Другие берега / Ефим Гаммер - Великолепная семерка ностальгушек.

(короткие юмористические рассказы о новых репатриантах и не только о них)

Диссиденция

А чего я хотел? Да практически ничего. Социализма хотел, с человеческим лицом. Под лицом человеческим, думал, сущность волчью не спрячешь. Ну и... пару-тройку слов здесь, пару-тройку слов там. Разоблачал-разоблачал... Пока во имя свободы не разворотил весь Советский Союз до основания, а затем... Свободы стало навалом. А Советского Союза не стало вовсе. И разоблачать некого.

А чего я хотел? Да практически ничего. Пару-тройку слов свободных... разоблачительных... на кухне... Без огласки.

Да промашка вышла с оглаской. Третье ухо оказалось подслушивающее. Второй язык — доносительский. Вот я и вышел в разоблачители. Пару-тройку слов здесь, пару-тройку слов там. Разоблачал-разоблачал, пока не разворотил все, не разнес по камушку. Ни града отчего, ни веси, к пуповине привязанной. Ни адреса. /Помните? “Мой адрес — Советский Союз”./ А кухня? кухня? Где уж ныне кухня моя стародавняя? Маленькая, спокойная, рассчитанная на пару-тройку слов свободных, разоблачительных. В чужой стороне, в запредельном государстве обретается кухня моя. А те, кто собирался в ней втихую, по-добрососедски, раскиданы по разные берега мирового океана и копят старательно доллары, чтобы, оплатив импортные визы, вновь потолкаться на прежней своей жилплощади, туристического соблазна ради. Вдохнуть дым Отечества, горький, прекрасный и как встарь чадливый от пригоревшего масла. И ностальгически вспомнить: а чего я хотел? Платить деньги за посещение собственной квартиры? Нет, не этого я хотел. Да практически и ничего не хотел. Пару-тройку слов свободных хотел, разоблачительных. Хотел как лучше. А вышло — как всегда. И разоблачать некого.

Гематрия и жизненные интересы

Когда Бог вывел евреев из Египта, то по малости опыта общения с ними, жестоковыйными, оставил в заспиньи у невольников родину их рабовладельческую — в целости и сохранности. В виде соблазна для маловерных и искушения для слабых духом. А в пищу рабам тем, нагуливающим аппетит в пустыне, дал манну небесную. Но объелся народ на халяву небесной кормежкой и возроптал: мясо ему подавай в котлы да рыбу нильскую. В Египет его возверни, к фараону, пирамидам, кнуту и прянику. Сфинкс, видите ли, ему — народу еврейскому — понадобился. Затосковал он, понимаете ли, по сфинксу с загадочной душой его заегипетской.

Когда Бог вывел нас из Советского Союза, по гематрии, к слову, равнозначному древнему Египту, то опыта общения с нами, жестоковыйными, у Него было уже предостаточно. С присыпочкой, так сказать, из пота и соли. И Он убрал у нас в заспиньи Советский Союз, разрушил его, размолотил в песок. И оглядываться не моги. Нет для нас там ничего-ничегошеньки. Только Мавзолей с загадочной русской душой — средневолжский разлив еврейско-калмыцкого свойства. Остается — не оглядываться и надеяться на манну небесную.

Вот и надеемся... надеемся...

Вот и ждем.

В ожидании мессии

Когда придет Мессия, хватит ли у нас ума — узнать его?

— Узнаем! — говорят мне русские репатрианты. — Ведь быть того не может, чтобы перед уходом Оттуда он не выпил на посошок.

— Ну и?...

— Опохмеляться-то среди нас придется. Признаем!..

И музеи для нас не преграда

Каждую неделю кавторанг Лешка Морской имел возможность торпедировать музей народного творчества и изобразительных искусств. Он торпедировал музей каждую неделю, ибо имел такую возможность. Такую возможность — торпедировать музей — ему давали две рускоязычные газеты Израиля. Газета «Север». И газета «Юг» тоже.

Тот, кто ежедневно покупал газету «Север» и газету «Юг», приобретал вместе с ними отрывной купон на право посещения Иерусалимского музея народного творчества и изобразительных искусств. Но фокус заключался в том, что право он имел, а пойти в музей бесплатно мог лишь при наличии двух открывных купонов — один от газеты «Север», второй от газеты «Юг».

