Валерий Пайков

I

Новый год осенью

1
Гроздья фиников — вкус медовый.
Значит осень. И мне опять
всё, что собрано в жизни новой,
песней странною поминать.
Подчиняясь чужим обрядам,
быть, как все, говорить, как все.
Что с того, что душа не рада?..
Ночь в росе и рассвет в росе.
Воздух полон дыханьем ливней —
думать легче, молчать трудней.
Жизни стать бы чуть-чуть наивней,
дням короче, ночам длинней.
Чтоб, когда откричали совы,
и рассвета взметнулся флаг,
каплей радости вкус медовый
появился бы на губах.

2
Будем встречаться вечером —
вечером новогодним:
дарить подарки друг другу,
вкусно и долго есть,
говорить о традициях,
которые Б-гу угодны,
слова повторять о родине,
похожие так на лесть.

Журить осторожно родственников,
не зажигающих свечи
(а мы вот зажигаем,
подчёркивая между строк),
пить за родных арабов —
они нам за всё ответят!
И удивляться тихо —
как времени бег жесток.

И расходиться молча —
без прошлого «посидите».
Смотреть на небо пустое
в поиске новых лун...
Кажется, вновь начало,
кажется, ночь в зените,
кажется, сердце плачет
от рокота дальних струн.

3
Новый год
по григорианскому календарю —
в двух часах от Иерусалима.
Здороваюсь, хозяевам что-то дарю.
За столом чуть горчит от дыма:
поперхнувшись поленом,
начинает камин чихать —
не выдерживает без закуски.
Не разгуляешься —
в четыре нужно вставать
(это наши проблемы —
отмечать Новый год по-русски).
Господа говорят,
что Россия всегда права —
много газа, и всё ещё много нефти.
На зубах у камина
похрустывают дрова.
А на улице души завалящей нету.
И так хочется выйти —
закатить новогоднюю речь,
зашуметь про камыш
и деревья, которые гнулись,
взрывать петарды,
огни бенгальские жечь,
чтобы все вокруг,
очумев от грома, проснулись.

4
Надежды не люди —
бледнеют и глохнут
в потоке расчётов...
Хрипит на плацу
командирская глотка —
подошвы в расчёсах.

Дымится Месада —
плотнее осада
страны обнажённой:
нет места уже
от гноящихся ссадин.
Опасная зона!

Качаются стены —
всё бьёт неврастеник
своей катапультой:
обуглены карты,
и камни на сцене,
и вытекла пульпа

души — словно шарик,
опала и сжалась
в комок сиротливый.
Какое несчастье.
Безумствует жалость,
тоскуют оливы

в саду у ЛатрУна.
И древнее утро
глядит из развалин.
И голос картавый
оттуда, как-будто,
с печалью: «Не звали».

II

Венеция и Ghetto

Здесь можно умереть вдвоём
А.Майков

Дожи спят, зарывшись в шубы куньи.
Лодки бредят в сырости протоков —
средь дворцов со знаками пороков,
среди вздохов замершей лагуны.

Скоро утро. Гондольеры вскоре
растревожат стылые каналы,
лентой неба, полосою алой
обернув Мурано и Маджоре.

Их любовной песней обогрето,
застучит, размеренно и сонно,
в талесы упрятанное Ghetto -
для молитвы в храме Соломона¹.

В будний день здесь грустно и безлюдно.
Но в соседстве с Б-гом иудейским
(через арку) - праздничное действо:
здесь наяды пляшут - не без блуда...

Время вечно. Неизменна память -
словно кривды скошенное око...
Свет зари, качается, как пламя,
отражаясь от крестов и окон,

от надгробий Бон и Тинторетто,
от зелёной вольности залива.
Город снов, Венеция и Ghetto,
где когда-то были мы счастливы.

У входа в супермаркет на окраине Рима

Лежанка для гуляющих бомжей.
Напротив сквер теряется во мраке.
Как и у нас, бездомные собаки
кружАт, настроив контуры ушей...
Устроился на тумбе за колонной —
на «тур» последний просто силы нету.
А римляне, спешащие со снедью,
мелькают мимо армией голодной.
И загрузив багажники по горло,
сорвавшись со стоянки
в состояньи,
подобном наркотическому, мчат
по городу на красные сигналы...
Все налицо — от древних до внучат.
Цветные сплошь. Интернационалом,
по праву, можно Рим именовать.
Здесь города коммунами зовутся.
А нам твердят новейшие: «Забудьте!»
Забыть — не помнить: тяжко забывать...
Сижу и жду дражайшей половины.
А вечер к ночи катится лавиной.
И что искать? Нашли бутылку кьянти,
печенья пачку с местной этикеткой,
эстампов пару с видом Ватикана.
Отеля адрес взяли на заметку,
чтобы добраться на перекладных.
А за спиной я чую чей-то «дых» —
хозЯева и лежбища, и тумбы
явились, и, как странно, на «могучем»
меня, без брани, просят удалиться,
меня исчезнуть просят, если умный,
хотя и жалко.
Все в очках. И лица
вполне интеллигентны. Так и лучше.
Ну, сколько ждать? Закроется метро.
А впрочем, есть пиццерии, и можно
сидеть, дремать, и пить, пока нутро
приемлет всё, что истинно и ложно.

Письмо из Рима

О себе я позднее — успею...
Под растерянным небом, другим,
император, любивший Поппею,
плачет, глядя на гибнущий Рим.
Лицемер! По его приговору
обращён лизоблюдами в прах
поражавший величием город,
чтобы тлеть на попутных ветрах.
«В Путеолы, скорей с Палатина! —
его голос походит на плеть. —
Чтоб запомнилась эта картина,
я мечтаю немедля воспеть,
как толкаются Лары, глазея
на квиритов, бегущих толпой!»...
О себе я, наверно, позднее.
Что писать, если ад за тобой.