Владимир Ободзински

Запах

Самым удивительным было то, что момент разрыва, полоснув бритвенной болью, не помешал ему все же войти в нее, раскинувшей ноги, затянутые в черные блестящие сапоги-чулки. Зажмурив крепко глаза и гримасно сжав от боли губы, она шептала:

— Дальше… еще…

— Тебе больно? — шептал он, ощущая жгучую боль от своей «дефлорированной» уздечки.

— Немножко… не обращай внимания… давай… дальше!

Худая и некрасивая она постоянно запугивала его своей собачьей преданностью, а ее, снизу подымающимся запахом, были пропитаны стрелы дикарей, входившие в него горячими струями, чтобы заполнив все тело и мозг, брызнуть огнем, обжигающим крайнюю плоть липкими мутными аминокислотами попавшими в ранку, жертвенно истекающей кровью за все усиливающуюся любовь к курчавой семитской ночи, обдавшей его терпким запахом тлеющих углей, шатра, спящих лошадей и преступно дурманящего вина.

На следующий день все повторилось — закрытые глаза, задранная юбка, уже только его кровь и только его боль, анестезируемая разбухающей страстью. Она была Евой, снявшей с дерева вместо яблока клубок змей, жалящих его ядом запаха, настоянного на сладком эфире ночных цветов и ореховой горечи алоэ, удушливой волной подступающего к корням волос, чтобы на миг остановить биение сердца, зависшего над лопнувшим криком. Она была его Евой, отдавшей себя так, как научила ее пустыня предков, она была страстью, чрезмерно запрокидывающей глаза. Как только он приближался к ней, в недрах ее белья всеми цветами розового нежно переливающийся моллюск, укрывшийся в темном колючем плену, испускал эфирную струю, в которой была великая тайна ее народа, заслужившего любовь богов и ненависть глупых людей.

Но жениться на ней в антисемитской стране, было равносильно эмиграции без выезда зарубеж. Это он понял потом, значительно позже, а тогда он даже не осознал, что произошло, опасно позабыв яд, показавшийся запахом невымытой плоти. Любовь наследницы Ребекки к иноверцу была обречена на гибель, как и их ребенок.

Они оба были студентами, и на ее живот уже начали обращать внимание сокурсницы. При ее худобе пятимесячный плод нельзя было укрыть даже под самыми широкими юбками. Он не понимал, что происходит, когда уговаривал ее зарегистрировать брак, она уклончиво повторяла, что ее родители будут против.

— Да плюнь ты на них! Поженимся и все, ведь ребенку уже пять месяцев!

— Хорошо. На следующей неделе подадим заявление…

Спустя несколько дней началась экзаменационная сессия, растянувшаяся на полмесяца. Ей все было некогда, а живот уже вовсю торчал. Всегда решительная и бескомпромиссная, она постепенно сникла, избегая с ним уединенных разговоров. Дни были затянуты пеленой страха и стыда, все происходило как в бреду. Наконец-то сессия закончилась и она исчезла… Не сказав ни слова.

Засыпанный снегом город, звенел пустотой и недоумением. Когда ее телефон в очередной раз издавал монотонные гудки, улицы пульсировали от ударов его сердца. Тогда он решил, что надо позвонить с телефонного автомата, висящего на стене соседнего с ней дома, надеясь что сокращенное таким образом расстояние, заставит ее телефон звенеть громче и она подымет трубку… заставит ее или кого-нибудь другого, ее мать, отца или бабку. Ведь кто-то же должен быть дома, кто-то должен знать где она! Все было тщетно. Невостребованные гудки монотонно впивались в мозг. И тогда он нарушил ее запрет запретов. Он вошел в подъезд ее дома и, подойдя к двери, нажал на кнопку звонка. Его звук был приглушен двойной входной дверью, но достаточно звонкий, чтобы его услышали внутри, иначе зачем тогда нужны эти звонки… Но к двери никто не подходил. Он все настойчивее звонил и звонил, а потом начал стучать в окно рядом с дверью. Пусть бы хоть кто-нибудь вышел, и бросил на него уничтожающе ненавистный взгляд, только бы услышать, что она жива и ничего с ней не случилось. За эти несколько дней он понял, кем она была для него.

— А их дома нет, — услышал он за спиной детский голос.

Сзади стоял мальчик лет десяти с обмотанным вокруг шеи красным шарфом.

— А где они?

