богу, значит, ее существование в их семье и в этом мире оправдано. Всякие идеи о неземных страстях и бурных ночах, наверное, поэты выдумали. Этими словами можно что угодно назвать. А если без затей, то есть супружеские обязанности, и нужно их честно выполнять, а если ты не находишь в них ничего привлекательного для себя, то тебе же хуже. И твой муж не должен из-за этого страдать и даже знать об этом. Если бы можно было чему-то научиться, что-то изменить, то и ситуация была бы другая. А на нет и суда нет, и не страшно, и, наверняка, не смертельно: живут же люди без музыкального слуха или дальтоники, или скучающие, когда читают стихи… Вот Тамарке, например, медведь на ухо наступил… И ничего, живут и радуются. И она проживет. Только бы Гриша не заметил, что у них в семье не все ладно. А может, наоборот, все у них ладно, может, и у других точно также, только убедили себя Бог знает в чем. И она, выходит, зря с жиру бесится, ищет тучу на безоблачном небе… "Ребеночка бы родить поскорее, — грустно думала Зина. — Вся дурь из головы мигом бы вылетела".

А впереди маячила новая ночь, скорее всего, столь же безрадостная, как и все предыдущие…

* * *

Григорий, действительно, ничего не замечал, поскольку не знал или не понимал, что происходит, и кто он есть на самом деле. А он был просто-напросто жертвой диких условий, на которые сама жизнь обрекла его и многих молодых людей, его современников. Все золотые годы, когда пришла самая пора хороводиться с девчатами, он и его невезучие сверстники прокантовались по казармам и общежитиям.

Например, действительную Григорий прослужил в отдельном зенитно-артиллерийском полку, которым командовал полковник с военной фамилией Строев, а по имени Антон Петрович. Ну, Строев, так Строев, казалось бы, какая разница. А разница была. Потому что Строев был глубоко несчастным человеком и тоже жертвой, правда, совсем других обстоятельств. А если начальник несчастен, то его подчиненные редко радуются жизни, особенно, в армии.

Антон Строев был мобилизован 24 июня 1941 года и после краткосрочных командирских курсов отправился на фронт, оставив на Урале жену и двух сыновей-близнецов. Всю войну, до самой Праги, прошел без единой царапины. День Победы встретил майором с полным иконостасом орденов и медалей. А когда слушал торжественный приказ Верховного Главнокомандующего, то совсем поверил, что все обошлось: войне конец, и вся жизнь впереди. Скоро домой вернется живой, здоровый, удачливый. Лет через десять, глядишь, генералом станет. А уж как жена счастлива будет, и они на радостях дочку родят или даже двух! Ах, не нужно на войне, хоть и закончившейся, ничего загадывать, тем более, на десять лет вперед, если не знаешь, что завтра случится! А назавтра черт его знает откуда прилетевший осколок распорол командирские, синие с красными кантами галифе майора Строева. Когда в госпитале стащили эти галифе вместе с окровавленным исподним, то увидели что срезана кожа с низа живота и — под корень — то самое… Узнав о своем несчастье, Антон начал в истерике биться и требовать, чтобы пистолет дали, он себе пулю в лоб пустит…

— Ты кто, офицер или институтка, мать твою так? — загремел на него начальник госпиталя. — Забыл, какую войну выиграли, какой ценой? Люди без рук, без ног остались — и то не стреляются. Детей своих сиротами хочешь оставить, кормильца лишить? За отца-самоубийцу кто им пенсию назначит, подумал? А жена и такого примет, если у нее совесть есть, а если нет — зачем тебе такая? И потом не все потеряно, может, медицина скоро научится, и пришьют лучше прежнего по методу академика Филатова. А психовать будешь, о глупостях разных думать и мой медперсонал терроризировать, прикажу тебя кастрировать под общим наркозом — сразу полегчает…

Словом, не мытьем, так катаньем, уговорил он майора Строева остаться в живых. Жена Антона, узнав о случившемся, заплакала, а потом слово в слово повторила сказанное начальником госпиталя:

— У нашей соседки муж после ранения парализованный. А у другой — слепым вернулся. Что ж я хуже всех? Успокойся, не думай о дурном, я тебя не подведу, не опозорю. Как-нибудь проживем.

Так сказала, потому что мужа любила и жалела или свой долг понимала, или боялась одна с детьми остаться, а тут все же — муж подполковник, спасибо начальнику госпиталя: он такую запись в истории болезни сделал, что Строева в кадрах оставили и даже по случаю Победы в очередное звание произвели.

