Анатолий Бузулукский

О Б Р Ы В

* * *

Ночь напролет всей злобой мира
Мне душу мерит волчий взгляд.
Быть может, плед из кашемира
И кот домашний зверя злят.

Быть может, окна перепутал,
Фамилию и времена.
Но как бы я себя ни кутал,
Он распознал меня сполна.

И крепко пригвоздил к кровати,
Как будто горем пригрозил,
Таким, что вытерпеть не хватит
Ни разумения, ни сил.

Молиться страшно под присмотром.
Могу лишь думать о пустом,
Как милость, призывать дремоту —
И незаметно лечь крестом.

* * *

И вот единожды воспетое,
Безвинно легшее под спуд,
В иголку с легкостью продетое
Вершит сегодня самосуд.

И оторопь крещенья зябкого,
Прилюдный страх и мертвый сон,
И матери подола хлябкого
От пьяного отца заслон.

Твой облик, надвое разломленный,
Твой голос, севший навсегда.
Нас нужно было раззнакомливать
Без сожаления тогда.

И весь хаос, звездою чиркнувший,
И все хожденья на авось,
И проведенный шатким циркулем
Залив, шагреневый насквозь.

* * *

В этом парке имени Есенина
На задворках города Петра
Хорошо выдумывать спасение,
По земле катаясь до утра.

Речка здесь подвальной пахнет сыростью,
По-пластунски грязная ползет.
Но опять на этой ряби вырастут
Утки, если сильно повезет.

И опять блокадница горбатая
Сына пьяницу найдет в кустах.
Вот лежит башка его чубатая
С недопетой «Муркой» на устах.

Забубённую и убиенную
Душу примет, словно благодать.
Эту матерь старую, согбенную
Далеко, со всей Руси видать.

Даже в чреве чопорной истории,
Отгороженной большой рекой,
«Англетер» всё шепчется с «Асторией»
О жильце с порезанной рукой.

* * *

Когда мой угол обесточен,
В нем дальний окрик слишком точен.

Нагромождения пространства,
Как скученной души убранство, —

Так близко, как пережитое,
Последним летом налитое,

Как ось надира и зенита,
Как стык железа и магнита.

Три разных возраста на снимках —
В одних очках, в одних ботинках.

И трижды горькое на диво
В конечном счете справедливо.

* * *

Моя вина теперь доказана:
Халатно жил; как вор, форсил.
В помиловании отказано —
Терпел не из последних сил.

В ногах — вода, в портфеле — библия.
И полный с прожитым расчет.
Но даже эта речка гиблая,
Хоть вой, но вспять не потечет.

* * *

Когда придут с прощаньем и прощеньем
К недорогому гробу моему,
Пускай сквозняк займется помещеньем,
Растреплет волосы и бахрому.

У книжных полок, на любимом месте,
Церковное расплещется тепло.
Придешь и ты, желанная до смерти,
Поцеловать не губы, а чело.

Я буду в черной тройке. Снежный ворот
Затянет черный галстук — не вздохнуть.
Наряден, вымыт, перспективен — в город
Готовый под сурдинку улизнуть.

Вернусь опять я не живой не мертвый.
Опять людей серьезных насмешу.
Три дня болтался где-то. На четвертый
Похоронить не в шутку попрошу.

Нужна теперь земле моя телесность.
Мне тоже надо вечность застолбить.
В красивом теле я хочу воскреснуть,
Чтоб в этот раз, как проклятый, любить.

ОБРЫВ

Шли горячие после заплыва,
Оставляли залив на мели.
Корни сосен по краю обрыва,
Словно гады нагие, ползли.

Спотыкались о жилы колосса,
Чтобы падать в объятья молчком.
И катились полночи с откоса,
Поцелуи мешая с песком.

Наша мелкозернистая кожа
Охлаждалась волною морской…
Те деревья родные, похоже,
Гробовою не стали доской.

Как стемнеет до самого верха,
Где косматая крона — как взрыв,
Я опять для последней проверки
Поднимусь на заветный обрыв.

2006 г.