Яков Шварц

Другая жизнь
или пособие по правильному сексу

7

— Бодрствуйте, бодрствуйте, — расталкивал всех Иоанн, — ибо вы не знаете часа, в который приходит Господь ваш.

Достоевский в темноте откинул щеколду и, от неожиданности, она стукнула Джимми по сердцу и оно вздрогнуло и вновь засаднило тоской и страхом. Достоевский стал протискиваться к двери, но Чаушеску на него прикрикнул:

— Изольда не велела нам гулять по храму!

— Глупый еврей, со своими каменными “НЕ!”. Кто знает — возможно эта ночь для нас пребудет вершиной жизни и оправдает не прощенные грехи, — Достоевский решительно открыл дверь.

— А я думал, что мы стали друзьями… — Джимми решил поддержать друга.

— Когда заводишь новых друзей — приобретаешь новых врагов…

— А я иду с ним, ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет, а я иду к свету, — Иоанн присоединился к расколу.

— А я остаюсь, — голос Чаушеску звучал глухо, но решительно.

— За ними же надо присмотреть — твоя зазноба так просила.

— Нет, я остаюсь здесь — в Старом городе. Возможно и Изольда будет рядом.

— Ты что из себя Козлевича строишь? Тебе для счастья нужен шланг к ее сердцу? Завтра, нет, лучше в воскресенье, я тебя доктору Фрейду покажу.

— Он больше по субботам не принимает?

— Еврей в субботу думает о вечном.

— Кто еврей?

— Наш кровный Зигмунд Фрейд.

— Еврейство выпало ему случайно, как кирпич с неба свалился. — Дотоле неуверенно звучавший голос Чаушеску вдруг ощерился ( так пробуждаются собаки и вулканы ), как будто в горле у него образовался свищ на паровозной тяге:

— Нас с тобой, как и Фрейда, в евреи слепой случай записал. Меня и тебя хоть и мама с папой делали, а сделали такими судороги перемен. Вот мы приехали сюда и получили три подарка: Тору, Эрец-Исраэль и грядущий мир.¹ Тору отобрали ортодоксы, землю поделили кабланы, и где мне взять детей для грядущего мира? Вот Фрейд совершил сексуальную революцию, а я ее проспал. У меня было две жены, но не было ни секса, ни любви. Я испытал любовь всего однажды: любовь отвратительную, тяжкую, бессмысленную, но лишь она одна осталась от моей прошлой жизни. А, может, прав Достоевский — и эта ночь станет лучшей в нашей жизни? Пойдем за ними, ведь правильную дорогу знают только Бог и сумасшедшие.

Иоанн и Достоевский сидели на лестнице, ведущей на Голгофу. Они не удивились появлению своих сокамерников, скорее, огорчились. Чаушеску поднялся на одну ступеньку, чтобы сесть рядом с Достоевским, но поймал его презрительный взгляд и, не задерживаясь, повел Джимми ко второй лестнице, что была справа. Беспокойней всех вел себя Иоанн. Он выгибал шею, его высокий лоб покрылся складками душевных мучений, он вставал и вновь садился, уже на другую ступеньку. Но все его не устраивало — Кувуклию он из-за колонн ротонды видел плохо и на каждой ступеньке звучал его растерянный голос:

— Я не вижу Гроба! Что я буду делать, когда Он встанет?

От его криков под сводами купола взметнулись испуганные птицы, забили крыльями, и разбуженный воздух сердито разнес эхо по всему храму. Иоанн, переступив Достоевского, стал спускаться с лестницы:

— Я пойду к Пресвятой Богородице на “Место оплакивания”.

— Пойдем и мы, — Джимми решительно встал, — там внизу есть придел “Три Марии”, — там и подождем.

— Чего подождем? — Леня с опаской посмотрел на приятеля.

— Явления Христа народу.

Последним, крадучись, спустился Достоевский. Птицы угомонились и теперь только дыхание друг друга мешало слышать тишину, но и она успокоилась, и вечность вернулась в Храм.

Джимми забил озноб и он никак не мог свое смятение успокоить беспомощными мыслями: “Если мистики не врут, а физики еще не знают, то существует не только энергия заблуждений, но и энергия веры. Это ее скопилось сейчас вокруг Кувуклии столько, что еще одна зажженная свеча — и произойдет взрыв, и все, что жило веками только в воспаленных глазах молящихся, материализуется, и во всех концах земли заплачут статуи Мадонны и чудотворные иконы”. Джимми всегда боялся этого состояния: — нет, не озноба хладеющего тела, когда кровь прекращает свой животворящий бег, а предчувствия неодолимого, непостижимого. “Если вера устраняет страх смерти, страх неизвестности — так почему мне страшно? Сколько могут врать бесхребетные поводыри о свободе воли? О каком выборе они стенают, когда тебя уже затащили на плаху? Плюнуть в морды своим палачам и умереть достойно? Выбрать жизнь после смерти? ” Джимми не знал, да и не искал ответов на уколы вопросов своей, напившейся энергии Кувуклии, совести. Единственное, что он предчувствовал — так это то, что сейчас с ним что-то произойдет и вынудит его жить другой, неведомой пока для него жизнью.