— Не знаю, уже несколько дней я никого не видел, наверное, они уехали куда-то.

— А ты их сосед?

— Да, я живу в этом же дворе.

— А Алла… она тоже уехала?

— Не знаю…

Из аркой вытянутого подъезда подул ветер, неся снежную пыль. Догадка шевельнулась, когда обернувшись, он еще раз посмотрел на ее окна в надежде, что кто-то укрывшись, наблюдает за ним из занавесочной тени.

— Неужели это возможно? Тогда к чему все эти правильные линии подоконников… Разве это мыслимо? Нет… Значит надо продолжать искать ее. Только где? Подруг у нее нету, других родственников, кроме отца и матери, я не знаю. Ждать? Но еще целых десять дней до конца каникул! Целых десять дней…

Холодно. Редкие пешеходы и натужно поднимающийся троллейбус от вокзала. Напротив ее дома — церковь, в которой его когда-то крестили. Теперь там склад. У открытой центральной двери стоял, урча мотором, грузовик, а в пару выхлопных газов хлопотали одетые в ватники два мужика, один матерился, сжимая зубами окурок, а другой звучно сморкался в снег. Алексей стоял, тупо наблюдая за ними, в скованном морозом времени, медленно проваливаясь в ужас своей догадки. Тот, что курил, выплюнул истлевший до фильтра окурок и обматерил ящик, лежавший у его ног, а потом своего напарника, вытиравшего нос тылом ладони. Взяв с двух сторон ящик, они понесли его в церковь. Ворота ограды были открыты и ступая по протекторной колее, оставленной грузовиком, Алексей бесцельно вошел во двор церкви. Сейчас было важно, чтобы кто-то поговорил с ним, убедив в невозможности… Но мужики всё не выходили из черноты полуоткрытых дверей, тогда он решил, не дожидаясь, пока они выйдут, войти внутрь. В глубине холодного звучного воздуха была слышна возня, рабочие делали свое дело. Кругом были наложены штабеля досок, труб и ящиков, между которыми оставался проход, ведущий к алтарю. Сырой запах промерзших досок смешивался с запахом извести и мазута. Он споткнулся, зацепившись за моток проволоки, после снежного света глаза еще не привыкли к темноте. В контражуре уходящего вверх витражного окна зачернела часть распятия с приколоченной к нему рукой.

— Хто там? — лениво окликнул его один из мужиков.

— Я.

— Хто я?

Он свернул за угол уложенных ящиков и увидел сидящих на бревнах мужиков, один из них в шапке-ушанке что-то второпях прятал за пазуху. На перевернутом вверх дном ящике была расстелена газета, а на ней лежал кусок сахарного сала с коричневой кожицей, черный хлеб и нарезанная дольками луковица.

— Извините, что помешал… Я хотел церковь посмотреть, меня здесь крестили когда-то…

— Фу, бля… А мы думали, кто-то из начальства приперся.

— Садись, выпить хочешь?

— Хочу.

Из-за пазухи вынырнула, спрятанная от начальства, бутылка водки, а его напарник в лыжной засаленной шапочке вытащил из карманов ватника два граненых стакана.

— Тебя как зовут?

— Алексей.

— А меня Степаном зовут, а это — мой напарник Сашка.

Степану было лет сорок, его руки с черными вокруг ногтей ободками копоти, смазки и грязи были похожи на живые запчасти от грузовика. Он потянулся в сторону и вытащил из-за досок еще один стакан для меня. Водку он разлил ровно по полстакана.

— Ну, будем, — Степан опорожнил стакан и громко втянул воздух носом.

Алексей не любил водку, но без колебаний сделал то же. Алкоголь твердым комком ударился о дно желудка, вызвав спазм, а по телу прошла дрожь.

— Угощайся, не стесняйся. Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

Водка подействовала на него мгновенно. Подъезд ее дома, телефон, грузовик у входа, зима… Все оплавилось и стало почти не нужным.

— А мне показалось, что ты старше. У меня сын такой как ты… Я бы ему водки не налил.

Алексей взял хлеб, положил на него ломтик пахучего сала, но есть не хотелось, несмотря на то, что он с утра ничего не ел. Он отложил закуску на газету, ожидая, пока Степан нальет по второму разу.

— Слушай, может у тебя случилось чего? Ты чё не закусываешь?

— Налейте еще, если можно…

— Значит случилось… А тебя что, правда в этой церкви крестили?