Кавторанг Лешка Морской, большой хитрец по части посещения музеев на халяву, каждый день, на зависть прочим капитанам второго, третьего и даже первого ранга, отрывал по два талона-контромарки — один из газеты Север», второй из газеты «Юг», и имел возможность еженедельно торпедировать музей.

Каждый день! — это доказано свидетелями и завистниками. Но как можно отрывать каждый день по два отрывных талона, когда живешь на севере и имеешь возможность отрывать купон только у газеты «Север»? Это вопрос!

Но если есть вопрос, отыщится и ответ. Не на Марсе ведь газеты покупаем!

Ответ лежал в плоскости жены кавторанга Лешки Морского.

Жена кавторанга, по-добрососедски — «капитанша», Арена Исаковна ежеднено, по утреннему «холодку», ездила на юг, в Кирьят-Гат, воспитывать и прикармливать внука. И ежедневно, на вечерней «прохладе», воспитав внука, возвращалась в Кирьят-Моцкин, перевоспитывать и подкармливать мужа. А там, в Кирьят-Моцкине, перевоспитанный и подкормленный кавторанг Лешка Морской отбирал у нее отрывные купоны от газеты «Юг».

Он их отбирал у жены Арены Исаковны и складывал в параллельную стопку, рядом с собственными из газеты «Север». И что получалось в результате? Получалось, что он, простой кавторанг Лешка Морской, наяву, своими руками творил израильское чудо, подобно… — Да! А почему нет? — подобно пророку Моисею, который ударом посоха осушил Чермное море и повел евреев к бесплатной пище на другой берег, к манне небесной и куропаткам в собственном соку.

Благодаря ухищрениям ума и выверенности курса Арены Исаковны у кавторанга Лешки Морского набиралось необходимое количество отрывных контромарок, и он имел возможность раз в неделю на халяву торпедировать Иерусалимский музей народного творчества и изобразительных искусств. А если он имел столь редкую возможность, то, естественно, не мог отказать себе в удовольствии. И раз в неделю обязательно его торпедировал.

Раз в неделю, по воскресеньям, кавторанг Лешка Морской надевал свой парадный мундир, с шевронами, но без звездочек и погон, повязывал черный галстук и ехал на трех автобусах попеременно в центр страны. Сначала он ехал из Кирьят-Моцкина до Хайфы, потом из Хайфы до Иерусалима, потом из Иерусалима… нет-нет! не куда-нибудь на Кудыкину горку, не в зоопарк и не в забегаловку какую, а прямиком в музей народного творчества и изобразительных искусств.

Когда он входил в музей, все понимали: кавторанг не входит в музей, кавторанг его торпедирует. И то! Согласитесь, ни у кого в обозримой биноклем жизни не случалось обзавестись сразу двумя комплектами отрывных купонов — от газеты «Север» и от газеты «Юг», выходящих в двух, прямо скажем, противоположных точках Израиля. Ни у кого! Никогда!

Нет и не могло, по задумке газетчиков, родиться такого придурка на белом свете! А вот и не угадали. Перехитрили самих себя. У Лешки Морского это случалось. И регулярно! С завидным постоянством! Как беременность у его религиозной дочки Рахели в Кирьят-Гате. У нее случалось. И у него случалось. При чем, у него случалось это с материальной выгодой по совместительству. Вот он и торпедировал бесплатно музей, не задумываясь о будущем. Будущее, как он полагал, ему обеспечит дочка Рахель в будущем. Она будет бесперебойно рожать, а он бесперебойно торпедировать Иерусалимский музей народного творчества и изобразительных искусств. И все ему будут завидовать! Тоже бесплатно.

Будущее смотрело в глаза кавторангу Лешке Морскому с полотен голландских мастеров, когда он мог себе позволить бесплатно торпедировать музей. Он мог себе это позволить. И позволял! Он позволял себе бесплатно ходить по коридорам, по залам с изобразительными образцами минувших эпох. Позволял себе бесплатно останавливаться, где хотел. У мраморных скульптур с женской грудью и отсеченными руками, у мясистых вдовушек Рубенса с бокалами вина, у обаятельной красавицы Рембранда, подозрительно представленной автором такой подписью — «Сиськи и я».

Лешка Морской мог себе позволить. И позволял! Действительно, если имеется такая возможность — бесплатно торпедировать музей, почему бы его бесплатно и не поторпедировать? А заодно… Почему бы заодно не понести в музейные массы одухотворенных на холстах произведений образцы и собственного народного творчества, кстати, почерпнутые из советской киноклассики.