Джимми первым заметил, как розовый мрамор часовни над Гробом стал разогреваться и желтеть, как будто это была не каменная неухоженная гробница, закованная в строительные леса, а гигантский лазер. Пунктиры летящих капель света многократно отражались от стен и вот уже в права вступил ослепительный белый свет. Теперь не только пораженный Джимми, но и все зачарованно и с трепетом смотрели на происходящее. Достоевский, с заплаканным лицом, обнял Иоанна:

— Когда-то я был на спиритском сеансе и скрыл мои впечатления, ибо раньше с искренним убеждением отрицал спиритизм, точно также, как г-н Менделеев. А теперь и я вижу плоды жажды веры. Спасибо тебе и таким, как ты. Если Елена даже ошиблась с местом распятия Христа, то теперь он Сам нашими молитвами и бдениями здесь поселился жить, и, чтобы мы не забывали, — каждый год сюда сходит божественный огонь и зажигает наши сердца.

— И свет во тьме светит, и тьма не объяла его, — Иоанн рвался в Кувуклию, но Достоевский его удерживал.

Чаушеску мял в руках пачку сигарет и Джимми видел, как из-под его посиневших пальцев сыпалась истертая в пыль табачная труха. Под давлением света ослепленный мрамор окончательно истончился и стал прозрачным. Свет закружился вихрем вокруг большой каменной вазы позади часовни, в притворе греческой церкви, которую все считают “Центром земли” в святом Иерусалиме и взмыл столпом, и вырвался наружу к небу через окно в куполе. Наконец, в доселе мертвой тишине, раздался звон колоколов. От звона меди на гробовом камне встрепенулся Ангел и молвил, да так, как будто каждому сказал он в уши:

— Ищите живых среди мертвых.

Достоевский вздрогнул, глаза его закатились: он уже слышал эти слова, вернее читал их на единственном листочке рукописи или дневника, который ему достался в наследство от его прадеда. Он редко заглядывал в этот листочек — читать и разбираться было тяжело. Иногда слова ему казались бессмысленным бредом Раскольникова, а назавтра они его манили туда, где жили совсем другие люди, где не прошли еще века Авраама и стад его, где Учитель еще не вознесся и говорил с ними. Единственные слова, которые он точно помнил всегда, были написанные накосо, в самом углу листочка: “Но тут уж начинается новая история — история постепенного перерождения его”.² И каждый раз, читая их, он мучился и не знал: просить ли Аню звать священника, чтобы исповедоваться и причаститься. Иногда он был уверен, что слова эти написал он сам и про себя. Один раз его уже охватывало это чувство, когда он ждал казни на Семеновском плацу. Он и тогда терял сознание — терял его и сейчас. Он обернулся к Иоанну и попросил его:

— Почитай мне свое Евангелие.

Иоанн обрадованно обнял Достоевского, стал гладить его по голове и нараспев читать:

— Истинно говорю тебе: когда ты был молод, то перепоясывался сам и ходил, куда хотел; а теперь другой перепояшет тебя и поведет, куда не хочешь.

Неожиданно Иоанн сильно оттолкнул Достоевского. Он увидел, как каменное ложе в Гробнице дрогнуло и сдвинулось, и пришедший из Рима Апостол Петр склонился над ним. Плита вдруг отвалилась от стены, зависла под напором света и, ослепляя Петра, вознеслась под купол. Теперь из Гроба Христова лился удивительный мягкий свет, и Петр открыл глаза и тут же узнал Его и услышал: “Иди за Мною”.

Иоанн понял, что Учитель зовет не его и заволновался страшно:

— Я ученик, которого любил Иисус, и я должен возлежать с ним рядом.

— Сколько раз я хотел собрать детей твоих, Иерусалим, и вы не захотели, — голос из Гроба звучал слабо, но твердо.

— Мы здесь, Равви, — откликнулись со всего света апостолы.

— Все здесь?

— Один Иуда потерялся, — почему-то виновато стал оправдываться Фома.

— Надо искать его — негоже еврею пропадать в Египте.

— Но он же предаст тебя?

— Сначала надо спасти, а потом судить. Иоанн, найди и приведи сюда Иуду.

— Меня искать не надо. Я здесь. Изольда спрятала меня в пещере “Обретения Креста” еще с утра. Она не велела мне выходить, но я услышал, как Фома назвал меня Иудой, — вышел из глубины Храма к свету высокий, спортивного вида мужчина, лет тридцати.

— Как звать тебя, Иуда?

— Лео Решиньо из Кариньяна.

— Где это — в Галилее?

— Во Франции, мой Господин, — Лео встал боком, скрывая лицо свое в тени так что, в глаза ему было невозможно заглянуть.

— Ибо всякий делающий злое ненавидит свет и не идет к свету, — Иоанн ревниво осматривал пришельца.

— Ты пришел оправдаться? — голос из Гроба звучал сурово.

— Иуда тоже хочет правды.

— У тебя что, — два имени?

— Нет, я только Лео из Кариньяна.

— Нио, Лео. Вашими именами, да кликать кошек.

— Так назвал меня мой отец — закоренелый француз. Он всю жизнь растил виноград, а по воскресеньям пил из него вино, мусолил комиксы и ржал над “Забавным евангелием ” Лео Таксиля. Он так начитался евангельских забав, что решил съездить в Иерусалим и воочию увидеть все то, что про Тебя писали. Не знаю, как насчет свежих откровений, но жену — еврейку Ципору, он из Иерусалима привез. Так что, когда я родился, с выбором имени у почитателя Таксиля проблем не было.

— Выходит, что отец твой был антихрист? — раздался осуждающий ропот среди Апостолов.

