Валерий Пайков

Зима из окна на Ближнем Востоке

* * *

У памяти есть граница,
у памяти есть пределы —
куда-то уходят лица,
теряются где-то темы.
Порою (и сердце сжалось)
всплывают слова из глуби,
и вот уже, вот, казалось,
их шепчут сухие губы.
Но... это всего лишь тени,
лишь эхо ударов крови.
У памяти есть теченья
привычных течений кроме.
Наверное, их потоки
уносят былое в сумрак,
а с ними и песен строки,
чтобы твой крик умер.

Полдень в декабре

Тихо на детской площадке.
Гаснут акаций свечи.
Кажется, просит пощады
полдень, похожий на вечер.

Рано уходит светило
в море, за горные кряжи —
сердце, наверно, остыло.
Полдень, как дом после кражи

(жаль не колечек — досадно
выглядеть полным лохом).
Кажется, вечер в засаде
с первых же утренних вздохов.

Кажется, солнце в осадке
с первых же утренних скрипов.
Пусто на детской площадке,
тихо — ни плача, ни криков,

грубых, картавых, вороньих —
вымерли чёрные птицы.
Кажется, все в обороне —
замкнуты склепы, светлицы.

Всё под ключами с секретом,
всё за дверями стальными...
Странное зимнее лето —
новое б выдумать имя,

чтоб соответствовать цели,
вечной небесной заботе...
Где-то раввины пропели
песню о новой субботе.

Не позабыть бы про свечи,
укутанные фольгою.
Звёзд иудейское вече
вспыхивает над головою.

Белая земля

И посыпятся снеги,
и посыпятся снеги со всех сторон.
И укроется белым,
и укроется белым окрестность:
словно сон земли,
словно вечности сдержанный стон —
как бесплотной рукой
до предела наведена резкость.

О как больно душе,
о как больно душе и глазам больным
видеть каждую точку,
ощущать её памятью тела,
видеть сонных птиц на ветвях,
похожих на дым,
слышать каждый скрип, каждый крик,
от которых земля бледнела.

Отоснились сны,
отоснились сны по весне —
только белый плен,
и разгаданность многоточий,
да овал блесны, вместо солнца,
в падающей белизне,
только голос лет
в лабиринте летящих строчек.

И когда дождей
обложной, окружной набег
обнаружит себя,
и застонут в ночи половицы,
только я один,
как забытый в отрогах снег,
словно тёмный сон
на ветвях задремавшей птицы,

буду таять медленно,
буду таять и исчезать, как дым,
словно вечности,
зову вечности повинуясь,
чтобы птица, проснувшись,
и крылом поведя крутым,
улетела куда-нибудь...
Улетела и не вернулась.

* * *

Лучше бы шёл дождь,
лучше бы снег шёл:
а то здесь одно и то ж —
неба выжженный шёлк.

Лучше бы дождь шёл,
как вселенский потоп,
по улицам чёрных сёл,
по спутанным строчкам троп.

Лучше бы шёл снег,
снег бы кружился лишь,
как в незабытом сне:
белая степь, тишь.

И словно душа в полёт
уходит, беря разбег...
Кажется, дождь поёт,
кажется, пляшет снег.

* * *

Зимний ветер к ночи стих,
первый снег ложится.
От луны лучей косых
улица кружится.
Вдоль Фонтанки, вдоль Невы
я иду куда-то.
Мне во след качают львы
головой кудлатой.
Сквозь решётку Летний сад
молча смотрит в спину.
Звёзды тихие висят
на бечёвках синих.
Целый мир вокруг затих
в пеленах исталых —
словно осень, словно стих
на губах усталых.

Зима

Птицы кружатся. Дожди оросили
первыми всхлипами красный песок.
Я не на родине, я не в России —
замер и съёжился Ближний Восток.

Солнце устало — притушено пламя,
словно душа на закате молчит.
Новые раны и старая память —
всё обнажилось и кровоточит.

Странные зимы. Всё хочется плакать —
без объясненья, без всяких причин.
Прошлые краски и яркие лаки —
всё потускнело, и в корке морщин.

Где я? — Дорог перепутаны сети.
Собран в сосуды берёзовый сок.
Новые сны появились на свете:
я не успел, не дождался, не смог.

Птицы кружатся над лоскутом красным,
по междурядьям несётся вода.
Самое главное, чтоб не напрасно,
самое главное, не навсегда.

* * *

За стеною ребёнок плачет.
Четверть месяца за плечами,
а уже понимает — платит
за рассветы и за печали.
Что-то матери не проснуться
после службы ночной — в сочельник.
Зарабатывать деньги нужно —
вот такое причин стеченье.
А дитя всё сильней страдает.
А в окно всё сильнее рвётся
ветер. Месяц плывёт по краю,
и куда-то уводит звёзды.

Последний апельсин

Последний апельсин. А ветер ветку гнёт,
и всё к земле, к земле, чтоб обломилась с хрустом.
По Цельзию тепло. А завтра Новый год…
Наш дачный остров тих, всё бело так и пусто.

Наш дачный остров спит средь топей и болот…
Мой апельсин — взамен сверкающей игрушки.
Не стоит вычислять: долёт ли, перелёт.
И в радости былой не обошлось без грусти.

И без потерь и бед. А Бог один везде.
Держись, мой апельсин, — художник старый умер.
Душа его чиста: подобная звезде,
она сейчас взойдёт, и вспыхнет лунный зуммер.

Я буду слушать свет. И всё смотреть, смотреть,
как листья вверх летят, сливаясь с небом синим.
И если суждено однажды умереть,
я вместе с ним уйду — с последним апельсином.

* * *

Маме

Празднуют новогодье,
а я заболел — грипп.
Совсем никуда не годен.
Огнём голова горит.
Все мозговые клетки
окутал пьянящий чад —
как воробьи на ветке,
прыгают и кричат.
И сердце томит: и вот я
за тысячи вёрст мчу
к матери старой. Водкой
отогреваюсь. Молчу.
Звёзд новогодних россыпь
звенит за моей спиной.
И слышу, как мама просит:
«Поговори со мной…».