— Мы из Кронштадта! — докладывал, знакомясь, кавторанг Лешка Морской голозадым бабам художников Рубенса и Рембранда. И смущенно шмыгая носом, поправлялся: — Это раньше, уважаемые за наружность голые женщины, мы были из Кронштадта. — А сейчас… понимайте в меру испорченности еврейского языка идиш… сейчас мы из Кирьят-Моцкина. Здрасте! — и шел себе дальше — торпедировать Иерусалимский музей народного творчества и изобразительных искусств, где на десять тысяч квадратно-гнездовых метров ни одного живого милиционера. Нате вам, дожили! Выпить даже не с кем…

Гримасы и пегасы

Израиль — страна репатриантов. И страна абсорбции. Здесь каждого абсорбируют. А неудачников переквалифицируют хоть в кого. Причем, пути переквалификации неисповедимы. Можешь стать ненароком даже членом парламента. Но чаще поднимаешься только до уровня простого члена сообщества себе подобных, чтобы потом на досуге, ближе к пенсии, подсоблять мне в пополнении сюжетов для ностальгушек. Как это делает в отключке от своего основного занятия бывший мелкий вор в законе, ныне новый репатриант Кеша Голодушкин.

Когда Кеша служил ездовым-резервистом на израильской армейской почте, он откликнулся на газетное объявление: “Требуется солдат-надомник”. И пришел по адресу. С американской автоматической винтовкой М-16.

— Автомат к бою готов? — спросил у него наниматель.

— Всегда готов!

— Тогда стреляй.

— Куда?

— В меня.

— Зачем?

— Жизнь штука сложная. Пегасы и гримасы. И прибамбасы... Я решил покончить с собой.

Кеша и стрельнул. А потом подумал: кто же теперь платить будет? Самоубийца? Ну и люди!.. Все на халяву да на халяву.

Однажды Кеша, попав по недомыслию за небольшие деньги на ринг в качестве боксера-профессионала, предотвратил политическое убийство. По истечении третьей минуты первого раунда, под звон гонга, должен был состояться заказной выстрел из пистолета, не услышанный, разумеется, болельщиками. Звон гонга — он дай Бог, какой звучный, любой выстрел перекроет.

По задумке заказчиков убийства, их политический противник, восседающий в роли почетного гостя за судейским столом, вынужден был получить пулю прямо в лоб и рухнуть на пол. Но не получил и не рухнул. Благодаря Кеше Голодушкину, переквалифицированному в боксеры. Дело в том, что Кеша из-за незнания скрытых механизмов профессионального бокса нокаутировал своего соперника в первом раунде, за десять секунд до обусловленного тайным соглашением удара гонга и синхронного с ним выстрела. В результате преждевременного нокаута удара гонга не последовало. Не последовало и пули в лоб политического противника. Он остался жив. И сегодня вытворяет такое, что Кеше Голодушкину, право, совестно за досрочный нокаут.

Кеша устроился дегустатором на винно-водочное предприятие. По рекомендации подполковника Васеньки, прозвучавшей вполне комплиментарно: “Сорок чистых градусов от двадцати крепленных он завсегда отличит, попробовав”.

Вот Кеша и отличал градусы. На работе. В белом халате. В ухоженном кабинете.

Однажды пьющая Франция заказала Кешиному винно-водочному учреждению партию выпивки в коллекционной посуде. Количество? Еще то количество бутылок — сдохнешь, пока сосчитаешь!

Как такое количество продегустировать в одиночку, не пригласив специалистов-собутыльников за компанию? И пригласил. И продегустировал с ними. Теперь пустые бутылки некуда посылать. Кешу и его компанию — есть куда. Туда, во всяком случае, добровольцами не ходят.

Но как оплатить неустойку за недоставленный товар? Под белую горячку выяснилось, что это — проблема только для израильских предпринимателей. Для Кеши и его компании вся эта проблема решалась просто. Решалась и, самое удивительное, — решилась. По предложению Кеши бутылки сдали и расплатились. Но следует уточнить — сдали в антикварный магазин.

Когда Кеша по глупости задумал стать писателем, он поинтересовался у одного из героев моих ностальгушек Фони Непутево-Русского, поэта и полицейского:

— А что за это дают?