Моя мать очень тосковала по дому, молилась и читала ночами святые книги. Однажды, накануне Судного дня, ей явился Ангел и спросил ее, зачем она покинула Иерусалим? Бедная мама запуталась в оправданиях. Тогда Ангел рассердился, кому-то позвонил в будущее и пригрозил расплатой: “Твой сын погрязнет в пороках и станет угрозой свету. Он предаст и раскается, но его слезы будут вызывать лишь отвращение. Если хочешь его спасти — знай: он должен похоронен быть в Иерусалиме”.

Мать спрятала меня в корзине с виноградом и, вместо базара в Реймсе, я очутился в Иерусалиме. Рос я у бездетной эфиопки, которая уверяла в синагоге, что в своей Африке она была царицей главного племени евреев. Все шло хорошо, пока ей из Эфиопии не привезли черный кусок дерева, от которого она забеременела и родила сына. С тех пор наглый белый еврейчик стал всем мешать, и эфиопка тайно написала в Кариньян, чтобы мать меня забрала, и та, опомнившись в галуте, приехала на бар-мицву и прямо от Стены плача, в кипе увезла меня с собой в Париж — город греха.

Отец к тому времени совсем спился, и мать не выпускала меня ни на минуту из своих объятий. Скажи, еще не поздно нас с матерью простить за первородный грех?

Свет от речей Лео сначала вздрагивал, потом почернел и устало ответил:

— Кто не прелюбодействовал со своей матерью — киньте в него камень…

Лео, обрадованный пониманием, продолжил:

— Так я и жил, как нормальный шизофреник, пока отец не пропил виноградные деньги, но не все. На припрятанные матерью я получил образование и три года стажировался в Америке.

Случайно попал на телевидение. Работал в развлекательной программе, девиз которой был: развлекая — отвлекать. Мне говорили: страна устала, люди много работают и боятся эту работу потерять. Твоя задача почище, чем у Церкви — спасать народ. И я, счастливый, спасал его, пока, неизвестно откуда, не пришли отвращение и ненависть, и я ушел в разоблачительную журналистику.

Сначала внедрился к “Зеленым”, потом к антиглобалистам. Мне нравились эти молодые экстремисты, ненавидящие Америку, которые питались и моими репортажами. Нас проклинали не только вонючие политики, но и Церковь, и когда я получил предложение раскрыть тайну Схождения Благодатного Огня в Иерусалиме, где прошло мое детство — я почувствовал себя народным мстителем.

По приезде в Иерусалим, я познакомился с Изольдой и все ей рассказал, но она сразу меня стала воспитывать (зачти ей, Боже!) Твоими словами: “Всякий, кто берется за меч, от меча и погибнет”. Но я был одержим, смеялся над пророчеством Ангела, и сам стал склонять Изольду своей любовью к новой, другой жизни в Нью-Йорке. Я мечтал открыть свою студию и рассказать миру правду. Работать на хозяина не имело дальше смысла: чем больше я становился знаменитым, тем больше росли мои долги, а мне нужны были деньги.

Лео сделал два порывистых шага вперед. Теперь он не таил в тени свои глаза, а, напротив, хотел, чтобы их видели и доверяли им.

— Все началось, когда я возвратился из Боснии и Ларри Кинг взял у меня интервью. Я гордился, что в моем репортаже не было ни одного слова лжи; и уже на следующий день мне предложили работать в CNN. Но только три года спустя я понял, что не врать — еще не означает — говорить правду. Неожиданно я узнал, что добытую с кровью правду хорошо оплатили заказчики. Не хочу описывать все эти кровожадные истории с убиенными младенцами, только я стал задавать себе вопрос: если ложь стоит денег, то сколько стоит правда?

И я вновь стал искать несуществующую правду, которая бы потрясла основы лжи. Злополучное “Схождение” идеально подходило. Никто не знает и сегодня, что правда, и что ложь в Твоем существовании. Скажи, Ты есть, иль только Свет и Слово лежат в Твоем Гробу? Тысяча лет неоспоримых доказательств только запутали всех. И как было не включиться в эту пляску разоблачений? Договор подписывали мучительно долго — они хотели бесспорных доказательств, а я — миллион. Причем триста тысяч — авансом. С помощью Изольды, под видом монаха, мне удалось поселиться в храме и прожить здесь два года. Однажды ночью в мою келью постучали и дверь рывком открылась. Единственная лампада, которая освещала тайную схему Кувуклии, погасла и кто-то стал меня душить. Я дергался, будто припадочный, сипел и задыхался, а он сдавил мне голову и опалил исчадьем уши: “Теперь ты это сделаешь!”.

— Это сатана в него вошел, — стал вопить Иоанн, — Какие нужны еще доказательства? Я, я был свидетелем Преображения. Я сам, сам видел Учителя! Ты же — тупой, слепой объектив! Ты меня спроси, меня сними! — бросился на Лео Иоанн.

— И я это сделал! — Решиньо слегка ударил Иоанна и тот на время присмирел. — Только правды не прибавилось и лжи не убавилось. Изольда мне твердит: если я отдам кассету этим ученым-разоблачителям — это будет предательством. Но те, с кем я работал: моя бригада, мои друзья — давно ждут денег и не продать кассету — значит предать их.

Свет над Гробом заволновался и голос оттуда обратился к апостолу Петру:

— Ты помнишь, как спросил Меня: “Вот, мы оставили все, что нам за это будет?” Чем он хуже?

Тут не выдержал Достоевский и понес достоевщину:

— Почему Ты простил предательство Петра и не даешь простить Иуду?

— А ты молчи, — накинулся на Достоевского Петр, — ты предложил страдания наши мерить слезами ребенка, а их сегодня измеряют килограммами тротила. Теперь глаза не плачут — их сжигают.

