Павел Град

Культурный

Когда мой отец в 67-м, едва став членом КПСС, через два с небольшим месяца понял, членом чего он стал, он бросил на стол лидера местной партячейки, священную книжицу принадлежности и мы поехали в Сибирь. Не дожидаясь репрессий. Да и не могло их быть, считал отец. Извините, не 37-й год на дворе. В общем в Сибирь! Добровольно, то есть по собственной воле. Чем дальше, тем лучше. Собрали монатки и айда. Был месяц май.

Дурманящий аромат цветущей черёмухи и сирени, в сиренево-белую кипень которой было погружено старинное кержацкое село — вот первое, что меня поразило по приезду. Никогда и нигде прежде я не встречал такого. Мы попали в чудесный мир, так казалось мне, но не моим отцу и матери. Хорошо, отчётливо помню первую прогулку по главной улице села, улице Кирова. Будучи человеком, очень общительным, добродушным, простым, мама решила устроить прогулку, надеясь немедленно с кем-нибудь познакомиться из местных женщин, завести дружбу.

Я увидел что здесь живут за высокими, глухими заборами, более того у многих и дворы были крытыми, то есть под крышей. Шли мы по улице, а на нас из щелей, будто на прокажённых, глазели местные. Так прошли всё село и встретили у ворот двух или трёх домов живых людей. То были угрюмые, неулыбчивые женщины, с которыми мама моя приветливо здоровалась, они же отвечали холодным, подозрительным молчанием вслед. Пришли домой и мама долго плакала. Плакала горько. Куда мы приехали, всхлипывая, спрашивала она отца, куда мы попали, здесь только и можно что умереть. Значит судьба, сказал он. А что он мог сказать другого, выбора у нас не было.

Из детства своего, казахстанского, я вспоминаю, что жили мы там, словно в одной огромной коммунальной квартире. Никогда я не видел таких высоких, глухо непроницаемых, равнодушных, пепельно-чёрных заборов, заслонявших собою приземистые избы. Я привык к тому, что люди встречаясь, приветствуют друг друга независимо от того знакомы-ли, нет-ли. Так было принято. Всё было открыто, всё нараспашку. Никто особо ничего не прятал, да и нечего прятать было. Однако, прошёл год, другой и мы тоже стали сибиряками, правда, прятать нам, как и в Казахстане, всё так же было нечего. Кстати, выяснилось, что и большинству местных жителей тоже.

* * *

«Лунка» — хилая лошадёнка неопределённой масти едва тянула за собою длинную, кособокую телегу, в которой пластом лежал мертвенно пьяный Василий Прохорыч Корсунский. Он же Культурный, местный скотник. Он возвращался домой. Обычное дело. Почему скотник? Так называли на селе людей, чьей работой было ухаживание за скотом на фермах. Коровами, быками и прочими телятами. Однако Культурный сильно обижался, особенно по пьяни, когда его называли скотником. Свирепо вращая глазами, он хрипел — конюх, конюх, я!

Первый раз я увидел его на отцовой работе, в столярной мастерской, куда он приковылял по какой-то своей надобности. Захаживал Культурный в основном после того, как из столярки в очередной раз вывозили домовину. Культурный знал, что у столяров обязательно останется «в шкапу» от благодарных родственников. Оставалось всегда и Культурному всегда наливали.

«Культурный» ввалился в сушилку, предбаник столярки, в мокром, сильно замаранным навозом дождевике и, ковыляя на протезе мимо меня зло матерился, пытаясь счистить крупное присутствие на себе навоза.

Ростом Василий Прохорыч был под два метра, соответственный размер и в плечах имел, даже то, что он «колеебался» по его же собственному меткому выражению при ходьбе на протезе, заменяющем ему левую ногу, его не умаляло. Выглядел Василий Прохорыч внушительно.

— Ты чё-о?! — воззрился Василий Прохорыч на меня своими свирепыми глазами. От него сильно пахло говном.

— Да, н-н-ничё... — проблеял я.

— А кнута, бля, культурно — показал Культурный зажатую в огромном кулаке плеть, — смурчишь?! Чей ты?

— В-в-ва-василь... — заикаясь начал я.

— Мишкин... Мишкин?! — добродушно осклабился Василий Прохорович, — сынок, начить? Ха-а... Сынок. Культурны-ы-й.

— Почему? — спросил я, стараясь не дрожать.

— Што? — в свою очередь не понял он. Я замялся.

— Тя как звать-то?

— П-паша...

— Х-хэх-хх ты... Павлик, начить. Молоток! — Василий Прохорыч задумался и посмотрел в окно.

— А на улицы-то, блядство.

Я испугался, а Василий Прохорыч высморкался.

— Дожжь, говорю — придвинулся он ко мне и я истово закивал, соглашаясь.

— Чуешь? Говном прёт... — он принюхался и вдруг сменил тему, — а коней хошь со мной пасти? Умеешь в седле? Это тебе не говно бычачье пластать...

Он снова задумался на секунду или две, а я собрался ответить, что в седле не умею, но очень хочу и конечно понимаю, что это не бычачье, но в этот момент из столярки выглянул Иван Колосков, отцов напарник.

— Культурный! — заорал он, — ты што же, прокисло же... Ждём тебя ждём, а ты!

— Ванька, ты не пизди-ка! Оно и так кислое...

Смеясь, Культурный, со всей возможной прытью заковылял в столярку, придумывая вслух оправдания, почему не успел, почему говном воняет и так далее.

Тут, наверное, самое время объяснить, почему Василия Прохоровича Корсунского звали Культурный. В основном потому, что у него присказка ко всему всегда такая была. Употреблял он её к месту и не к месту.