Да, так сказала жена, наверное, искренне веря своим словам, и честно держалась несколько лет, а потом заколобродила, и чем дальше, тем больше. Строев тяжко переживал это, но ни разу ее даже не попрекнул, понимая, что и у нее свои права есть, человек же, молодая женщина, не кукла резиновая. Сам он — куда только не обращался, но врачи только руками разводили:

— Пока ничем не можем помочь, товарищ подполковник. Нужно повременить, есть обнадеживающие результаты и нас, и за рубежом. Подождите немного…

Он ждал, а потом понял, что все это — пустые разговоры, махнул рукой и начал втихаря пить по-черному. Пронюхавшие обо всех этих делах сослуживцы называли его за глаза "подполковник Катастроев". И для него все могло плохо кончиться, но неожиданно Строева в полковники произвели и послали командовать полком в глубинку, около маленького текстильного городка. Тут он воспрянул духом и даже про водку забыл, потому что очень обрадовался: на новом месте его благоверная поневоле образумится. Мужчин в тех краях мало, за семейными их супруги в три глаза смотрят, а молодых и неженатых — вообще наперечет. Его холостые офицеры на увядающую мать-командиршу вряд ли польстятся: девчат и молодиц в городке море разливанное, а, кроме того, кому с командиром полка охота связываться, он в этой глуши бог и царь. Значит, опасность могут представлять только его солдаты. Эти на командира полка чихать хотели. А вырвавшись в увольнительную, где каждый час на счету, не очень-то были переборчивы, для них женщина и в сорок с чем-то лет не старуха… Особенно, если сама их ловит и досыта накормит-напоит да еще трешку на прощание сунет, так сказать, за труды и усердие. Значит, для профилактики все увольнительные отменить, благо, что в полку ПВО это не трудно: там всегда повышенная боевая готовность. А самоволку пресекать свирепыми методами да с пристрастием. И загремели нарушители армейской дисциплины на гауптвахту, где начальником служил прапорщик-сверхсрочник, такой волчара — Малюте Скуратову закрыться. Так что не один солдатик с "губы" прямо в госпиталь с отбитыми почками или легкими отправился. А двое вообще загремели в дисбат, навесили на них какую-то дурацкую драку на танцплощадке. Словом, сиди, солдат, два года "без берега". И жаловаться некому, все равно вернется жалоба к тому же командиру полка. Пробовал однажды замполит за солдат заступиться:

— Нехорошо, Антон Петрович, негуманно. Молодые же парни, организм своего требует… Каково им?

— Вот именно, молодые… Потерпят два года, обойдутся, — ответил полковник Строев и внезапно с горечью добавил: — Я дольше обхожусь.

Но солдаты обходиться не собирались. Солдатская смекалка — дело известное. Солдат дымом греется, шилом бреется, из топора суп варит! И нашли ребята необычный выход из положения. В заборе дырку прорезали, а дальше солдат с одной стороны забора, а его изголодавшаяся по ласке подруга — с другой. И оба довольны, и никакого нарушения устава нет! Однако и в такой позиции много времени у тебя нет. Дырка одна, а желающих много. Ты только во вкус вошел, а уже тебе кричат: "Хватит, кореш, наслаждаться! Не к теще на блины приехал!" А если заупрямишься, за ноги оттянут, да еще по шее могут врезать, чтобы не возникал… Ну, и кончай в кулак, словно дрочила какой-нибудь. И приспособился в числе прочих рядовой Григорий Завьялов, чтобы было все по-воробьиному: чик-чирик — и в дамки, кончил дело, гуляй смело, четыре сбоку — ваших нет! Все же лучше, чем пидором стать, их в полку тоже развелось немало.

А после демобилизации — жизнь в общаге: женский корпус, мужской корпус или, в лучшем случае, женский этаж, мужской этаж… И четыре, шесть, а то и больше человек в каждой комнате живет. Можно, конечно, с соседями договориться, в кино их спровадить на двухсерийный сеанс, и девчонку правдами и неправдами к себе затащить, или даже двух, чтобы с товарищем на пару устроиться, так сказать, на параллельных плацкартах. Тоже не страшно: стыд — не дым, глаз не ест!