— Успокойся, Симон! Смерть из-за меня они приняли разную. Не только Иуда, но и они все торговались со Мной, отрекались, предавали, но шли за мной и умерли в мучениях, как Я. Кто сегодня готов повторить их путь?

Чаушеску импульсивно сделал шаг вперед, но раздраженный Лео его остановил. Он боялся, что смятение его утонет в базарном гаме и решительно двинулся к Гробу:

— И я решил: если есть правда, значит есть и Ты. Свидетели откровений Твоей жизни все противоречат друг другу. Вот они окружили Тебя и все хотят быть ближе к Тебе. Когда я стал свидетелем Схождения Благодатного Огня, то терзания мои умножились, и я пришел на суд к себе в полной растерянности. Изольда мне зудела писанием: “Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы”. Каждый мой сон, каждый кошмар в моей голове начинался с заседания суда. Я сам стал и судьей, и обвинителем, и защитой, и обвиняемым. Обвинение требовало тьму считать светом и непокорных этой правде судить. Защита, напротив, утверждала, что Зло можно разоблачить только на свету, который вынужден быть тьмою. Судья искал компромисса, но двенадцать присяжных Апостолов решительно стояли на своем: день Схождения Благодатного Огня считать “Днем Света” и только один Иуда заставлял меня поступить иначе.

— Сколько у этого полукровки хитрости, чтобы нас так запутать, — зароптали Апостолы.

— Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, — вторил им Иоанн.

— Жидовский недоносок! — Джимми и Чаушеску посмотрели друг на друга для выяснения того, кто из них это крикнул.

Тут уж не выдержал Павел-еврей и подскочил к ним, и давай их упрекать:

— Вы называетесь иудеями, но вы эллины, язычники по крови, — апостол был в гневе.

— Успокойся, Шауль! Не ты ли отвращал евреев от Закона?

— Я не отвращал — я обращал евреев к новой крови!

— Ты ж, ослепленный, больше всех кричал, что не Закон в чести, а Вера!

И зароптали все апостолы:

— Мы давно уже не спорим. Мы забыли тебя, Иерусалим.

— К порядку! К порядку! Сейчас четвертая обвиняющая ипостась Лео огласит ложное заявление, — Джимми понял, наконец, что поймал ветер.

— Блум не признавал³ себя виновным, — начал Лео в гипнотическом трансе.

— А при чем здесь Блум?! — хором заорали все.

— А при чем здесь евреи? — хором все же им и ответили.

Видя, что от Лео опять отвлекают внимание, его ипостась, защищающая себя, пыталась всех перекричать:

— В поисках правды мой подзащитный потерпел сокрушительное крушение в жизни, но, хоть и был он заклеймен, как гой-изгой паршивый, он желает забыться в винограднике отца с Изольдою в руках и начать жизнь с трех чистых деток. Родившись необрезанным, он вскормлен был бездетной эфиопкой и вышколен в постели матери. Все открытия жизни стали для него промахами блудного журналиста и теперь он стоит на краю своей могилы и с недоумением вглядывается в ее пасть. Еврей, который так и не стал французом, и француз, которого даже болонки в Булонском лесу облаивали, как еврея, пробрался со своей камерой в душу событий, но так и не распознал, кому должны были принадлежать его жизнь и честь. И вот в тот уже почти летний день, он стоит на крыше Храма Гроба Господня и прячет переносную антенну за вечной стариной

и видит, как чиновники со всего света приехали отовариться Святым огнем. И

надо было только нажать на кнопку…

— И как ты поступил? — Свет из Гроба от напряжения стал нестерпимо ослепительным.

— А как бы Ты хотел? Прометея — похитителя света у богов, из меня явно не получалось. Только ложь делает человека счастливым, так зачем отнимать у людей то, без чего их жизнь стала бы неполноценной? Если правда и предательство идут рука об руку — как поступить? Даже славы Иуды я не заслужил. Швырнуть тридцать сребреников в святилище, а потом идти и повеситься? Но на аванс я успел купить Изольде квартиру, пусть не большую, но на Восьмой авеню, напротив Центрального парка.

До того молчавший, Джимми Захарий вышел на свет и стал разоблачителя успокаивать:

— Да ты не волнуйся, Лео. Мы и без этих денег тебе место на “Поле Крови”⁴ отвоюем. Мы теперь здесь с Леней надолго застряли: за могилкой твоей следить, за Изольдой присматривать.

8

Ежевечернее расставание со Стеной Плача Солнце не любило. Казалось, давно можно было бы к нему и привыкнуть, но каждый новый день (а у этого поперечного народа он почему-то начинается вечером), Солнце отходит ко сну, уступая первой звезде ответственность за наши судьбы и оставляет без присмотра горячие камни Стены. Эти камни — давно живые: вместе с нами они страдают от зноя, мокнут под дождем, мерзнут под холодным небом. Вместе со своим народом камни радуются и плачут, и в дни веселья, и в дни трепета.

В минуты расставанья сердца камней начинают учащенно биться и кровь бросается в их изможденные просьбами лица, и тогда они покрываются золотыми оттенками заходящего за горизонт Солнца.

Особенно Солнце любило одного старика, который не пропускал ни одной вечерней молитвы у Стены Плача. И если старик все же не появлялся из-за гонений или очередной войны, то Солнце не хотело помнить эти пропащие для себя дни: — ведь старик давно со Стеной слился, а мудрецы толковали: быть может он — один из камней, оставшихся от Храма. За кого просил старик в молитвах — Солнце не знало, только печалилось, что старик давно уже не молился ему и смирилось с этим — ведь оно для него теперь не бог, а его истинный Бог давным-давно поселился и живет за этой Стеной.

