Вячеслав Рассыпаев

МП-515

Мальчик звёздный и мальчик лесной
повстречались у той же берлоги.
"Был бы кофе. Найдутся предлоги", —
как говаривал пьяный связной.

Потревожив бельчат, ветерок
расшевеливал чьё-то кострище.
Пряди мавок — таких же сестричек —
улетали в медвежий отрог.

И бродили вокруг комелька
два уставших, измученных брата.
Побеждённый лесной прокуратор
подколдовывал исподтишка.

Мальчик звёздный расправил ладонь,
подобрал подходящее слово
и обжёг ненароком лесного
раскалённым космическим льдом.

В то же время холмы и дубы
понимали: подвох невозможен.
Грелись братья, тоску осьминожью
непонятно откуда добыв.

"Для чего, — размышляли они, —
созревать на манер патиссонов,
если даже на грядках казённых
от нитратов гниют шестерни?.."

Со спины стрекозищи "Ми-5"
наблюдал я зелёную скатерть,
на которой подснежник и каперс
вознамерились небо объять.

И представить не мог Саваоф,
чтоб моря и пиратские зори
так лелеяли двух инфузорий
при наличии коз и козлов.

МП-276

Нарву одичавших ромашек,
прижмусь к самой старой ольхе
и кошке — сестре Баюна —
похвастаюсь силой украденной.
Появится юный зародыш
могущества в мокрой трухе,
а как и в котором часу —
спроси у армянского радио.

Испив его соки, я был бы
любой агнийоги правей,
и ноги в промокших носках
так долго троллейбус не ждали бы.
К чему в непрактичности парня
винить субтропических фей?
Они у себя в теремах —
у них стопроцентное алиби.

Глушители сбросив, несётся
несметное стадо "тойот"
на кладбище к белой сестре,
красиво погибшей в зародыше.
Я Коську съедаю глазами.
Так смотрит лишь замерший кот
с шестнадцатого этажа
на ласточку или воробышка.

Подсвеченный заревом космос,
зудя, насылает мигрень.
На двести четвёртом году
ольха — далеко не красавица.
Я столько проблем разношёрстных
повесил себе на ремень,
что без психотропных колёс
энергия вряд ли появится.

Где теплились грёзы, там вьётся
токсичный дымок над стернёй
да дремлющий в небе фантом,
к машине лишившийся допуска.
Теперь он штамповщик, закройщик,
охранник, курьер, сутенёр...
Московская редька, увы,
нисколько не слаще тернопольской.

Что дуешься, чёрная книга
в обложке из липкой парчи?
Ведь я соблюдал алгоритм!
Во всю чепуху твою веровал!
Не скоро услышу я новость,
что где-то в трясине почил
махровый бандит и шофёр,
да только писатель мохеровый.

В Америке с медзаключеньем
успех не граничит. А здесь
какой уставной капитал?
Ну хвощ, ну ромашка, ну арника.
Возьму-ка сварю их да выпью —
и стану всесильным, как Зевс.
Довольно ишачить! Вперёд!
На бал — прямиком из свинарника.

МП-330

Поехали в горы. Я буду везти тебя сам.
Там так же на тропке покоится труп леопарда,
и ты не вернёшься к монашьим своим корпусам,
где сонные стражники накрест свели алебарды.

Меня точно так же не вспомнит чреда автошкол…
Мы вырвемся вверх; мы не будем по склонам елозить.
На сжиженном газе из наших грехов и грешков
помчится болид по бескрайней ковыльной вискозе.

Я с дальним расчётом с утра чифиря перебрал:
пусть кровь помутнеет, дублируя партию тубы.
Сейчас на Мтацминде такие январ и фэврал,
что можно костёр подзадорить ошмётками шубы.

Дорожный инспектор займётся поимкой ракет,
погромом охранных систем, но до нас не достанет.
Тропинка хитра, и его обрезной пистолет
пока сном и духом не ведал таких партзаданий.

Объятые дымом канатные трассы пусты…
Мы едем совсем не к вершине: нам нужно затишье.
Пусть весело тянутся вниз до тбилисской черты
агрессии нашей былой выхлопные хвостищи.

Он всё подтвердит, твой ленивый приветственный жест:
мы — братья по мнению всех объективных материй.
И всё, что ты там заподозрил, — чистейший инцест,
а я не хочу дефективных стишат, можешь верить.

Жги хворост — тем паче здесь кто-то уже побывл,
вбил колья в песок, вырыл ёмкость для водного поло,
но стадность семейная их завлекла под обвал:
здесь только муфлоны паслись и резвились двуполо.

Вульгарные твари!.. Давай я в барашка пальну,
а ты доставай из багажника сливки в кувшине.
А если сержант прогрызёт эту всю пелену,
он нас не заметит и тупо помчится к вершине.

МП-445

Встречай братишку. Я уже в пути.
Лечу. И знаешь — поступаю верно.
Ведь здесь я — как раздувшаяся вена,
как уксусно-салатная таверна,
как книжный секонд-хендовский бутик.

Таможня перебьётся. Подожди
меня на вертолётном токовище,
где ветер — и одежда нам, и пища;
где даже Пуаро блохи не сыщет
у кошки на прилизанной груди.

А мир и впрямь заманчив и широк.
Как только дух арбузного фуршета
плеснёт из электронного гаджета,
защекотав запястье под манжетой, —
узнаешь, что такое Манжерок.

Представь: на сотни миль во все концы —
заря и полигонные ромашки.
Ни башни, ни жилой многоэтажки —
лишь мы, как два коня в одной упряжке,
хохочем и вершим феминоцид.

По маковки в хроническом хмелю
застывших миражей дорожных знаков,
когда, простите, не фиг ставить на кон,
пойдут бомбить бордели два маньяка...
— Хамишь...
— Да нет, братишка, не хамлю.

Заметил, что из всех известных звёзд
в ромашки превратились половина?
Под каждой оказаться может мина;
давай же к морю синего люпина
погоним слюдяной панелевоз.

Знакомый дух арбузом бьёт под дых.
Там, на Земле, урановая морось.
Осины в реки сбрасывают хворост,
а наш конёк — негаснущая скорость,
космическая скорость на двоих.