Однако сколько глаз за тобой следит, сколько проверяющих вечно по общежитию шнырит: и комендант, и дежурные, и активисты из Совета общежития, и представители парткома, месткома, женсовета и комитета комсомола. А еще наставники разные и старцы-маразматики из совета ветеранов… Не дай Бог застукают, и начнется кутерьма. Значит, остаются городские парки, где потемнее, укромные углы отработавших танцплощадок и летних эстрад или неосвещенные подъезды, и там, как попало, сидя, стоя, прислонясь к стенке, и тоже наскоро, настороженно оглядываясь и прислушиваясь, потому что здесь бдят еще и участковые милиционеры, и народные дружинники, и участники каких-то рейдов или мордобойцы из добромила, да мало ли сволочей на наши головы развелось! И все пытаются подглядеть, нагрянуть, прищучить, застукать, накрыть, тащить, опозорить, ославить, сообщить, просигнализировать по месту проживания, работы или учебы, повесить фотографию на всеобщее обозрение: "Они оскорбляют человеческое достоинство строителя коммунизма и позорят наш район, город, республику, страну, весь советский народ и все прогрессивное человечество!" А потом начнут прорабатывать, воспитывать, обвинять, угрожать выгнать, вышвырнуть, закатать, исключить, уволить, посадить на 15 суток, не давать нормально жить, учиться и работать, трепать нервы, губить планы на будущее, расшатывать здоровье… И все это только за то, что ты хотел, никому не во вред, заниматься самым естественным молодым делом, и не твоя вина, что нет у тебя для этого других возможностей.

Значит, чем быстрее, тем безопаснее! И ломалось что-то в молодых податливых организмах, запечатлялось в подсознании, где возникал таинственный таймер, безошибочно отсчитывающий короткие секунды. И лишь после, когда условия жизни менялись, он прекращал свою работу и бесследно исчезал. У кого исчезал, а и кого и нет. И действовал, заведенный на всю жизнь, как сумасшедший сторож, бдительно охраняющий склад, из которого все добро давным-давно разворовали. И оставались жертвы социальной нищеты, озлобленного ханжества и безумия. Вот такой жертвой стал ничего этого не подозревающий Григорий Завьялов, муж Зины.

Но если честно, те трагикомические события вспоминались без горечи, даже с удовольствием, особенно, когда собирались на мальчишники старые дружки. Наверное, потому, что были в их жизни особая романтика и азарт, и дерзкий вызов враждебному миру, и отчаянная погоня за кратковременной передышкой, радужным просверком в липком тумане.

И только одно воспоминание будило запоздалую досаду: делалось все не только наспех, но и в полном облачении, чтобы сразу смыться в случае чего… В полном облачении и в любое время года, торопливо задрав юбку, расстегнув наполовину ширинку или нервно раздернув зиппер, не видя, не зная, не чувствуя тела подруги, его тепла и нежности. Будто чукча в яранге, никогда не снимающий кухлянку. Может быть, поэтому, неосознанно желая отыграться за прошлый шершавый неуют, так яростно ополчился Григорий на ночные рубашки своей жены.

А возможно, были совсем другие причины, а какие — неизвестно, и кто до них станет докапываться…

Вот и судите сами, кто виноват в проблемах семьи Завьяловых, а может, никто не виноват, а может, и проблем в действительности не было. А раз не было, так и не было. Нет — и не надо. Не всем дано Казановой сделаться или Казанову встретить. В каждом деле есть свои чемпионы и свои аутсайдеры. И нечего все валить на советскую власть, ей и без того обвинений хватает!

* * *

Зина отправилась в командировку, явно ощущая приподнятость и отличное настроение. В ее жизни все складывалось удачно, можно сказать, замечательно. Благополучно сданы весенние экзамены. Теперь оставался последний нетрудный семестр и трехмесячный дипломный цикл. С дипломом у нее никаких трудностей не будет: она использует реальный проект, где была одним из основных разработчиков.

На работе тоже грех жаловаться. Наоборот, Зину недавно произвели в старшие инженеры и твердо обещали, что после окончания института ее назначат руководителем группы. Начальство ценило Зину, потому что у нее был редкий природный талант видеть проблему в целом и предлагать неожиданные решения. Главный технолог института, инженер с тридцатилетним стажем и степенью доктора технических наук, часто говорил:

— Зиночка Завьялова обладает уникальным эллинистическим мышлением: у нее следствие устанавливается до причины. Она сначала видит результат, а потом уже приводящие к нему факторы. Хороший из нее главспец получится, когда я на пенсию уйду.

И это, кажется, понимали даже самые капризные заказчики. И нередко звонили руководители объектов, для которых ее "ящик" разрабатывал проекты:

— Приезжайте к нам, Зинаида Матвеевна, обязательно. Есть проблемы… Примем по первому разряду, на сомневайтесь.

