Виталий Амурский

Айги. Слово о мастере

(21.08.1934 — 21.02.2006)

21 февраля, в Москве, в возрасте 71-го года, скончался большой русский поэт Геннадий Айги. Творчество его можно рассматривать в виде некоего узла, связывающего отечественный авангард начала ХХ века — от Хлебникова до Елены Гуро, поиски и озарения таких французских мастеров, как, скажем, Рене Шар и Анри Мишо, а также оставшихся на обочине советской официальной или полуофициальной поэзии фигур, вроде Георгия Оболдуева.

Говоря об Айги как о поэте русском, впрочем, нельзя забыть, что по крови, языку, связи с землей — был он чуваш. И первые свои стихи писал по-чувашски. Чувашии — ее просторам, в равной мере впитавшим в себя тоску и печаль переходящих друг в друга Европы и Азии, ее обитателям, ветрам и звездам, посвятил — нет, не произведения, — жизнь. На чувашском языке вышла в 1968 году и одна из самых больших, важных первых его книг «Франци поэчёсем» — антология французской поэзии XV-XX веков. Почти полтора десятилетия спустя, в 1972 году, этот труд Геннадия оказался отмечен премией Французской Академии. Тут можно добавить, что во Франции, где он впервые смог побывать в 1988 году, Айги позднее удостоился звания кавалера Ордена искусств и литературы.

Биографию его сравнима с биографией дерева, выросшего в климате тяжелом, под ветрами, в стороне от леса. Оказавшись в Москве во второй половине 50-х годов, юноша (в ту пору — Гена Лисин; Айги он стал в 1969-м) держался в стороне от модных и шумных столичных литературных компаний. Студентом Литературного института, с жадностью слушал лекции, читал запоем то, что требовалось по программам и вне их. Из таких тихих, а вместе с тем упорных молодых людей из глубинки вырастали и прекрасные, честные писатели и поэты, и, увы, карьеристы, чиновники от литературы. Травля в 1958 году в связи с Нобелевской премией Пастернака, разумеется, не могла обойти стены известного учебного заведения на Тверском бульваре, 25. Немало оказалось среди его «обитателей» мелких душонок, поддавшихся на призывы властей и писательских боссов — осудить нобелианта, автора «Доктора Живаго». Геннадий не только не примкнул к ним — не скрывая своего презрения к официальной кампании, несмотря на то, что физически был отнюдь не силач, принял участие в охране пастернаковской дачи в Переделкино от ожидавшихся погромов.

Пастернаковское дело не прошло для него даром. Творческий диплом в подоспевший срок был завален. В начале 60-х Геннадий оказался без жилья, в редакциях, куда предлагал свои работы, получал от ворот поворот. Нет, вероятно, не только из-за того, что ему не могли простить независимого поведения (хотя, наверняка, это тоже кого-то жгло), стихи Айги — со свободной рифмой, с необычными образами, написанные без соблюдения правил классической грамматики — просто не вписывались в колею, где мэтрами считались разных оттенков петушистые евтушенки, рождественские, вознесенские, а поэзия женская воплощалась в лучшем случае — кружевами и мыльными пузырями Ахмадулиной, в худшем — романтическо-комсомольскими излияниями Риммы Казаковой или Пахмутовой... О русском Серебряном веке, о поисках 20-30 годов, в те «славные» шестидесятые знали и помнили немногие. Эти люди были на обочине. На обочине оказался и Айги, устроившийся работать с музее Маяковского. Многое в те времена узнал он, благодаря прикосновению к забытым отечественным родникам, к культуре отвергнутой. Среди важных открытий для него явились теоретические работы Малевича. Не случайно, говоря о своих учителях, Геннадий называл себя «малевичианом». Справедливости ради надо сказать, в открытиях заповедного прошлого у него имелись прекрасные проводники и друзья, как, например, один из непревзойденных знатаков авагарда Николай Харджиев, поэт, переводчик (кстати, помогавший Айги в работе над антологией французской поэзии) Вадим Козовой... Попутно можно вспомнить: Харджиева советская власть, обвинив в «кражах» национальных художественных богатств (при вывозе вывозе в Голландию личной коллекции картин и собственных архивов) уже в перестроечный период попыталась смешать с грязью (страна должна знать своих «героев»: первый, кто кинул в него камень, был тогдашний парижский корреспондент газеты «Известия», ныне, кстати, здравствующий в городе на Сене, Юрий Коваленко); Козовой, до эмиграции во Францию в 1981 году, успел оставить немалую часть здоровья в лагерях Мордовии...