— Правда.

Степан взял бутылку и разлил снова по полстакана. Хмель удвоился, легко отвоевав у мыслей свою пьяную суть. Хлеб с салом почти не имели вкуса.

— Ну, а теперь здесь склад нашего стройтреста, а мы вроде попов, да, Сань! Ха-ха!

Алексей молчал и разговор у них не получался, а глаза, уже было привыкшие к темноте, лениво отрывались от уплывающих вправо штабелей и ящиков. На душе стало тепло и почти равнодушно.

— А ты, Алеша, учишься или работаешь?

— Учусь.

— И где, если не секрет?

— В мединституте на втором курсе.

— Ну ты даешь! Молоток! Слышь, Сань, так мы, оказывается, с дохтором водку пьем.

Саша безучастно закивал головой, он сидел на бревне и монотонно жевал. Его чуть смуглое лицо показалось Алексею знакомым.

— Хорошая работа у дохторов, — продолжал Степан, — мне когда больничный нужен, я своему участковому всегда десятку кладу, он мне еще ни разу не отказал.

— Я, когда врачом стану, взяток брать не буду, — сказал в свою защиту Алексей голосом, уже искаженным водкой.

— Бу-удешь, все берут и ты будешь.

Будущий врач спорить не стал, вместо этого он взял бутылку и стараясь разлить поровну, опорожнил ее.

— Ну, дохтор, выпьем за тебя, чтоб ты, когда врачом станешь, никого зазря не зарезал.

Алексею, хоть он и не собирался стать хирургом, тост понравился. Все трое чокнулись и водки не стало. Он отломил кусок «бородинского» хлеба и прижав его к верхней губе, втянул в себя божественно запах лучшего из хлебов для закуски.

— Вы где хлеб такой купили, я «бородинского» уже давно не видел.

— А у меня жена есть, Алеша, и жена моя на хлебокомбинате работает. Сечешь? Вот ты врачом будешь — у тебя больничные листы и лекарства будут, а у меня — стройматериалы, какие хочешь, и если ремонт в своей квартире затеешь, ты мне скажи, я все что надо привезу, зато ты мне потом тоже поможешь. Понял? Это у нас коммунизьмом называется… Если ты, конечно, нас не заложишь, что мы тут во время рабочего дня водку пили.

— Не заложу, не бойтесь.

— Ну, что мужики, по коням!

— А это не грех, что мы водку в церкви пили? — Алексей спросил и удивился своему вопросу.

— Грех, Алексей, конечно грех! Вот за наши грехи мы и расплачиваемся теперь нашей жизнью. А так как грехов у нас этих не счесть, то плюс-минус один или два ничего не меняет. — И, хлопнув Алексея ладонью по спине, он резко встал, поправил штаны, ватник и добавил:

— Ты учись, водку не пей, она знаешь сколько народу погубила? Ну, пошли, а то вишь, как осуждающе на нас Иисус смотрит… А мы что? Мы люди рабочие, нам это ни к чему, философии разные. Мы в бога не верим. Верь не верь — ничего не изменится, у меня мать была, царство ей небесное, она верила, а мне ни к чему, я на Пасху яйцо крашеное съем и вот вся моя религия.

Направляясь к выходу, Степан еще что-то говорил, сводя счеты с богом и отплевываясь после слов «партия» и «светлое будущее», а когда вышел и увидел, что грузовик заглох, разразился трехэтажным матом, осыпая им замерзающий «камаз». Оказалось, что у него был подсажен аккумулятор. Надежда на то, что они подвезут его домой лопнула, и Алексей вспомнил про распирающий низ живота мочевой пузырь. Он зашел за церковь и по мужской привычке уже направил было струю на стену но, опомнившись, свернул на снег, выжигая в нем соломенно-желтые дымящиеся проталины. Было хорошо. Но хотелось выпить еще. Из церкви, качнувшись вбок, вышел Саша. Алексей, посмотрев на него в упор и со всей ясностью вспомнил это лицо… мягкое, спокойное, доброе, детское лицо. Машина времени скрипнула, зашипела и медленно набирая обороты, начала отматывать назад минуты, часы, дни и годы, утопающие в слякотных февралях и июньских наводнениях. Это смуглое лицо он часто вспоминал, виденное им в последний раз за металлической оградой детского сада. Да, ведь тогда тоже была зима, Саша стоял и смотрел на Алексея как всегда взглядом тихого детского смирения. Между ними были металлические прутья ворот, закрытых на висячий замок. Еще недавно Алеша тоже был узником детского сада, но сейчас он пришел, чтобы увидеть своего друга, с которым они подружились почти перед самым уходом Алексея навсегда.