И не только ей звонили. Звонили начальнику отдела:

— Ты, Виктор Павлович, Завьялову командируй. А никого другого нам не нужно, — говорил главный инженер огромного номерного комбината, выпускающего совершенно секретную продукцию.

А начальник отдела ехидно отвечал старому другу:

— Ты часом не влюбился, старый хрыч?

— Влюбился, еще как влюбился… после ее предложений по реконструкции плавильного цеха.

И вот она едет именно на этот комбинат. А через неделю вернется. А еще через неделю — в отпуск. Они с Гришей поедут в Прибалтику. Наконец, она уговорила мужа, и уже куплены путевки и билеты. Кстати, о Грише… Похоже, и те отношения идут на лад. Руки у него, кажется, стали теплее и суше. А может, ей так кажется… Или привыкла… А какая разница? Глядишь, и остальное наладится. "Хорошо бы ребеночка поскорее родить", — привычно думала она.

Заказчики приняли Зину отлично, как и обещали. Встретили в аэропорту, привезли в лучшую городскую гостиницу. И когда Зина, осмотрев отведенные ей хоромы, ахнула, ей с улыбкой сказали:

— Не волнуйтесь, все оплачено. И обратный билет заказан, как вы просили.

И задание было выполнено как нельзя лучше: все предпроектные предложения и технико-экономическое обоснование утвердили практически без замечаний.

— Все хорошо, — сказал ей главный инженер. — Но сроки… Вы не могли бы закончить проект месяцев на шесть раньше?

На этот вопрос у нее оказалась "домашняя заготовка", как у хорошего шахматиста.

— Это нереально. Технологический и строительный отделы перегружены. Но учитывая нашу дружбу… Хотелось бы уважить комбинат. Но — давайте, как там у Жорж Санд: гондола за гондолу, женщина за женщину. Услуга за услугу, проще говоря.

И в ответ на недоуменный взгляд главного инженера, она протянула ему заготовленный протокол о внедрении новых разработок института и расчет полученного экономического эффекта. Утверждение таких документов позволяло проектировщикам получить крупную премию.

— Интересная вы женщина, Зинаида Матвеевна, — усмехнулся главный. — Перчатка у вас бархатная, а ручка в ней железная. Недаром о Жорж Санд вспомнили. Будто не знаете, что эффект, за который вы премию получите, только на бумаге и существует. Вроде поручика Киже. Ладно, не нами придумано. Подпишем. Но чтобы честно. Как вы говорите, услуга за услугу: срок не позднее первого января. А насчет женщины за женщину… Не хотите к нам переселиться? — неожиданно спросил он. — Для начала могу предложить должность заместителя главного технолога. Будете жить в отдельном коттедже на берегу пруда. Там лебеди плавают и дикие гуси. Подумайте.

— Буду иметь в виду, — рассмеялась Зина. — Меня, между прочим, уже в Норильск приглашали, в наш филиал. Но мне у вас больше нравится: здесь теплее. Так что ждите: как муж выгонит — сразу к вам.

— Долго нам ждать придется, пока он такую жену выгонит…

— Ой, как знать, как знать… Мужчины — они такие…

Упоминание о Григории, даже в столь шутливом тоне, привычно согрело ей душу. Уж он-то не такой, как все, он не выгонит ее никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Пусть даже несчастье случится.

Вдруг Зина испугалась. Страх острым ознобом пробежал между лопатками, мелко задрожали губы. Она решительно помотала головой, чтобы избавиться от наваждения. Фу, какие глупости, что может случиться, какое несчастье, откуда? Они молоды, здоровы, любят друг друга, вся жизнь впереди. Сгинь и рассыпься, нечистая сила! Прочь, дурацкие мысли!

Видимо, она изменилась в лице, и это заметили:

— Зинаида Матвеевна, что с вами? Вам нездоровится? Голова закружилась? Может, вызвать врача из медпункта?

— Нет, нет, ничего. Не волнуйтесь.

Она тепло простилась с заводчанами. Ей подарили сувениры, отдали билет на самолет и пообещали, что завтра заедет машина и отвезет в аэропорт.

Оказавшись за проходной, Зина мысленно оценила свои достижения. Результаты командировки превзошли все ожидания, и она радостно подумала: "Вот ситуация так ситуация!"

