Анатолий Бузулукский

Разрозненные строки мы с тобой...

* * *

Разрозненные строки мы с тобой.
От этого знобит стихотворенье.
Цезуры провисают вразнобой,
И в рифмах цепенеет ударенье.

Теперь мы не грешны и не смешны.
Теперь близки разрозненные губы
Не близостью дыханья и слюны,
А лишь неизреченностью сугубой.

Сто тысяч слов сливаются в одно,
Которое мы не поднимем сроду.
Расцеловать нам душу не дано
И заключить в объятия природу.

Какая справедливая тщета!
В ней мира множится самоотдача.
Упрись в нее, святая простота,
Как иудей покорный в Стену Плача!

* * *

Меня разбудили осанной.
А я богохульствовал: «Бес с ней».
Позавтракал кашею манной,
Хотелось же манны небесной.
И так ее сильно хотелось,
Что снег самый юный, осенний,
Пошел на голодное тело
Кромешным подобьем спасенья.
Он таял и жарко, и мятно —
Так в детстве мне только рыдалось.
Украсили алые пятна
Лица моего захудалость.
И следом метельная масса
Собою полжизни замкнула,
Как будто посмертная маска
К глазницам прилипла и скулам.
Плутал я в терновнике снежном,
Как самый безродный спесивец.
Никто в человечестве смежном
Не думал меня осчастливить.
Я вышел к высокому месту.
Здесь столько народу молилось!
Мы всё получаем в отместку:
И милость за нашу немилость.
Я жалко крестился в сторонке,
Как будто иуды рукою.
Текла сквозь мои перепонки
Процессия душ к упокою.

* * *

Мой дядя Ваня застрелился.
Прошел священную войну.
Побрился, тайно помолился,
Челом пристроился к окну.

Чернел забор сквозь дождь и ветки,
Алел заоблачный лесок.
Мой дядя был художник меткий —
Легко пробил себе висок.

Его вдова из Оренбуржья,
Из евразийского угла,
Пейзажи сумрачные мужа
С собой в столицу не взяла.

На чердаках и антресолях,
Поближе к теплым облакам,
Твоих, Россия, Вань и Колек
Пылится гениальный хлам.

Розы

Держал я в черном теле розы —
Они без спросу проросли.
Шипы готовили в занозы,
Дичали от засилья тли.
До запустенья из бутона,
Как из змеиной головы,
Как из французского флакона,
Как гимназисточки на «вы»,
Меня встречали у теплицы,
Ловили мой брезгливый нюх,
Так сохли по моей петлице,
Что засыхали на корню.
Пока я мчал в автомобиле
По злополучному шоссе,
Они во все рога трубили,
Дрожа в предутренней росе.
Не важно, что мы пожинаем,
За что святых благодарим.
Но важно, что мы вспоминаем,
Когда в последний раз горим.

* * *

И будет день округл, как блюдо.
Виток сровняется с витком.
Разбитое на части чудо
Предстанет рядом целиком.
Я в этот день поверить должен
Своим глазам, ушам, руке,
Как будто до предела дожил,
До окоема вдалеке.
И выше этого итога
Не проповедует пророк.
И ниже этого порога
Не пресмыкается порок.
И сходятся на перевале,
Как будто стрелки в перерыв,
Исчерпанность отдельной твари
И мира пагубный порыв.

Рождество

Рождество лучезарно в глубинке.
Синим жаром горит монастырь.
В Петербурге летит на ботинки
Площадная морозная пыль.

Ты одна, моя матерь, ночуешь.
Задремав под бушлатом морским,
По сугробам и тучам кочуешь
Между мною и братом моим.

Ты ко мне подойдешь невесомо:
«Как зовут тебя, мой ангелок?»
Материнская светлая дрема
Не заметит невинный подлог.

Улыбнешься сметливо сначала,
А потом зарыдаешь во сне,
Потому что его ты узнала,
А меня не узнала во мне.

Рождество. Голоса за окошком
Всё чужие, нетрезвые сплошь.
Только ты уже не понарошку
Нам открытки пасхальные шлешь.

* * *

Такую ночь за чаем проморгать —
Мещанство и впоследствии злодейство.
В такую ночь цветет в болотах гать
Цветами из редчайшего семейства.

Пусть трепет перед встречею велик.
Перекрещу смертельную истому.
Пойду туда, куда душа велит,
По городу, с рождения святому.

Остановлюсь у самой темноты.
И буду ждать удара или дара.
Не знаю, молвишь ли хоть слово Ты,
И Слово будет милость или кара?

* * *

Когда в щемящем переулке
Меня обшарпанность согреет,
Придут безумные бабульки
Толкаться и шипеть шагренью.

Здесь, мол, Ахматова гуляла,
А Вы уснули… Довод веский:
Гуляю я куда попало —
Брезгливо сторонится Невский.

Лишь бармен уважает льстиво,
Когда в его сижу я баре.
Я говорю ему сквозь пиво:
— Меня жена не любит, парень.

И Лета тихая не рада,
Что падаю в нее истошно,
Когда у пышного фасада
И петербургски мне, и тошно.