Больше всего Солнцу тяжело в те минуты прощания, когда старик, чувствуя последние его прикосновения, всегда заводит одну и ту же скорбную песнь:

Господи, кто будет жить в шатре Твоем,⁵
Если мы все уйдем от Тебя?

За этот плач Солнце прощало ему всё и даже то, как он уходил от Стены — всегда к нему спиной. А сегодня, провожая старика взглядом, Солнце вдруг увидело двух евреев, которые бодро шли мимо Стены. Солнце давно заметило, что до мезуз не обязательно дотрагиваться рукой — возможно и глазами. А до Стены достаточно дотронуться душой. Но эти двое шли, ее не замечая. И только когда они вышли за Мусорные ворота и повернули направо, к городу Давида, Солнце немного успокоилось и ушло из Иерусалима.

На восьмой день своих приключений, под вечер, Леня Абрамсон и Джимми Захарий вышли за крепостную стену Верхнего города и пошли вдоль нее по дороге к Сионским воротам. Перед спуском в долину Енном⁶ они решили отдохнуть и, чертыхаясь на наглые автобусы, увозящие последних туристов к столам обильного ужина, друзья нашли укромное местечко под минаретом у гробницы Давида. Тут-то Солнце и напомнило о себе: на синем небе появились два облака и последние лучи пронзили их багровыми стрелами, и раненные, они стали метаться над градом Давида, пока не спустились по долине Кидрона к Львиным воротам.

И, прежде чем покинуть долину мертвых, Джимми увидел, как одно из них встрепенулось над перекрестьем мира, где пересеклись дороги от Гефсимании по Крестному пути и до Голгофы, и вечная дорога к Храму царя Соломона. И обе дороги эти стали Скорбным путем изгнания и распятия, и всяк, идущий по ним, поднимается каждый к своему, но единому Богу. И повернулось облако, и оделось багряницей, и стало исчезать, но прежде сквозь него зазывно открылись Джимми два глаза из предзакатного неба и начали его манить к новой, другой, еще неведомой (но он-то уже знал) — пропащей жизни.

На миг ему показалось, что в исчезающем облаке он увидел лицо своего брата Стивена. Брат не поехал с ним в Израиль, а он не остался с ним в России. Стивен был полной его противоположностью: выглядел, думал и смеялся не как он — Джимми. На уговоры Джимми уехать всем вместе, Стивен сказал ему, что не предаст свое прошлое.

У брата было хобби: он был страстным коллекционером… чувств. Стивен собирал все, что относилось к глубоким и искренним чувствам. Разглядывая очередную картину или цитируя безвестных и признанных, он все твердил, хватаясь за сердце: “Подделка! Фальшь!” И очень редко он вскрикивал, как от внезапной боли и стонал: “Вот оно — подлинное чувство!” А когда через минуту Стивен успокаивался, то заходился необыкновенным смехом. Если его в то время не видеть, а только слышать — смех казался нарочитым и даже вульгарным. Но те, кому посчастливилось видеть смех Стивена, были уверены, что он пришелец из другого мира.

И вот все чаще Джимми стал ловить себя на мысли, что он неосознанно брату подражает манерой говорить, желанием смеяться от светлых чувств.

За последние несколько дней, покинув пристанище Изольды, пленники новой жизни о многом успели поговорить и нужными словами сейчас были лишь те, которые каждый из них говорил сам себе. Со стороны Котеля долетела молитва и Джимми, который за эти дни не раз искал внутри себя зацепки, чтоб вернуться к прошлой жизни, стал прислушиваться. И он услышал, как, улетая, два облака взмолились:

Господи, кто будет жить в шатре Твоем,
Если мы все уйдем от Тебя?

— Время — жизнь, — Джимми решительно встал, — до полуночи надо разыскать

могилу Лео. Тебе же перед Изольдой ответ по швам держать.

Они вернулись на дорогу, пересекли ее и по столбовой туристкой тропе спустились к церкви святого Петра. В это время служитель музея-церкви уже закрывал павильончик по продаже входных билетов. Пятьдесят шекелей быстро уладили возникшие противоречия. Служитель от денег повеселел и стал напутствовать искателей могил:

— От нас по лестнице к бассейну Шилоах не пройдете — там забор поставили. В монастырь преподобного Онуфрия? Нет, не пустят и деньги не помогут… По склону спуститься можно, если есть фонарь… Да нет там никакой могилы Иуды. Вы знаете, что есть? Вам видней. Только ночь провести в долине смерти… — рисковые вы ребята, а в монастырь, я повторяю, вас не пустят! А лучше приходите утром.

Сбоку служитель толкнул неприметную калитку и две странные фигуры стали спускаться по новехоньким ступенькам, пока не уткнулись в сувенирный магазин.

— Ты уверен, что мы идем в церковь, а не в какой-то святость-шоп? — Чаушеску знал, что Джимми все здесь давно знает назубок, только никогда не говорил о своей необъяснимой тяге к этим местам.

— Хочешь настоящей истории? — шел бы ты, Леня, в археологи. Это они млеют от косточки в черепке. Ты видел, как все убого у Стены Плача? Подлиннику оправа не нужна. Веришь в Бога — поверишь во что хочешь. А здесь — все новодел, декорации.

Внизу они увидели на фоне фиолетового неба колонну с петухом. Спустились к памятнику. Вокруг колонны сидел бронзовый Петр у костра вместе со своими мучителями: римским воином, служанкой и решительной иудейкой.