— Нобелевскую премию, — отшутился непризнанный на Парнасе Фоня, не получивший за свои стихотворные опусы даже от Пегаса уши, не то, что денежное возмещение за моральный ущерб от писания.

Кеша усек про Нобелевскую премию, равную почти миллиону долларов. Той сумме, которой ему не доставало для полного счастья в отдельно взятой стране. И написал первое литературное произведение: заявку на выделение Нобелевской премии.

И что? Заявку послал в благословенную заграницу. Ответ из-за границы не заставил себя ждать. “Вас уже рассматривают на присуждение Нобелевской премии”, — прочитал Кеша про себя на неведомом, но вполне родном по приятности содержания языке.

— Меня уже рассматривают! — радовался вслух Кеша Голодушкин, плодя завидки среди израильских литераторов. И среди Фони Непутево-Русского тоже.

Хотя, если честно признаться, его тоже рассматривали в этот напряженный момент жизни. Правда, не в Нобелевском комитете. Бери ниже. В рентгеновском кабинете. На предмет обнаружения проглоченного в порыве творческого состязания с Пушкиным куриного пера.

Кеша шел по жизни с уклоном в сорок градусов. Под этим уклоном он стал выходить в люди и в Израиле. Под этим уклоном его и выдвинули в предвыборный штаб одной из многочисленных партий.

— А деньги за работу? — поинтересовался Кеша. — Мне скучно пропагандировать без премиальных.

— Деньги — потом. Ты нам выборы выиграй, получишь и деньги. Когда у нас объявится касса.

— В энтом разе, — сказал Кеша, — выигрывайте самостоятельно, а я буду за вас пропагандировать после выборов. Когда у вас появятся деньги.

Можете не беспокоиться, эта безденежная партия никаких выборов не выиграет и не свернет Кешу с магистрального пути: его уклон — 40°, и ни на градус больше.

Кеше Голодушкину предложили возглавить русскую мафию. В Израиле.

Он отказался: ”В Израиле не могу”.

— Чего так? Типа патриотизм заел?

— Меня тут каждая собака знает.

— Подфартило с популярностью в мире животных. Ну и что?

— Поясню. Каждая собака признает меня здесь за своего, за еврея. А вы мне... мафия... русская... Мафия, кстати, в переводе с иврита — пекарня. Представляете, какими пирожками с капустой будет от меня пахнуть, если я возглавлю вашу мафию-пекарню? Собаки принюхаются... И сразу брехать начнут о моей скрытой некошерности: тут русский дух, — будут брехать, — тут Русью пахнет! Отсюда, господа хорошие, постановим на стрелке так: в директоры вашего хлебо-булочного комбината я согласен переквалифицироваться. Но предложите мне возглавить мафию другую, еврейскую по духу и существу. Тогда и заладятся между нами отношения. Тогда и покорешуем.

Однако еврейскую мафию Кеше Голодушкину не предложили. И без него в Израиле немало охотников печь пироги с капустой. И при этом без заметного для сторожевых псов запашка, который, вполне возможно, на доисторической родине и до Киева доведет, а в Израиле... Ох, не ходите, звери, в Африку гулять.

То тут, то там...

Подполковник Васенька, дедушка Шуркиной шантрапы, пошел на пляж с младшим внучком Хаимкой. Расположились под тентом, разлеглись у воды на коврике. Стали загорать-нежиться. Под ласковым солнышком да под зазывные выкрики продавцов с ящичками на перевязи: “Артик! Артик!”

— Дедушка, купи мне артик, — попросил мороженое на палочке Хаимка.

Дедушка кивнул. Охотно поднялся с коврика и двинулся к ближайшему продавцу, орущему на весь пляж: “Артик тут!”

Идет к нему, значит, к зазывале с ящичком, а тот, видя отставного подполковника, тотчас переменил пластинку. И орет совершенно противоположное: “Артик там!”

Дедушка оглянулся. Действительно: там другой продавец с другим ящичком. Пошел к нему, другому. А тот, видя его, нового репатрианта с выправкой офицера иностранной армии, кричит истошно, наоборот — в противовес сказанному прежде: “Артик там!”

Повернул подполковник Васенька, заторопился к первому продавцу: не дай бог, мороженое растает. А тот, первый, и приветствует его на надрыве голосовых связок: “Артик тут!”