Она занесла в гостиницу портфель с документацией, переоделась, и поскольку было рано, зашла в кино на дневной сеанс и пообедала в ресторане. А после решила побродить по улицам этого своеобразного города, где современная стандартная застройка уживалась с одноэтажными деревянными домами, совершенно не похожими друг на друга, украшенными затейливой резьбой, любовно выполненной безвестными умельцами, наверное, еще в прошлом веке. И почти все эти строения стояли обветшалые, осевшие чуть ли не до окошек в землю, обреченные, казалось, на скорое умирание. Особенно грустное впечатление производили покосившиеся, давно не крашенные заборы. А еще удручало полное отсутствие людей на улицах. Поэтому Зина даже обрадовалась, когда увидела возле одной полуоткрытой калитки здоровенного мужика. Он подставлял лицо теплому предвечернему ветерку и блаженно жмурился и улыбался.

"Вот это дядя! — весело подумала Зина. — Не человек, а трехстворчатый шкаф!"

Подойдя ближе, она поняла, что это совсем молодой парень. Неожиданно он спросил:

— Девушка, извините, который час?

Близоруко сощурившись, Зина посмотрела на свои крохотные часики. Давно пора было заменить их более удобными, ну, что это такое, если без очков ничего разглядеть невозможно… И пока она рассматривала циферблат, парень неожиданно подхватил ее подмышки и затянул во двор. Зина и охнуть не успела, как они очутилась в каком-то темном сарае. Парень опрокинул ее на кучу пыльных мешков и навалился, тяжелый, как бетонная плита. Это произошло так стремительно, что она вначале только испугалась: "Да он же меня раздавит!" И лишь мгновение спустя, ужаснулась своему положению и решила, что скорее умрет, чем поддастся. Напрягая все силы, Зина начала безнадежную борьбу, чтобы сбросить с себя многопудовую тушу. А он и не пытался одолеть свою жертву и лежал почти неподвижно, словно ожидая, когда она потеряет последние силы и достанется ему без всякого сопротивления. И, удивляясь ее упорству, добродушно шептал:

— Ну, чего ты, ну, чего? Теперь уж чего… Тебе что — в первый раз?

С огромным трудом ей удалось выпростать руку и полоснуть парня ногтями по лицу.

— Ах, ты ж… — прошипел он и сгреб Зину по-настоящему.

В пылу борьбы или умышленно он прижал ей сонную артерию, и она мгновенно потеряла сознание. А когда пришла в себя, то поняла, что парень уже добился своего и теперь продолжать сопротивление не только бессмысленно, но и опасно: осатанев, он мог изувечить ее, даже не заметив этого.

И она безучастно лежала, распластанная на куче тряпья, и недоумевала, почему столь удачно начавшийся день должен был завершиться так мерзко, а ведь ничего не предвещало беды, хотя, возможно, колючий озноб в конце совещания и был сигналом тревоги, а она не сообразила, не прислушалась — и вот результат. Дура набитая. И Зина болезненно морщилась, ощущая, как распираемый дурной кровью огромный поршень раз за разом вспарывал ее тело и трамбовал что-то там внутри.

Внезапно Зина почувствовала странное напряжение, которое возникло в пальцах ног и побежало, набирая силу, по всему телу. Это было совсем не то напряжение, с которым она пыталась защитить себя. Совсем незнакомое, оно скрутило ее тело столбнячной судорогой с такой силой, что, казалось, вот-вот порвется кожа и сломаются ребра. Горло перехватила спазма, и Зина, задыхаясь, с хрипом проталкивала в легкие крохотные глотки воздуха.

И вдруг хрип сменился криком облегчения и торжества. Жесткая сеть, стягивающая и ломающая ее тело, внезапно лопнула, и чувство неожиданно обретенной свободы оглушило женщину. Сразу стало легко и радостно, как еще никогда в жизни не было. И показалось, что ее подхватила крутая волна и несет на своем пенящемся завитке высоко-высоко, прямо к небу. А потом стремительно опускает в черно-лиловую пучину, и сердце замирает от неизведанного доселе чувства невесомости. И еще ей казалось, что она наполняется теплом и начинает лучиться янтарно-медовым светом.