К месту почти всегда, когда был пьян. А по трезваку как попало. Безо всякой системности. Но на это уже никто внимания не обращал. Все так привыкли что он «культурный», что кажется даже забыли его фамилию имя и отчество. Даже сам Василий Прохорыч забыл.

Однажды, когда на селе проходили очередные выборы, в какой-то совет, Василий Прохорыч явился на избирательный участок и на вопрос ваша фамилия, не моргнув глазом, гаркнул, Культурный. Поскольку был трезвым, быстро поправился, Прохорыч я, Вась... Василий... Культурный.

— Вот помру и ты, Миша, мне гроб хороший сделай, не обмани гляди, — опрокинув полстаканчика, затевал разговор Василий Прохорыч, поудобнее пристраивая свой протез на верстаке.

— Как всем.

— Не-е-т, это обман будит...

— Ладно, сделаю.

— Безо всяких чтоб сучков-ебков, без этих... без трешшин, чтоб досочки просушенные были...

— Прохорыч, ты озверел? Тебе же... всё одно будет. Уже до лампочки... — смеялся Колосков.

— Ни да какой нида... лампочки, — суровел Культурный.

— Ой, да... Может ещё и «эпокситкой» склеить?

— Ты знашь, Ваня, ты меня не зли. Ты не смотри, што я старый, я ещё, еслив даже поллитру выпью, медведю уши на сраку натяну, а тебя сломаю подавно...

— Дак еслив и я поллитру засажу, умою хошь кого.

— Спробуем? — начал слезать с верстака Культурный.

— Ладно вам, давайте допьём. Домой пора, — мирил

Культурного с Колосковым Михаил и разливал остатки «Московской» по стаканам.

Как-то раз Василий Прохорыч оказался у нас дома. По каким-то делам. Как водится выпили они с отцом, слово за слово, вышли на тему войны. Как же без этого.

— Я Миша, ведь в штрафниках воевал, от. Культурно, — рассказывал Василий Прохорович.

— Ты думаешь, это што Миша? Што это культурно, да?!

— Ну, Прохорыч, у меня батя на фронте погиб в сорокчетвёртом. А ты в штрафниках... это ёб...

— Эх, Миша! То-то и оно што ёб. Я до войны это... душегубом был, знаш ты? Да, погодь, не бойсь... Щас уже всё культурно. Вот, значит. Я молодой был, горячий мушшина и мне убить когонить, раз плюнуть... Ты чё рот разявил? Наливай. Наливай, Миша, не ссы... Щас я тебе историю буду культурную рассказывать.

Опрокинув чуть-ли не стакан, Василий Прохорыч продолжил.

— Вот значит, дело было такое. Зарубал я как-то одного кержачину, а у него, бля, ишо братовья. Трое! Кинулися они значить на меня, пришлося мне и их попластать. Дали мне «вышак». Суд случился 20 июня и приговор не успели исполнить... Война. В обшем то да сё, попал я в штрафники как-то, сам не знаю как, но культурно. Ну, думаю, в Бога не верю, но чуствую, что дано мне это, чтоб за убиенных отмыться. Чтоб не зазря значить помереть самому... И вот иду в армию. И что ты думаешь, Миша, што Армия, это... што?

Михаил неопределённо пожал плечами.

— А-а! Армия Красная, это... это было говно, Миша. Мы были говно, которым хотели закидать фрицев. Наливай, Миша.

— Я воевал всю войну. Почти до Берлина дошёл. И я увидел што такое жись, Миша. Я понял, што такое жись! Как должны люди жить. Погоди-ка, я не это хотел. Я вот што хотел сказать. Я воевал с одним пареньком, Сашкой звали. Фамилии не помню. Может у него иё и не было. Потом уже мне сказали, что фамилия у него была. Матросов. Сашка, значит, Матросов. Культурная фамилия. Это правда. А ты знаш, мне потом в газете давали читать, как геройски погиб этот Сашка. Телом, дескать, закрыл амбразуру дзота. Фуфло! Знашь, как на самом деле погиб тот парнишка? У нас оружия не было Миша, даже... Неположено. Одежды тож, почти никакой. И вот дали пацану гранату и сказали, вперёд. А граната-то ненастоящая, блядь! Он мне украдкой показывает, а там даж запала нет. Смотрит пацан на меня, знашь как, Миша... ну вот как корова перед тем как иё под нож... — из глаз Василия Прохорыча неожиданно брызгают слёзы, — и вот он смотрит так и говорит, как же, дядь Вась, как же это, а?! А ему ротный в зубы — пошё-о-о-л!

И пополз Санька. Прополз с метров пятьдесят и притих. Долго лежал бездвижно, ротный уже второго смертника отряжает. А Сашка-то видно в последний момент совладал с духом, решил схитрить, забрался в обход на дзот верхом и гранату туды шурх... И дурак, руками-то за ствол пулемёта хвать. А руки-то голые! А ствол-то раскалённый, сука! — Культурный высморкался, вытер рукою слёзы и закончил, — Руки пацан и приварил к железу, тут фрицы его и стянули сверху к себе... в гости. Так и погиб тот пацан.

А в атаку, в атаку конешно сходили. Сходили, как же...

Через какое-то время Культурный собрался уходить.

За воротами, понуро ждала хозяина Луна или Лунка, как звал свою лошадёнку Василий Прохорыч. Выпершись на улицу, Василий Прохорыч осторожно прилёг на кособокую телегу.

— М-м-м-у-у-ннн-н-у... — промычал он и Лунка потихонечку тронула. Поехали. Домой.

— Пил, пью и буду пить! — часто говорил Василий Прохорович, — буду, потому што хочу умереть. Умереть во сне. Чтоб культурно.

Вот и вся история. Ничего особенного.