Но недоверчивый уже дедушка, сблизившись с зазывалой, спрашивает-интересуется, чтобы вышло все без промашки: “Артик тут?”

Наглый продавец отвечает старику совсем по-хамски: “Артик там!”

“Тут он или там?” — нервничает отставной офицер, вспоминая о незапятнанной даже на попойках чести мундира.

“Тут!” — ликуя, отвечает мороженщик.

Дедушка отстегивает на его “тут” деньги. А наглый насмешник с пингвином на фартуке, сгребая шекели в потный кулак, вместо сдачи выдает предъинфарктное: “Артик там!”

Этим, последним самым издевательским “там” разносчик холодной закуски и подавился. Бывший преподаватель Первого Одесского артиллерийского училища имени памятника Ришелье, не выдержав, влепил ему по зубам.

Теперь он временно, до выяснения, сидит тут в кутузке, а думает, что находится там. Так как все вокруг говорят с ним только по-русски.

Объясняют, что “Артик тут” в переводе с иврита значит “Артик клубничный”, а “Артик там” — “Артик вкусный”. Растолковывают ему в каталажке все эти премудрости на родной мове, по-русски, иначе обидится и начнет снова распускать кулаки. А в тюрьме это не принято — побить могут...

Занимательное языкознание

Как известно, Корней Чуковский изучал английский язык визуально. По самоучителю. Устной речи не знал, звуковой тональности не чувствовал. Однажды прекрасный переводчик оказался в роли Мухи-Цокотухи. Паучок из английского посольства поволок его в укромный уголок — и ну нашептывать на ушко разные иностранные словечки, рассчитывая на взаимопонимание. Но опростоволосился паучок. Муха-Цокотуха Родину ему не продала, военных секретов Мойдодыра не выдала. Глухонемой выявилась при тесном общении. О чем и поведала, запалив самовар, домочадцам и гостям — охранителям недремлющего ока.

Вот если бы паучок написал мухе записочку... Тогда — да, по буковкам наша грамотейка-дока распознала бы помыслы и чаяния мохнатенького соблазнителя.

Отсюда — вывод: языковые заимствования порождены устной речью, а не правописанием. И становятся годными к употреблению в процессе варки и стирки в нержавеющих кастрюлях диалектов, арго, сленгов.

Пример? Будет вам и белка, будет и свисток. Но сначала цитата из сделанного в Новочеркасске заявления генерала Макашова, основателя ДПЖ — Движения Против Жидов. Вот оно, нетленное, труднопереводимое для европейцев, живущих не в убогих хибарах, а в благоустроенных высотных домах.

Цитирую с оглядкой на цензуру. По газете “Наша страна”, №5602 от 4.3.1999г.

“Евреи так нахальны потому”, — сказал генерал от горилки, — “что из нас еще никто к ним в дверь не постучался, еще никто окошко не обоссал. Потому они, гады, так смелы!” Конец цитаты.

Тут бы и поставить точку. И приступить к занимательному языкознанию. Но прежде, чем говорить о заимствованиях из иврита, взглянем на фамилию генерала по-еврейски. Справа налево. Мак — а — шов. И русский человек разберется с этой фамилией. Без поллитра и переводчика. Справа налево она читается так: Вош — а — кам. Теперь можно и выпить. И пригласить переводчика в собутыльники.

— Чегось непонятного, хорунжий Петрикеев? — спросит толмач, опрокинув чарку чистой слезы. — Вошь, она и есть вошь. К ногтю!

— Это могем, есаул Рабинович! Мы и блоху подковали.

— В чем же заковыка, родной?

— Вторая часть фамилии. НЛО! Неопознанный летающий объект! Ни ногтем, ни шашкой, есаул Рабинович.

— Мозгами шевели, хорунжий Петрикеев.

— Шевелю. Ой! башка трещит.

— Тогда разуй глаза.

— Разул глаза, есаул Рабинович. Портянки в угол поставил. И все одно: вторая часть фамилии на басурманском наречии писана. Хотя и складно, кириллицей. Кам — кам! Было бы ам -ам — другое дело. Ам — ам, рубай котлету, пионером станешь к лету.

— Не кощунствуй на голодный желудок, хорунжий. Переходи на духовную пищу. Учи иврит. На иврите “кам!” — это “встал” по-русски.

— У кого встал? — опешил Петрикеев. Но тут же оживился: — Встать, суд идет!