В 1988 году Айги стал на родине лауреатом премии имени Андрея Белого, премии престижной в интеллектуальных кругах, но малоизвестной широкой публике. Как бы там ни было, это был важный момент в его жизни, знаменовавший начало целого ряда других премий: польского ПЕН-Клуба (1989), государственной Чувашской им. К.Иванова (1990), европейской им. Франческо Петрарки (Германия. 1993), «Золотой венец Стружских поэтических вечеров» (Македония, 1993), Южного Тироля — им. Норберта Казера (Австрия-Италия, 1996), им. Бориса Пастернака (Россия, 2000), журнала «Дети Ра» (2004)... В 1994-м Айги было присвоено звание Народного поэта Чувашии...

Издания стихов на более, чем двух десятков языков... Казалось бы, при жизни стал класссиком! Ан, нет... В то время, как на Западе уже были напечатаны в оригиналах и в переводах: в Германии «Стихи 1954-1971» (1975), во Франции: «Отмеченная зима» (1982), «Тетрадь Вероники» (1984), «Дитя-и-Роза» (1990) и др., когда Айги уже читали на английском, шведском, японском и других языках, когда поэт уже неоднократно фигурировал среди кандидатов на Нобелевскую премию, когда о его творчестве были написаны десятки статей и исследований, — лишь в 1991 году, в московском издательстве «Современник» вышел скромный, на сероватой дешевой бумаге, первый сборник его избранного «Здесь». Кто знает, вышел бы этот сборник вообще, не приложи к этому делу руку Евтушенко... Безусловно, при желании, понимавший прекрасно значимость Айги, он мог бы помочь и раньше. Но и за то спасибо, другие влиятельные литературные тузы (в своей стране) такого не сделали. Палец о палец не ударили.

Да, публикация сборника «Здесь» явилась важной, но... запоздавшей. В свете политических и социальных перемен в затрещавшей по швам советской империи — поэзия, подлинная литература оказалась не ко двору. Стихи, романы — не детективный мусор, не порнография или дешевые подделки под западные произведения (фэнтэзи и т.п.) — практически ушли из поля внимания широкого читателя. Мастеров подменили словесные шулеры. Чиновничьи места в издательствах и многих редакциях оказались в руках ловкой молодой, зубастой братии, смекнувшей, что тут — дело хлебное. Не только в плане прибыли, а также поездок по заграницам за счет госказны, министерских и прочих фондов. Айги у подобных лоханей не толкался. Как в серые советские времена, был — пусть, конечно, не врагом — нет! Но... в стороне. По заграницам, правда, ездил тоже немало, однако по иным линиям — по приглашениям из университетов, из издательств, из разных культурных центров...

Оставленное Айги творческое наследие — большое. Его еще предстоит, изучать, осваивать. Если же говорить об опубликованном, имея ввиду не только стихи, но воспоминания, эссе, интервью, то — вне сомнения — наиболее полно оказался он запечатлен, представлен в книге-альбоме: Геннадий Айги, «Разговор на расстоянии» (Лимбус-Пресс, СПб, 2001).

На смерть поэта откликнулись многие газеты и журналы в разных странах, прозвучали радиопередачи о нем, на экранах телевиденья мелькнули кадры, воскрешающие его облик... В настоящее время в московском издательстве «Вест-Консалтинг», возглавляемом Евгением Степановым, полным ходом идет подготовка (начатого при жизни поэта) сборника научных материалов, посвященных творчеству Айги. Упомянутый поэтический журнал «Дети Ра» (Ра — это древнее название Волги) наметил к выпуску специальный номер, посвященный теме: «Айги и Франция»...