— В этом году я пойду в школу, — сказал он тогда.

— Я, наверное, тоже пойду, — ответил Саша.

Алеша достал из кармана несколько желтых монет и протянул ему через ограду.

— Не-ет, не надо…

— Бери, это я принес для тебя, купишь себе что-нибудь.

— Спасибо.

Первое, что Алексей хотел сделать — обнять своего старого приятеля, сказав ему — кто он, а потом вспомнить тот последний день… Но он удержался и не сделал этого. Саша отрыгнул и прошел мимо него, поправляя замусоленную лыжную шапочку. Небо успело посереть, ветер утих и пошел редкий снег. Степан пытался завести машину, а Саша мочился на заднее колесо… Призраки детства превращались в золу давно потухшего костра, отсыревшей мягкой графитностью они крошились под ботинком. Алексей отвернулся и быстро зашагал прочь к троллейбусной остановке. Когда подъехал троллейбус, он уже почти протрезвел, ощущая только усталость и чувство голода, пожалев, что так мало съел ржаного хлеба с салом.

Сев на заднее сидение у замерзшего окна, он начал считать сколько осталось дней до начала семестра, но забыл количество дней в январе. Если тридцать один, то еще десять, а если тридцать, то девять. Спросить у кого-то было неудобно. На повороте троллейбус резко затормозил, штанга слетела. Молодая девушка водитель в розовом свитере, надевая на ходу рабочие рукавицы, вышла чтобы прижать к проводу соскочившую штангу. Задняя дверь была открыта и он вышел, желая ей помочь.

— Вам помочь, девушка?

— Нет, не надо, я сама, — удерживая двумя руками веревку, прикрепленную к слетевшей штанге, она целилась ею в провод, но та никак не хотела вцепиться в него.

— Вам не холодно в одном свитере?

— Зайди в троллейбус, не мешай.

Он перестал задавать вопросы, но ее совету не последовал, а продолжал стоять и смотреть на ее борьбу со штангой, которая в конце концов была прижата к проводу. Девушка была шустрая, маленького роста с каштановыми вьющимися волосами. Она прошмыгнула рядом, чуть не задев его, и ловко взбежала по ступенькам задней площадки, сверкнув короткими сильными ножками в черных кожаных сапожках на невысоком каблуке и узкой, плотно обтягивающей круглый задок черной юбке. Он захотел ее до боли в глазах, но вовремя опомнившись, вскочил в уже закрывающиеся двери. Троллейбус на повороте занесло и он, не успев схватиться за поручень, свалился на сидение, благо, оно было пустое. Посмотрев в прямоугольное водительское зеркало, он заметил, как она усмехнулась, увидев его постыдное падение и объявила в микрофон:

— Следующая остановка «Железнодорожный вокзал», крепче держитесь на поворотах!

Те, что сидели сзади и видели как он упал, рассмеялись, догадавшись, что девушка намекала на него. Она заботливо продолжала объявлять остановки, так как полностью замерзшие окна не позволяли увидеть, где находится троллейбус. Его остановка была последней и, когда все вышли, он продолжал сидеть у окна, дыша на него паром и растирая подтаявший иней перчаткой. Подпрыгнув, она соскочила со своего водительского кресла и, посмотрев в его сторону, звонко крикнула:

— Гражданин! Конечная!

Он встал и подошел к ней.

— Вы когда работу заканчиваете?

— А что такое?

— Я хочу проводить вас домой.

— Это не обязательно.

Быстро отвернувшись, она юркнула в свое привилегированное кресло с рычагами и пружинами, нажала на педаль и направила троллейбус по кругу, дав понять, что не выгнав его на конечной остановке, он может надеяться на большее. Повернув на сто восемьдесят градусов, троллейбус подъехал к остановке, где переступая с ноги на ногу и выпуская клубы пара, ждала подмерзшая толпа. Видя, что он не вышел, а продолжает стоять у ее водительской кабины, она повернулась к нему:

— Этот рейс — последний.

— Тогда я сяду и буду ждать, когда он закончится, хорошо?

— Ну, жди.

