Другие берега / Михаил Бриф - Вариация с реминисценциями

Уже написан Вертер

Листву сшибает ветер,
от леса — лишь наброски...
Уже написан Вертер.
Уже дочитан Бродский.

Доколе душу мучить,
коль всех давно издали?
Но лучшие из лучших
ушли в иные дали.

Все лучшие поэты
уже в иных пределах...
Зато избыток света
средь веток поределых.

Ангел

Мне спешить больше некуда,
занемог я и слег.
Сколько выпало снегу-то
на родимый порог.

Ты к окну отнеси меня,
чтоб я пил благодать,
и скажи, как по имени
мне тебя называть.

Как ты день прожила без меня?
Был все так же раскован твой смех?
Любят все, только любят — не всех.
Как ты день прожила без меня?

Как ты год прожила без меня?
Вдосталь было соблазнов, утех?
Любят все, только любят — не всех.
Как ты год прожила без меня?

Как ты жизнь прожила без меня?
Позабыла? Но это не грех.
Любят все, только любят — не всех.
Вот и жизнь пронеслась без меня.

Лихорадит меня и знобит,
холод к самому сердцу проник.
Слишком много скопилось обид,
да кому мне поведать про них?

Все, пред кем я бывал виноват,
Не хулите сегодня меня.
Никому я не друг и не брат,
никому я давно не родня.

Холод к самому сердцу проник,
только он может сладить со мной.
Я давно к этой доле привык,
я не сильно пекусь об иной.

Лихорадит меня и знобит.
Никого я ни в чем не виню.
Мне годами никто не звонит,
да и я никому не звоню.

Вариация с реминисценциями

Разбитые сердца не починить —
не пробуй, не пытайся, не колдуй.
Удача, я твой худший ученик,
оболтус, второгодник, обалдуй.

Нет, я не плачу не твоем плече.
Осколки смоет вешняя вода.
Кто был никем, с годами стал ничем
и с этим примирился навсегда.

Никто не хочет жить своим умом.
А где взять ум? Сплошной неурожай.
Удача, я прошу лишь об одном:
детей моих лелей, не обижай.

Детей мне жаль: им взрослость предстоит —
унылая, обидная стезя.
Разлука-разлученье нам грозит
и — вечный бой. Без этого нельзя.

Как материнства ввек не отменить,
так и погибель прет со всех сторон.
Отцы и дети: рвущаяся нить,
жестокая нелепость всех времен.

Поговорим о странностях любви,
она одна прекрасна без прикрас.
Коль нет любви — то в клочья душу рви,
коль есть любовь — сгорай ненапоказ.

Хотя порою след ее кровав,
понятен он тому, кто прегрешил.
Она — любовь — всегда во всем права:
в осколки сердце? — значит, заслужил.

Разбитые сердца не починить —
не пробуй, не пытайся, не колдуй.
Удача, я твой худший ученик,
оболтус, втрогодник, обалдуй.

Тебя я нафантазировал, чтоб выделить среди прочих,
холил, лелеял, пестовал, пока запал не иссяк.
Сперва вдруг характер портится, потом вдруг портится почерк,
а впрочем, это неважно, бывает и так, и сяк.

Важно совсем другое: любовь — это жалкий финт лишь,
бегство от одиночества, когда времена круты.
Ты лихо промчал дистанцию, и вот он, заветный финиш...
Как и всему на свете, любви настают кранты.

О, немощные иллюзии, вы все испарились разом!
Липкую вязкую тину удастся ли побороть?
Бывают такие женщины, которых душа и разум
не терпят, но только ими прельщается твоя плоть.

Полиглот

В Нью-Йорке мне все чаще
грозит душевный срыв,
не англоговорящ я,
я англомолчалив.

К ликбезам не привычен,
в Нью-Йорке сник совсем,
не столь англоязычен,
сколь англоглухонем.

Островок

Вспыхнет пламень небесный.
Робкий шаг небольшой —
и уже я над бездной,
пустота за душой.

Слез горючих не смою.
Этот мир, знаю я,
между тьмою и тьмою
островок бытия...

Мама джем клубничный
ест. Ей очень нравится.

Полумрак больничный.
Мне с тоской бы справиться.

...Винтовая лестница
среди терний тянется,
устремляясь вверх.

Не пройдет и месяца,
с мамой мы расстанемся.
Навсегда.
Навек.

Жил в каморке, ел в обжорке,
пил все то, что люди пьют...
А теперь живу в Нью-Йорке,
здесь последний мой приют.

Раньше верилось и пелось,
нынче все оборвалось:
что хотелось — расхотелось,
что мечталось — не сбылось.

Век скулит, как пес, надсадно,
вязнет в собственной крови.
Не зови меня обратно,
душу мне перекрои.