А потом вновь пришло разламывающее тело напряжение, но Зина не испугалась, а наоборот, обрадовалась, поскольку знала, что за этим последует. И старалась сделать все, чтобы оно пришло поскорее, и напрягалась изо всех сил, вибрируя, как перетянутая струна. И это произошло, и было таким ошеломляюще сильным, что она начала впадать в прострацию…

Медленно приходя в себя, Зина поняла, что лежит одна на куче мешков. Но это были вовсе не мешки, а морская зыбь, которая тихонько покачивала ее легкое, как пушинка, тело. А звезды, которые она увидела сквозь щели крыши, висели совсем близко, протяни руку, и они усядутся на ладонь, словно светлячки. И она растворилась в покое и блаженстве, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть такое, небывалое… А вслед за этим пришла шальная радость, сродни той, которую она испытала много лет назад в мисхорской пляжной развалюхе. Тогда она ликовала от осознания обретенной заново жизни, а сейчас — от познания самой себя: вот она, оказывается, какая! Значит, ей доступно то, о чем она и мечтать не смела — постичь сокровенный смысл и радость бытия!

Прошло Бог знает сколько времени, пока к ней начало возвращаться чувство реальности. Наверное, было уже очень поздно, но о том, чтобы разглядеть циферблат часов, нечего было и думать. Хорошо еще, что глаза привыкли к темноте, и удалось отыскать сумку и проверить ее содержимое. Оказалось, все в целости. Потом пришла очередь искать туфли, вдруг закатились куда-нибудь, и придется, чего доброго, в гостиницу босиком шлепать… Нет, она и туфли нащупала быстро. Наверное, барабашка, который любил играться с ней дома, до сарая не добрался. А вот эти… растерзанные в клочья… придется бросить здесь. Черт с ними.

Никем незамеченная, Зина вышла на улицу и направилась к гостинице. Ходьба и ночной воздух несколько отрезвили ее, и мысли начали обретать относительную ясность, хотя одиночные электрические разряды продолжали щелкать по успокаивавшимся нервам.

Значит, вот что такое — любовь. Выходит, люди не врали, не фантазировали, не придумывали красивых сказок. Та самая любовь, из-за которой шли на подвиг, предательство, преступление, святотатство. А стоит ли она этого? Да, стоит! — в этом Зина была уверена, по крайней мере, сейчас.

Господи, о чем она?! Какие глупости, какая любовь! Кто кого любил? Ее изнасиловали дерзко и грубо, распяли на отвратительном тряпье, опозорили, втоптали в грязь. А этот… — насильник, уголовный преступник, мразь, мразь, мразь, сексуальный маньяк, в тюрьме ему место!

Но самые гневные слова, вспыхивающие в ее сознании, не затрагивали душу. "А вдруг он больной и наградил какой-нибудь гадостью? Не оберешься тогда", — подумала Зина, но даже эта тревожная мысль мгновенно исчезла, будто капля воды на раскаленной сковородке. Если бы она могла подыскать подходящие слова, то объяснила бы себе, что в ней еще не отбушевали голоса недавнего праздника разбуженной, торжествующей плоти. Но Зина не была мастером выспренних определений. И отсутствовали в ее лексиконе непопулярные в то время термины: эротика, секс, оргазм… Откуда им было взяться: от пуритански настроенных родителей или пионерско-комсомольских воспитателей?..

Ладно, Бог с ними, со словами. Нет одних, найдутся другие. А вот что она скажет мужу, какими словами? Ничего не скажет. Не нужно ему ничего знать. Нет, так не получится. Она ему обязательно скажет. Скажет, что уходит от него, что их брак был ошибкой, плодом поспешности. Другого выхода нет, потому что иначе будут уже не супружеские отношения, а супружеская повинность, унизительная постыдная барщина. А разве так не было раньше? Быть-то было, но спасали незнание и неведение. Невежество, одним словом. И больше не спасет. Она теперь поняла, что ее жизнь замужем оказалась как бы узаконенным, не приносящим радости насилием. И хватит. Во имя чего она должна терпеть? Во имя долга? Какого долга, кому она должна, за что? Даже если есть за что — многое ли это меняет? Григорий, конечно, примет ее слова за розыгрыш, глупую шутку, потом поразится, начнет расспрашивать, что случилось, что, что, что, когда, почему? Может быть, она встретила другого человека, пусть скажет, он поймет и не станет мешать… Нет? — но тогда все же, что произошло, не бывает же просто так, ведь сколько вместе душа в душу прожили… Вот здесь она что-нибудь наврет, потому что сказать мужчине ту самую правду — значит, смертельно оскорбить его, унизить и уничтожить. Нет, такого он не заслуживает, его жалко до боли, он ни в чем не виноват. А она виновата? В чем? Неужели в том, что хочет испытать примитивные женские радости? И если ей они не достались, то что же получается? Совсем как при коммунизме: "От каждого по способностям, каждому по потребностям"? Однако "каждый" и "каждый" — это, в данном случае, два разных человека: он и она. Его способности ей известны, а о своих потребностях она узнала только сегодня. И не собирается жертвовать ими. Как же ей теперь поступить? Опять проситься в командировку в этот город, бродить по вечерним улицам и надеяться, что ее снова…