— Залезь-ка, Леня, на колонну — потрогай петуха: не резиновый ли он? — Джимми входил в истерический раж. — А то, когда старик давил резиновых петухов, ты все кричал: русские мы, русские!

— Да ты же сам крестился и кричал впереди меня.

– А, может, я действительно крещенный — не церковью, так русским языком.

— Думаешь я не знаю, что тебя здесь видели десятки раз? Все прошлое свое копаешь?

Назревала драка.

Джимми в качестве мирной инициативы привлек поэзию. Он обнял Петра и прямо в его бронзовые глаза запел:

О галилеянин! К чужим кострам
Кто в холоде ночи не приближался?
Мы — плоть и кровь твоя, второй Адам!
Кто в оный час с тобой не отрекался?

Быстро темнело.

— Куда луна пропала? — примирительно спросил Чаушеску, — мы скоро потеряем друг друга.

— А ты знаешь как называется фаза луны, когда ее нет? Новолуние? Вот и мы с тобой — новые и нас нет.

От несчастного Петра они спустились еще на два десятка ступеней и им открылась долина Еннома. Да не открылась вовсе, — все поглотила тьма. И только огни арабской деревни доказывали науке, что и в аду жизнь процветает. Неожиданно (казалось рядом) вспыхнули фары и они увидели внизу прилепившийся к склону монастырь преподобного Онуфрия. Какая-то машина подъехала к воротам и кто-то стал кричать: “Майкл! Майкл!”

— Нам пора, — Джимми решительно перелез через каменный барьер. Покорители бездны стали спускаться по изуродованному временем и проклятиями нагромождению камней, кустов и мертвого железа.

Запахло гарью и падалью

— Зря мы лаемся, — примирительно бубнил Чаушеску, цепляясь за кусты и рискуя провалиться в преисподнюю, — ведь мы уже в аду.

— У меня трезвый подход к аду, — успокаивал себя Джимми, — смотри, не споткнись и не разбей поминальную молитву.

Наконец они уткнулись в стены монастыря. Подошли к воротам. Еще теплая машина пахла бензином и усталостью.

— Майкл! Майкл! — заорал Чаушеску.

Клацнула створка окна и из него вырвался свет от фонаря.

— Кто такие? Уходите! Или я спущу собак.

— Да мы не хотим попасть в монастырь, — налегал на свой английский Чаушеску, — у вас здесь вчера нашего товарища похоронили, а утром нам возвращаться на родину, — врал исступленно Чаушеску.

“О какой родине он говорит, — гадал Джимми, если он утром упадет к ногам Изольды?”

Фонарь погас и все смолкло. Прошло минут пять, а, может, — пятьдесят. В Аду часы не ходят. Ворота дрогнули и свет ударил просителям в лицо, как на допросе. Единственно, кому сейчас было хорошо, так это — страху. Пауза накинула петли на шеи незваных гостей, пока Чаушеску не прохрипел:

— Наш товарищ…рядом с Иудой… нам бы их могилы разыскать…помянуть несчастных.

— Лео из Кариньяна был честным человеком…, — ослепленный Джимми бормотал по-русски.

Наконец фонарь уткнулся в землю, друзья увидели высокого красавца, обросшего веселенькой рыжей бородой.

“Из Штатов приперся”, — подумал Джимми.

Гостям монах был совершенно не рад, но, желая освободиться от сумасшедших, поднял фонарь над головой и, подбирая подол рясы, двинулся в путь. Метров через пятьдесят все спустились под землю в сводчатый зал с глубокими нишами пещер.

— Вот это и есть “Поле Крови”. Где точно Иудина могила — никто не знает. Хотите — переночуйте здесь для сбора ощущений. Я в монастырь вас не пущу.

— Майкл, а не хоронили ли здесь вчера кого-нибудь? — Чаушеску старался тщательно подбирать английские слова, чтобы не напугать монаха.

— Многих бездомных странников и самоубийц сюда привозят. Привезли одного и вчера. Зачем он вам?

Друзья молчали.

Недовольный фонарь снова взметнулся над головой, они вышли из пещеры и Майкл стал прокладывать путь по склону.

— Еще футов тридцать поднимитесь и будет ваша могила. А я пойду — меня ждет телевизор. Хоккей — он и в монастыре — хоккей!

— Вот это история…, — Чаушеску очередной раз споткнулся и подавился мыслью.

— Вся история — из Торы, — Джимми протянул руку другу.

Свежевырытая земля на могиле Лео Решиньо пахла морскими ракушками и мечтами о поисках правды. Чаушеску достал из пакета все, чем требовалось помянуть Лео на еще теплой его могилке: бутылку “Финской”, круг колбасы, хлеб и банку с соленьями. Неожиданно Джимми достал из внутреннего кармана плоскую бутылку коньяка.

— Откуда она у тебя? — Чаушеску с удивлением уставился на Джима.

— Ты помнишь, как мы бежали за Изольдой? Я хоть все побросал в магазине, а вот бутылочку-то припрятал.

— И ты все дни ее таскал? Так не только Изольда своровала кость, но и ты туда же? А если бы и за нами увязались, как мы за ней?

— Что за кость?

— Искусственная кость для собаки. Изольда хотела, чтобы ее задержали и она бы смогла от нас отделаться.

— Давай по первой, помянем Лео.

— Давай прежде помянем Мотю Фризина…

Круто выпили. Чаушеску блаженно затянулся дымом.