Его место с проталиной в окне, в виде куриного яйца, было уже занято. Он сел на то, что было еще свободным и занялся вырисовыванием в окне следующего яйца. Разогретые было водкой ноги уже остыли, и от пальцев ног поднималось онемение и ноющая боль. Шевеля замерзшими пальцами, он проверил сколько у него было денег, насчиталось два рубля и тридцать шесть копеек. За эти деньги приличного вина не купить и водки тоже. А если она не пьет? Бред какой-то, предложил девчонке провести ее домой, а в мыслях вино и водка. Дело, конечно, не в ней, хотелось напиться… А идти сейчас домой было совершенно невозможно. Мать увидит его выпившим — что скажет? А напиться все-таки надо.

— Зачем я пристал к ней? А вдруг она замужем? Да, нет, зачем бы она говорила «Ну, жди…».

Отвоеванный у мороза овал на стекле, снова затянулся белым мхом. Люди входили и выходили на остановках, вошедшие растирали руки, потирали уши и подсасывали носами. Почти стемнело, город засветился оконной желтизной квартир и неоновым холодом магазинных витрин. Где же она может быть?

Он посмотрел на часы, было начало седьмого. Ему показалось, что троллейбус едет уже целую вечность. Хмель почти выветрился и он пожалел, что пристал к розовому свитеру. «Как странно… Она сейчас за рулем и едет в сторону, противоположную моему дому». Штанги к счастью не падали, на остановках людей было мало, ее лица в зеркале не было видно, но зато она видела все, что происходит в салоне. «Интересно, о чем она думает сейчас, обо мне? Помочиться бы… да придется потерпеть». Алкоголь изгонял из организма жидкость.

Весь рейс по этому маршруту длился около сорока минут и, судя по тому где они находились, оставалось минут пять до троллейбусного депо, где она должна была передать руль другому водителю. Наконец-то троллейбус подъехал к кольцевой и, объехав вокруг занесенной сугробами клумбы, остановился на конечной остановке. Ее сменщик, рыжий и шумный парень лет двадцати пяти, как только вошел, начал к ней приставать. Смотреть на то, как он хватал ее за руки, пошлил и гнусаво смеялся было отвратительно и Алексей вышел из троллейбуса. Мороз мелким ежиком прижался к лицу, а под ногами заскрипел снег. Над клумбой, которую они только что объехали, высился огромный кроваво-красный плакат, на котором белыми буквами было написано «Все что партия скажет — выполним!». Его охватило желание обратно зайти в троллейбус и поехать домой, но в этот момент из передних дверей выскочила девушка-извозчик. Он стоял не двигаясь, в надежде что она его не увидит. Но эта хитрость не удалась, она сразу увидела его и подошла.

— А я когда увидела, что тебя нет в салоне, подумала, что ты вышел раньше.

— Меня зовут Алексей, а тебя?

— Татьяна.

— Пойдем я провожу тебя, ты где живешь?

— Совсем близко, за той пятиэтажкой, только… знаешь, мне в магазин зайти надо, мы с подружкой договорились, что я продукты какие-то куплю.

— А ты что, с подружкой живешь?

— Да, мы с ней квартиру снимаем…

В универсаме пол был посыпан опилками, обязанностью которых было впитывать тающий снег, заносимый ногами покупателей. Запах сырости, кислоты молочных продуктов и человеческий. Выбор, как всегда был невелик: в проволочных ящиках было молоко в бутылках с блестящими крышечками из фольги, на длинных стеллажах выстроились маринованные овощи в стеклянных банках. Таня, видимо постоянно покупала еду в этом магазине, она быстро находила среди этого «изобилия» то, что было ей нужно.

— Алексей, пойди возьми хлеб, — и чуть понизив голос и сморщив белый гладкий лоб, — у тебя деньги есть?

— Да, есть, какой хлеб взять?

— Батон, если свежий.

Батонов уже не было, и он взял похожие на маленьких поросят четыре «городские» булки по шесть копеек. Алкоголь продавался с прилавка и, подойдя к продавщице в белом халате и цветастой косынке, он попросил бутылку белого портвейна.

— Два рубля шестнадцать копеек.

Он пересчитал деньги, не хватало четырех копеек. Двадцать четыре копейки, отданные за булки, резко сократили его карманный бюджет. Он залез в один карман, потом в другой, но четырех копеек не нашлось. Просить у Тани было стыдно и унизительно…

— Ну, что парень, не хватает? — сжимая рукой в золотых перстнях бутылку портвейна, сделала издевательское вступление продавщица.