Почему-то на ум приходили непристойные глаголы, хотя Зина не терпела сквернословия, и ее коробило, когда женщины начинали оснащать свою речь входящей в моду матерщиной. Но сейчас ей все было можно: она вроде человека, впервые отведавшего наркотик, и скоро ее потянет за новой порцией, а иначе начнется такая ломка, что и подумать страшно, так что слова выбирать не приходилось. А может, и не начнется, ведь не сразу человек становится наркоманом. Все верно, не сразу. Но такой благополучный исход не для нее. Потому что в обычном случае можно уберечься от заразы, проникающей извне. А у нее, наоборот, изнутри, из самых глубин… Мысль о том, что муж догадается, что она страдает физически, и начнет докапываться до причин, привела Зину в ужас. Что угодно, только не это!

Значит, решено: она уйдет от Григория. Год поживет у тетки или у незамужних подружек, защитит диплом и уедет. Может быть, на этот самый комбинат, раз уж так приглашали. Она же им обещала: "Как муж выгонит — сразу к вам". Идиотка, нашла, чем шутить… Вот и дошутилась! И еще, чего доброго, кто-нибудь тоже пошутит: "Значит, муж все-таки выгнал?" Как она это вынесет? Ну, тогда в Норильск. Холодно, конечно, зато от этих мест подальше.

А если она разойдется с мужем и выйдет за другого, который тоже окажется не тем, кто ей нужен — что тогда? Искать третьего, четвертого или какого там по счету? "Метод проб и ошибок", — как любит говорить начальник ее отдела. Так для этого и замуж выходить необязательно. В кого же она превратится? Понятно, в кого: в обыкновенную потаскушку, хищницу, недотраханную искательницу приключений на свою голову. Дай Бог, чтобы это не закончилось венерической больницей или психушкой. А еще через десять лет ей придется приманивать мужиков и угощать их водочкой-закусочкой, совсем как жене гришиного командира полка, купированного полковника Строева-Катастроева. Да, кем она, Зина Завьялова-Пожарская, станет, это, пожалуй, ясно, а вот кто она сейчас? "Сука ты, Зинка, тварь последняя!" — "Я? Почему?" — "Потому что меняешь любящего человека, лучшего на свете, на кусок грязной кишки". — "Во-первых, еще не меняю… А во-вторых, что делать, если я не могу иначе?" — "Вот потому и сука, кто ж ты еще…" — "Ну, и пусть сука. Суке тоже жить хочется".

Зина заплакала от обиды на несправедливость жизни, на бессмысленность случившегося, на свою нерешительность и неспособность принять хоть какое-нибудь решение, и совета спросить не у кого, не к Гришке же обращаться…

Слезы не облегчили душу, да и слез-то почти не было. Тогда она отыскала на дне сумки эмалированную коробочку, подарок мужа, приспособленную под портсигар. Но куда-то запропастились спички. Значит, все одно к одному: не везет, так уж не везет. Однако навстречу ей шел мужчина, во рту которого дымилась сигарета.

— Разрешите прикурить?

Прохожий на миг опешил: видимо, в этом городе женщины на улицах не часто обращались к незнакомым людям с подобными просьбами. Но аккуратно стряхнул пепел и протянул тлеющий окурок. Пока Зина раскуривала свою сигарету, он внимательно присматривался к ней. Может быть, рассчитывал на что-то. Почему бы и нет: одинокая женщина ночью, странная просьба и вид, наверное, такой, что … Но она небрежно кивнула ему: "Спасибо…" и пошла своей дорогой.