— Вспомнил анекдот, который Мотя перед самым отъездом мне рассказал. Жил-был мальчик. В него вселился Ангел и стал он летать. Звали мальчика: Боб Бимон. И вот подрос мальчик и с Божьей помощью прыгнул в длину на 9 метров и дальше него уже никто не прыгнет. А лет, не знаю спустя сколько, в пионерском лагере “Союза писателей”, не помню точно — отличник или двоечник — Воробей прыгнул на 4 метра.

— Воробей — это птичка? — подал голос Джимми.

— Может и птичка… Сорока, воробей — какая разница? Не свинья же с голубым салом.

— Тогда это не анекдот, а басня.

— Пусть будет мальчик. Услышали про рекорд сороки…

— Ты же сказал — воробья…

— Услышали про рекорд Воробья по всему лагерю и в соседней деревне. И приехали к Воробью корреспонденты лагерной газеты. Один даже из Израиля.

В гостях был по обмену тусовок из газеты “Золотой пьедестал”. Он-то Воробья и спрашивает: Назовите, пожалуйста, навскидку, имена тех, кто интересен вам в мировом спорте?

— Прежде всего — мой закадычный друг Ерофей. Он прыгнул на три с плюсом, но прыжок был таким волнительным, что заслужил поцелуй русской красавицы. И еще Прыгов, мой кореш. Он, правда, сразу на три метра прыгнуть не может, зато за три раза прыгает и на четыре. И еще мой друг — отважный Смелевин. Живет он в Параллельном мире. Мы с ним прыгаем по переписке. Он прыгает дальше всех, тренируется он в закрытой от глаз общественности пустоте, зато одухотворенно и на пять метров. Еще бы: его Демон с персиком носит.

— А при чем здесь Боб Бимон? — устал Джим слушать. Давай, Леня, повторим.

Выпили еще круче.

— Давай позвоним Джулии. Про Мотю ей расскажем и сами совета спросим.

К великому удивлению, Джулия словно ждала их звонка. Джимми немного растерялся и потому стал заикаться:

— Здравствуй, Джулия. Звонит знакомый Моти Фризина, которому ты так помогла решить проблемы с жизнью. Имени у меня еще нет: старое я утерял, а новое найти не могу. Но ты не волнуйся: мой номер паспорта пока еще валяется в пыли веков, — алкоголь делал из Джимми почти поэта, — так что, если ты ищешь следы тех, кто исчез в пропасти твоих предсказаний, то послушай… У меня тоже необычная проблема. В мозгу моем разругались полушария и все время кричат друг на друга. Левое кричит и топает извилинами: “Мы — еврейские русские, а ты — презренный иудей”. Правое же прямо от вопля выворачивается подсознанием: “Мы иудеи, и нам никто не нужен”.

Джулия покрутила астрологические карты и ответила:

— Молитесь, просите о помощи. В Кидронской долине на “Поле Крови” есть могила Иуды — там вы и получите ответ и помощь.

— Хороший ответ. Мы отсюда тебе и звоним. Мотя уже ходил по твоему совету на могилу матери. Так там и остался.

Джулия презрительно повесила трубку.

— Давай закопаем пелефон, похороним его.

— И, думаешь, продержимся до прихода Машиаха?

— А что из него вырастет? Вот Лот, чтобы искупить свою вину, сорок лет таскал воду из Иордана и поливал посох Авраама, а вырастил дерево, из которого сделали крест для Христа.

— Как сказал бы наш новый друг Иоанн Богослов: “И станет он новым Словом”.

— Ты знаешь страшилку про программу “Время”?

— Это про то, как на телевидении работали две сестры? Одна в “Новостях”, а другая — на другом канале. И в прямом эфире одна сестра съела другую, а Гринуэй⁷ все снял вживую.

— Леня, настало время принять на грудь две стопки разом.

Хорошо выпили. И случилось в тот день, 27 августа, на восьмой день, когда друзья, по указанию судьбы, увязались за Изольдой, Великое противостояние

Марса. Такого Земля еще не знала. И взошла планета Марс и стала больше Луны. И красный глаз неба указал дорогу, и они стали спускаться в Иосафатову долину и петь пьяные песни.

Чаушеску:

От меня будет миру светло.

Джимми:

От меня будет свету светло.⁸

— А теперь любимую Мотину, боевую:

Прощай, страна писателей,
Страна журнальных рек;
Беспутных муз кропателей
Бумаг, чернящих снег.

— Нет, нет, Джим, лучше нашу — просветленную:

От меня будет миру светло.
От меня будет свету светло.

От наглых песен двух вчерашних евреев Солнце проснулось и глянуло в долину царя Иосафата, где шли наши полупьяные герои. Но прежде лучи его коснулись крестов и куполов Марии Магдалины и скользнули по ожившим надгробиям долины мертвых: белые камни, словно запеленатые дети, лежали бесконечными рядами и ждали прихода Машиаха. И только потом Солнце приподнялось и прислушалось к разговору двух путников:

— Смотри, Джим, а вот и твоя могила,⁹ — Чаушеску протянул руку в сторону гробницы пророка Захария.

Джимми побледнел и лицо его стало серым, как пыль, в которой утонули дорога, идущая в долине; подножие усыпальницы Захария; чахлая зелень, пробившаяся из камней.

Обогнув монастырь Стефана, друзья подошли к Львиным воротам. Несмотря на раннее утро, у ворот была толчея и оживление. Совершенно обросший

парень не своим голосом трубил в сложенные ладони:

— Внимание! Все собираемся на Первой станции. Время отправления по

Крестному пути Виа Долороза через тридцать минут.