В это время за ним уже стояло в очереди несколько желающих выпить мужчин.

— Подождите, я сейчас приду…

Он подошел к уже расплачивающейся у кассы Тане. В ее кошельке сверкнули цветные купюры…

«Боже, сколько же времени пройдет, пока я начну зарабатывать деньги?!» — укололо унизительной иглой.

— Таня, можешь дать мне четыре копейки?

— Ну конечно, не хватает… Вот.

Когда он подошел к прилавку и попытался дать продавщице деньги, какой-то алкаш из очереди беззубо зашипел:

— А ты ф ошереди не хошышь пофтоять? — он был уже готов, но ему, видно, было мало. «Впрочем, как и мне» — подумал Алексей.

— Я уже стоял.

— Мы тебя не фидели, — не унимался алкаш.

«Всех алкашей надо расстреливать», — с этой мыслью он встал в очередь. Ему уже не хотелось пить, но принцип инерции часто побеждает в борьбе со здравым смыслом. В этот момент подошла Таня.

— Ты что, бутылку хочешь взять?

— Да, а что?

— Зачем?

— Выпьем за знакомство.

— Ты же меня только проводить хотел, — язвительно.

— Надо предвидеть все возможности.

— Ты всегда такой предусмотрительный?

— Если ты меня не пригласишь к себе, я выпью эту бутылку сам под твоим подъездом, — и он бы так и сделал.

— Ладно, бери, посмотрим на твое поведение.

Они вышли из универсама и направились к дому, где она жила с подругой.

— А твоя подруга не обидится?

— Почему она должна обижаться?

— Ну, что я приду…

— Не-ет… она немного странная, слишком серьезная, но девчонка хорошая. Я до этого жила в общежитии, так вот там я тебе скажу, было чему насмотреться… Ты не представляешь себе, как тяжело с бабами жить, поэтому я решила снять квартиру. Мы уже пришли, третий этаж, только в подъезде громко не разговаривай… соседи!

Шустро и беззвучно взбежав на третий этаж, она лязгнула дверным ключом и они вошли в крохотную узкую прихожую. Пахло духами, было тепло и подруга была дома.

— А это моя Нинка, познакомься.

Нина вышла из комнаты, держа в руке книжку. У нее были прямые темные волосы ниже плеч, удлиненное бледное лицо, большие карие глаза и прямой почти острый нос. Посмотрев слегка удивленно на подружку, она недовольным жестом опустила книгу и перевела взгляд на Алексея.

— Нина.

— А я Алексей. Извини…те Нина, что я нарушаю ваш покой, я сегодня сдал последний экзамен (он соврал на три дня) и познакомился с Таней, после чего она меня чуть не убила.

— Это когда же я тебя чуть не убила? — она сняла сапожки и вползала в комнатные тапочки.

— На повороте, когда затормозила, еще смеялась надо мной, что я упал.

— Ха-ха-ха! Да, было такое. Я была злая, что у меня штанга слетела. Думаешь ты первый, кто хочет помочь? Во-первых, нам нельзя помогать, начальству доложат — будут проблемы, а во-вторых, надо уметь! Нинка, я приготовлю что-нибудь поесть, будешь?

— Нет, спасибо, я не хочу.

— Б-у-удешь.

— Я помогу тебе, — Алексей решил быть джентльменом до конца, и, поймав скептическую улыбочку Тани, добавил: — это я умею.

— Нет, спасибо, я сама, — и потом шепотом: — иди поговори с ней, я быстро.

Он постучал по косяку открытой двери в единственную комнату.

— Можно?

Нина сидела на диване с книгой на коленях, она подняла голову и, ничего не ответив, просто и прямо посмотрела ему в глаза. Он вошел в небольшую комнату, в которой был шкаф, диван, односпальная кровать, стол, два стула и черно-белый телевизор. Не спрашивая уже разрешения, он сел на стул.

— Что ты читаешь, Нина? Ничего, если мы перейдем на «ты»?

Она молча подняла книгу, повернув к нему обложку, чтобы он мог прочитать название. Он встал, подошел вплотную к Нине, опустился на одно колено и прочитал «Конечная!».

— Эй, проснись, конечная! Слышь, приехали!