Зина не умела курить. Так, изредка покуривала в компаниях для форса. Было очень эффектно покрутить в руках эту самую коробочку ("Боже, какая прелесть! Дай поглядеть. Где ты достала?"), а потом потянуться длинной импортной сигаретой "Фемина" навстречу наперебой предлагаемым спичкам и зажигалкам. И элегантно зажав сигарету между красивыми пальцами — указательным и средним, рассеянно и близоруко глядеть на собеседников сквозь голубоватое облачко. Ну, просто Наталья Николавна, таинственная Натали, да и только… Правда, зинино курение сводилось к тому, что она, задерживая дыхание, осторожно набирала в рот немного дыма и поспешно выпускала его обратно. "Ты, мать, добро переводишь", — говорили ей. Но сейчас она начала затягиваться глубоко и резко. Сразу же обожгло дыхательное горло, но она продолжала делать одну затяжку за другой, будто назло себе или кому-то другому. Вскоре ее потряс страшный приступ кашля. Все нутро содрогалось, пытаясь поскорее вытолкнуть из бронхов и трахей разъедающую густую горечь. Не успела Зина справиться с кашлем, как ее тут же скрутил ошеломляющий пароксизм тошноты, и она вырвала прямо себе под ноги, а потом, бессильно прислонясь к стволу какого-то дерева, старалась преодолеть нахлынувшую дурноту и восстановить дыхание. Слава Богу, никто ее не видел, а то, чего доброго, принял бы за пьяную и отправил в милицейский участок или вытрезвитель. Только этого ей сегодня не хватало…

Как ни странно, перенесенные физические мучения отвлекли Зину от душевных страданий, и она обрела способность смотреть на происходящее спокойней.

В самом деле, почему она торопится, почему старается сразу же ответить на все вопросы? Зачем? Зина слышала, что в шахматах есть такая ситуация "цугцванг", когда игрок любым ходом разрушает свою вполне приличную позицию. Вот если бы можно было стоять неподвижно, пропускать ходы… В шахматах нельзя, но она-то сейчас не в шахматы играет. В ее положении можно и воздержаться с ответом, пусть противник делает и два, и три, и больше ходов подряд, а она повременит, приглядится. А кто противник? Сама жизнь, больше некому. Но жизнь не только противник, но и союзник. И она обязательно придет на помощь. Только не спешить, не наделать впопыхах непоправимых глупостей. Перемелется — мука будет. Или как говорила бабушка, "С бедой нужно переспать". Раньше Зина не понимала значения этих слов, а теперь, кажется, поняла. Один раз переспать, второй, третий — и, глядишь, беда покажется маленькой и нестрашной, с которой нетрудно справиться. А после останутся в памяти лишь слабые отпечатки, а потом даже они растворятся бесследно. Как в детстве, если обижали несправедливо, наказывали безвинно. Ведь сколько раз бывало, и ничего, прошло. Значит, и сейчас есть надежда. Хотя, если честно, мало этой надежды, ох, как мало… Но лучше, чем ничего. Конечно, лучше. Вот скоро она вернется домой, а дома и стены помогают. Прав Гриша, что из дома ни ногой. Прав, как всегда, сто раз прав. Сидела бы при нем, не суетилась бы, не соблазнилась бы приглашением чужих людей — подумаешь, приспичило им, чтоб только Зинаида Матвеевна… Тогда все было бы по-другому. Вперед наука… Может, все как-то обойдется и забудется, может, она мужу ребеночка родит…

А вдруг он сам поймет: что-то переменилось, что-то произошло, жена сделалась непохожей на себя, прежнюю, говорят, мужчины печенкой чувствуют, если жена в чужих руках побывала, тем более, в таких руках, как она. И начнет задавать вопросы, допытываться. Или, в лучшем случае, делать про себя какие-то выводы и поглядывать подозрительно. Как быть тогда: признаться и покаяться (а в чем ей каяться, если не ее вина, что так случилось?) или врать и лицемерить: нет, нет, нет, все в порядке, тебе показалось, сам дурью маешься и меня изводишь, а может, хочешь от меня избавиться и предлог ищешь — так лучше скажи откровенно… А как тогда жить, изолгавшись, постоянно притворяясь и терзаясь страхом, что проговоришься, засветишься, выдашь себя? Господи, как она очутилась в такой ситуации? И как найдет выход их нее? И есть ли этот выход вообще? Есть — причем, самый простой: сказать мужу, что она уходит от него, потому что…

Зина поймала себя на том, что ее мысли ходят по кругу, как слепая лошадь на привязи. И если не прекратить это, то вполне можно сойти с ума. Все, все, хватит с нее, по крайней мере, на сегодня.

С трудом преодолевая соблазн останавливаться через каждые десять метров, Зина упрямо шла к гостинице. Хотелось скорее добраться до своего номера, долго-долго стоять под душем, а затем выпить горячего чая, забиться под одеяло и спать, спать, спать. Самолет улетает в двенадцать часов, а машина заедет не раньше одиннадцати. Стало быть, времени больше, чем достаточно.

И Зина с трудом передвигала ноги, а в ее ушах колко отзывалось знакомое слово: "Ситуация… Ситуация… Ситуация…"