Рина Левинзон

Соляной столп

Куда мы? Куда уплывает земля?
Колёса огромны, и поезд печален,
и ангел-хранитель, беду замоля,
мне машет крылом у последних развалин.
Как странно вращается сонная ось,
огонь возвращается в птичье пространство.
Ах, как бы назад повернуть не пришлось
в то детство больное, в то сонное царство.
Мы сны оставляем.
Не дом и не сад,
а пепел и дым, и дворы ледяные.
И только бы взгляда не бросить назад —
так страшно маячат столпы соляные!

* * *

Всё видело и не ослепло,
и небом осталось земным.
Откуда мы родом? Из пепла,
из пепла, где поезд и дым.
Оттуда, где всё ещё плачет
ребёнок — беззвучно, без слёз,
где холодом чёрным маячит
немое спокойствие звёзд.
Забылось. Закрашены знаки.
Но пахарь идёт по золе
и видит — кровавые маки
алеют на чёрной земле.

* * *

Белым полем тебе в ноги лягу,
чёрной птицей отгоню беду.
Запишу на белую бумагу
нашу золотую чехарду.
И когда осенний день остынет,
и когда придёт последний час,
чёрный ливень смоет белый иней
с белого лица и чёрных глаз.
Сопричастность и души, и тела,
и над всем невидимая власть.
Белая голубка пролетела,
чёрная ворона пронеслась.

Из цикла «Семисвечник»

Художнику М. Брусиловскому

Продлись ещё немного, жизнь,
                                             Помешкай,
Я принимаю все твои дары:
И эту радость с горем вперемешку,
И эту боль прощанья до поры.
До времени, до срока, до печали.
Ах, что за тяга, что за благодать,
Всё время быть вначале, быть вначале,
Когда ещё конца не угадать.
Любовь моя,
                    свеча моя,
                                     дотла,
До основанья, кажется, сгорела,
Но мне твоя улыбка так мила,
Люблю иль нет, кому какое дело!
Я всё перемешаю — сон и явь,
Реальность с вымыслом,
                            как на твоих картинах.
Я — здесь.
                 Ты — там.
                       И как нам знать, кто прав.
И две свечи на разных двух каминах.
Седьмой свечи последней,
                                             тихий свет,
Как долго он не гас,
                         и до сих пор он дышит.
Теперь прощай.
                           Меняться толку нет.
Не мы творим.
                        За нас судьба всё пишет.

* * *

Когда уже ни гордости, ни воли,
Когда подводит слово и родство,
На этой ноте ужаса и боли
Начать сначала — чем не торжество?

И, может быть, основы не коснётся
Печаль и горечь.
                           Снова поутру
И новый свет, и новый день начнётся,
И, может быть, на этот раз к добру.

* * *

Простимся — пока на дворе не темно,
Пока ещё сердце от горечи тает,
Пока добротою любовь нас пытает,
И живо желанье, и бродит вино.

Так нежностью этой мне губы свело
И сбило дыханье, и слов не хватает,
Склоняюсь к тебе — вон уже рассветает,
И ветер, и вечер, и вечность в окно.

И что было нынче, уж было давно,
Последний листочек надежды витает,
И жизнь — это только прощанье одно,
И снова придуманный сад облетает…

* * *

Облака проплывают, туманы,
непонятной тревогой маня.
Проводи меня к озеру, мама,
так, как в школу водила меня.
Покажи мне дорогу такую,
по которой не больно идти.
Расскажи мне, о чём я тоскую,
синим лучиком мне посвети.
Научи меня этой науке —
материнской тишайшей любви.
Как теплы, как легки твои руки,
как нужны мне заботы твои.
Ночь свивает из облачной тени
незаметную сонную вязь.
Где ты, мама?
                 Лишь листик осенний
вверх взлетает, на звёзды косясь.

* * *

Все печали — начало начал.
Тени судеб ложатся на лица.
Вот и Блоковский век отзвучал,
Мандельштамовский — всё ещё длится.

Но и он скоро канет во тьму,
в переулки уйдёт боковые.
Нам не выжить по одному
в эти наши года роковые.

То ли пылью подёрнулся лист,
то ли пеплом... Смешались дороги...
Дай мне руку, смотри и молись:
двадцать первый уже на пороге.

* * *

Не сбылось, не сошлось…
                                   Ну, и с Богом!
Комом в горле, слезой на щеке,
Непонятным и сбивчивым слогом…
Пусть подышит немного в строке.
Не случилось…
Так, может быть, лучше,
Легче дальняя светит звезда.
Петь да плакать — вот сладкая участь.
А сбылось бы —
                         что делать тогда?