Увы, возвращаясь к моменту прощания с Айги в Москве, а это было на следующий день после его смерти — 22 февраля, невозможно забыть: к гробу пришли в только друзья, только люди близкие... Это понятно. Это нормально. Но ни одного венка, ни цветка со стороны не только властей, но и литературных организаций, не появилось... В Чувашии, где было решено предать поэта земле, последний поклон был отдан достойно, на президентском уровне (президентском — местном, к Кремлю никакого отношения не имеющему). Покоится ныне Геннадий Айги в родной деревне — Шаймурзино. Тихо сейчас в тех краях, скоро снег таять начнет...

С друзьями в Париже. 30 марта 2000 года. Культурный центр у подножья холма Монмартра «La Halle Saint-Pierrre». Айги — в центре. Лежит — Николай Дронников, чьи холсты с текстами поэта являлись частью оформления творческого вечера. Стоит — Виталий Амурский.
Фото Андрея Корлякова.

АЙГИ

Стихи разных лет

ПУТЬ

Когда нас никто не любит
начинаем
любить матерей

Когда нам никто не пишет
вспоминаем
старых друзей

И слова произносим уже лишь потому
что молчание нам страшно
и движенья опасны

В конце же — в случайных запущенных парках
плачем от жалких труб
жалких оркестров

1959 г.

ОБЛАКА

В этой
нищей деревне
нищие тряпки на частоколах
казались ничьими.

И были над ними ничьи облака,

и там — рекламы о детстве
рахитичных и диких детей;

и музыка о наготе
гуннских и скифских женщин;

а здесь, на постели, на уровне глаз,
где-то около мокрых ресниц,
кто-то умирал и плакал,

пока понимал я
в последний раз,

что она была мама.

1960 г.

ПОЛЕ: В РАЗГАРЕ ЗИМЫ

Рене Шару

бого-костер! — это чистое поле
все пропуская насквозь (и столбы
                              верстовые
            и ветер и точки далекие
            мельниц: все более — будто из
этого мира — как не наяву —
удаляющиеся: о все это —
искры — не рвущие пламя
костра не-вселенского)
есмь — без следов от чего бы то ни было
не по-вселенски сияющий
бого-костер

1970 г.

ПОЛЕ-РОССИЯ: ПРОЩАНЬЕ

Скоро и это узналось.
Д.Р.

а родину любить — Меня не видеть
заговорились вдруг
и ожил более страны
сырой — в провалах: плач душевный —

в груди туманясь рос: как некогда пространство
где Троицы клубились доказательства —

(как этих
восхожденье
звезд
ты выдержал: как рос ты — Сном!) —

заговорилось в ночь (а слова нет - без Слова):

сиротства — лишь: туман как горсть! —

быть светом-оком сонмом-петь-дубравой
и плакать солнцем (ибо без души) —

а полем — быть — кто есть иль нет — свободным

1980 г.

НЕ ДОЕЗЖАЯ ДО ДРУГА

Жаку Рубо

это
не ветер
а свежестью долгой дурное
какое-то скользко-румяное —
                  словно с нашептыванием
передвижения умеющее
чувство-беды: это нечто — чуть вздрагивает
в доме — как в поле:
бело
стоит
рядом — с книгами: будто сквозит — у откоса
реки где от света — остаток: лишь некие
                                           блики-и-клочья
несчастья — в травах: и разом — вдруг —
                       как ночь открытая: голо в темь
и освещение
в ней
тишина:
будто все ходят и ходят — в кругу озаренном
точно и ярко... и снова
в тепле — нехорошестью есть: и коверканьем
                                                          веянья
вновь — у лица! — направления двигая
чем-то — все так же — румяно-бесформенно
               пухнущие
в доме
твоем

1983 г.

БЕЗ НАЗВАНИЯ

И человек идет по полю
как Голос и как Дыхание
Среди деревьев как будто ожидающих
впервые свои Имена.

2003 г.