Еще посуетившись, бородач скинул с себя ловким поворотом плеча рюкзак и достал из него… стремянку, которую он быстро собрал и тут же взгромоздился на нее заправским циркачом.

— Прошу всех ко мне приблизиться! Женщина с батоном, перестаньте есть с утра так много хлеба и подойдите к группе. Прежде хочу вас всех поздравить — вы находитесь в самом удивительном месте на карте всемирной истории. Нет, я не оговорился: не гора Синай, не гора Мориа, не Голгофа и Гроб Господень, не Стена Плача, а ворота святого Стефана (несправедливо известные как Львиные) являются сегодня центром мира. И вот вы здесь!

— Давай подойдем, послушаем, — Джимми пытался вывести Чаушеску из ступора предчувствий встречи с Изольдой.

Бородач балансировал на стремянке и был похож на клоуна из шапито:

— Святой Стефан происходил из евреев-эллинов и рос вне Святой Земли, и, как и мы — евреи из России, заразился — бородач осекся, — только не надо побивать меня камнями — прекрасной, но чуждой нам культурой.

В толпе пронесся ропот. Заводили бывшие интеллигенты. Они стали расчехлять пазухи с камнями. Стремянка пошатнулась, но устояла.

— Через год после распятия Христа молодой Стефан стал первым диаконом в Иерусалиме. Евреи доживали первые две тысячи лет своей истории и еще не знали, что завтра их храм разрушат, а их самих изгонят на следующие две тысячи лет и потому были злы и чувствительны. И поэтому, когда Стефан бросил им в лицо:

“Жестоковыйные! люди с необрезанным сердцем и ушами! Вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы. Кого из пророков не гнали отцы ваши?”, — они тут же побили его камнями. Прямо здесь — где вы стоите. Сюда же привели Христа к Пилату в Преторию. Слова прокуратора “Се, человек” выбиты на арке, под которой и берет начало Виа Долороза.

Бородач все тужился словами, да так, что борода его наливалась кровью:

— Прошел лишь год, как распяли лжепророка Иисуса и вот вновь является этот Стефан из-за кордона и смешивает их Бога, их историю, их законы и традиции с грязью, в лицо, кидая другую правду, невыносимые для ушей обвинения. Он отбирал у них Бога и вместе с кучкой отщепенцев присваивал Его себе.

Окровавленный, с расколотым камнями черепом и исчезающими глазами Стефан в последний раз увидел, как над ним раскрылось небо, и он воскликнул: “Я вижу небеса отверстые”…

Джимми услышал, как сердце его сорвалось с насиженного места и подлетело к горлу. Он вспомнил, как вечером на горе Сион ему тоже открылись небесные глаза. Кто знак вчера ему давал? Кто звал его? Куда?

— Нет, не так просто изменить себя, ведь это все равно, что изменить себе, — продолжал вопить бородатый со стремянки. — А теперь начинается самое интересное: Стефана ожесточенней всех бил камнями (все больше норовил по лицу) Савл из Тарса. Но прошло совсем немного времени, и Савл уверовал в Иисуса, и из гонителя новой веры превратился в апостола Павла. Было одно лицо — стало другое. Была одна вера — стала другая. Легче имя изменить и стать Павлом. Но стать врагом бывшему себе? Бывшим единоверцам?

И Джимми все понял: “Никакая это не группа туристов, а труппа МХАТа. Театр на гастролях, а спектакль — выездной. Нет, нет — они не зрители — они артисты. И все из органов. А зритель — я! И весь этот спектакль разыграли для меня. Когда они успели возвести такие декорации? Настоящие каменные ворота. А этот сатана на стремянке — их режиссер! И где он раздобыл эту пьесу? Переписанный Акуниным Чехов? Видать добрались сестры до Москвы. И вот одна из них — Изольда, выследила их, а конспиративный штаб у них в гостинице на улице Агрон, а собака — для жизненной правды”.

Но режиссер тут же раскусил его и приковылял на своих сатанинских железных копытах прямо в его сомнения, и продолжал:

— Эта дорога не на Голгофу — эта дорога изгнания, и вам, отступники, на картах выпала дорога в новый Вавилон.

Чаушеску надоели выкрутасы гида, он пнул стремянку и выдернул Джимми из его видений. Леню можно было понять — он был влюблен, а перед чувством религия бессильна.

У самых ворот стояла совершенно запущенная старуха и собирала милостыню. Как только она увидела подходящих к воротам наших приятелей, она замахала на них руками и заорала нараспев:

Коль Нидрей!
Коль Нидрей!
Коль Нидрей!¹⁰

— Что она вопит? — спросил Чаушеску.

— Молитву на Йом Кипур. А в ней поется, что свет посеян для праведников. Это она нас заклинает. Где мы найдем свой свет — один Бог знает…

9

Вместо эпилога.

Больше Чаушеску и Захария в Новом городе никто никогда не видел. Слухи ходят разные, но все они неправдоподобны. Горюют об их исчезновении немногие. Лишь однажды о них вспомнил чиновничий компьютер, но тут же поставил напротив их фамилий нехорошую метку и забыл. Правда, кто-то говорил, что когда францисканцы устраивают шествие на Виа Долороза, друзей видят в процессии: Чаушеску громоздит крест на плечи, а Захарий этот крест поддерживает за основание. Рядом с Чаушеску всегда идет монашка и многие утверждают, что от ее фарфорового лица исходит свет.

7 октября 2003 года, Иерусалим.