Какой-то мужик тряс его за плечо. Алексей открыл глаза и увидел пустой салон с выбеленными окнами. Экран погас, оставив еще на мгновение негатив сна. Его передернуло от холода и нагло вспыхнувшей реальности. Выскочив из троллейбуса, он вдохнул морозный воздух, окончательно придя в себя и напрочь забыв сон. Посмотрев на часы, он не поверил глазам: «Оказывается я катался больше двух часов, сделав два круга».

Небо потрескивало звездами, свежий снег хрустел под ногами, а справа под мостом лежала закованная льдом река.

«Сегодня я не нашел ее… Неплохой мужик Степан, жаль что не взял ни его адреса ни телефона».

Луна поймала его серебряной петлей у водяной колонки, покрытой жирным льдом, похожим на сахарную голову из старого кино. Ужасно хотелось пить. Он наклонился и взял пригоршню пушистого снега, обжигающего язык и стекающего в пищевод не утоляющей жажду дождевой слюной. Окраина города поднималась улицей с утрамбованным и отшлифованным снегом, уходя в кипящее морозом небо. Ноги онемели от холода, не позволяя идти быстро. Это была его улица, здесь он жил, улица без тротуаров, вместо них была протоптана единственная тропинка, прижатая к заборам домов, да и та была занесена снегом. Он пошел по левому скользкому краю дороги и, дойдя до рощи, остановился, чтобы посмотреть в густую темноту. Черные скелеты деревьев грызли мерзлое мясо ночи, нарушая равновесие холода и тишины. Погружаясь по колена в снег, он поднялся по небольшому откосу, над плоскостью которого онемевшей волной стелился вой мерцающих звезд. Обняв ствол старой акации и прижавшись щекой к ее бугристым рубцам, он ощутил тепло и покорную грусть. Бессилие, не предупредив, судорогой свело живот, забилось заячьей лапой и потекло мутной удушливой рекой…

Домой он пришел на плохо ощущающих опору ногах. Он медленно снял куртку, потом ботинки с примерзшими к ним шерстяными носками и мать увидела его побелевшие пальцы ног.

— Сынок! Где же ты был? Ты что не видел какой мороз, надо было домой идти, а не шляться бог знает где!

Она захлопотала, принесла таз с холодной водой, в который он, опустив ноги, не понял — какая в нем вода, холодная или теплая.

— Господи! Да ты же врачом собираешься стать, разве так можно?!

— Не волнуйся, мама, сейчас отогреются, ты холодной воды налила?

— А ты, что… не чувствуешь?

— Уже чувствую, холодная, да? Сделай мне чай, пожалуйста…

Причитая, мать ушла на кухню, а он, пробуя шевелить плохо подчиняющимися пальцами, почувствовал легкую дрожь, мелкой рябью сбегающую от ребер к ногам. Дверь на кухню, изгибаясь и колеблясь, стекла распирающей болью к ногам. В комнату вошли худые, одетые в черное с длинными бородами старики. Они стали брать руками, похожими на окаменелые корни, сложенные в углу подушки и, обступив его, лежащего на кровати, молча и сосредоточенно начали укладывать подушечный камень на его лицо, грудь, живот. Дышать становилось все труднее и с неимоверным усилием высвободив руку, а потом лицо, он попытался дотянуться к матери, сидящей рядом с ним на краю кровати и рассказывающей отцу об офицере «люфтваффе», без ума влюбившемуся в ее красавицу подругу, которая работала с ней в театре. Он попытался им крикнуть, сидящим совсем рядом, но из мучительно растянутого рта вместо крика выкатывались огромные темные шары.

Его уздечка напрасно рвалась и болела тогда, стараясь избавиться от самой себя, понимая, что она — первопричина, но даже, если бы он совершил обряд, корректирующий природу, он все равно не стал бы евреем.

Антисемитом он тоже не станет, но худшим из худших — одиночкой без роду и племени, волком, рыскающим в поисках чужих волчиц из враждебных стай.

Алла, никогда не заподозрив, подарила ему свой запах, на поиски которого он вскоре отправится, подсознательно надеясь найти его у других. Ведь должны же быть они, другие, в тени бескомпромиссной торы, сверкающие черным жемчугом изгоевых глаз, душные и звездные, как южные ночи. И каждая, владеющая единственной тайной, затмевающей тысячи женщин не их роду и племени, и каждая оставит в нем незаживающую рану пьяной тоски.