— Так точно, родной.

— Что же получается, есаул Рабинович?

— А получается, хорунжий Петрикеев, у нас форменный компот. С косточками на месте вишен.

— Давай, Рабинович, без еврейских хитростев. Ты имел сказать, что фамилия Макашова с секретом, зашифрована и писана сразу на двух языках. Слева направо — православная. А справа налево — как у христопродавца. Вошь, встать!

— Ну и голова у тебя, хорунжий! Полиглот.

— С перепою поллитр-глотну, и не такую полит-глотную штуку замастырю.

— Ну-кась!

— Да намедни, вчерась, кажись, вызвала меня эта вошь на акцию. Выдал жбан пива. Пей, браток, — сказал. С твоей помощью наше движение против жидов на их воронью слободку того-этого...

— Помочится? — подсказал есаул Рабинович.

— Правильно гутаришь, по-культурному.

— Ну и ты?

— А кто от пива отказывается? Трезвенники и язвенники?

— Да-да, хорунжий Петрикеев. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.

— Не по мне песня, есаул Рабинович. Не трезвенник, не язвенник, шашкой бороду скоблю, щетиной закусываю.

— Ну и?..

— Выдул жбан. Поясочком затянулся. И на выход.

— Тут и конфуз случился, хорунжий Петрикеев?

— Какой конфуз, есаул Рабинович? Дело житейское. Да вот сапожки у воши этой оказались чистого золота. Будто ковал их уральский умелец Левша. Их и разъело синильной кислотой. Струя, понимаешь, у меня бешеная, синильная. Осерчал генерал, мать мою вспомнил, меня послал по батюшке. Отстранил от задания, унизив мой мочевой пузырь. Своим заговорщикам сказал обо мне с издевкой: “Еле дошел до меня. Брось такого на жидовские окошки, он со страха нам весь курень... того-этого...”

— Обмочит, — подсказал есаул Рабинович.

— Ну да, обмочит. Так он тебе и сказал — “обмочит”. А я стою, руки по швам, писуля наружу, и ниагарским водопадом всю позолоту с него соскребываю.. с напряга — не шевельнуться. Ни шашку из ножен, ни револьвер из кобуры. Стою, как влитый в стремя. А он, вошь эта, позорит меня как алкаша. “Еле дошел до меня...” И это при исполнении. Застрелиться треба, есаул Рабинович.

— Э, хорунжий Петрикеев. Все вы на расправу скоры. А подумать? Кишка тонка.

— Чего думать, есаул Рабинович? Картина ясная — любовь напрасная.

— Подумай, подумай, Петрикеев, вспомни о языковых заимствованиях.

— Вспомнил. Что дальше? У меня не аидыше коп.

— Прикинь так: если у Макашова фамилия двумя языками писана, то и гутарить он должон под стать фамилии. На двух речениях сразу.

— Не вытанцовывается это, браток Рабинович. Его “еле” не поддается расшифровке. Читай слева направо, читай справа налево — все одно. На поверку выходит — “еле”...

— Эх ты, — вздохнул есаул Рабинович. — Акленгеле ингеле мит агройсе поц...

Учи иврит, рак иврит, хорунжий Петрикеев. Тогда сразу распознаешь в родном речении изустные заимствования из жидовской мовы. А на жидовской мове самое распространенное имя — Эли. Теперь и соображай.

— Есаул Рабинович, ты хочешь сказать, что мной займется теперь контрразведка? Посмотри на меня, разве я похож на сионистского засланца?

Есаул Рабинович посмотрел на пьяного вдрободан, потного и жалкого хорунжия Петрикеева и лишний раз убедился: нет, он ни в коем случае не похож на израильского сабру с гордым именем Эли, производным от Элиягу-а-нави — Ильи-пророка.

Посмотрел Рабинович на Петрикеева и утешил его:

— На еврейского шпиона, майн кинд, ты не похож. Другое имел в виду генерал Макашов.

— Что?

— Продолжим урок по занимательному языкознанию, и ты поймешь — что. Итак... Бог на иврите — “Эль”. Мой Бог — “Эль — ли”, проще — “Эли”. Если исходить из того, что генерал Макашов идолопоклонник, то вполне вероятно, он мог признать тебя за своего бога. Тем более, что популярные в России божки — те, которые под видом купидонов окружают фонтаны — горазды писать на праздно шатающийся люд. Бэкицер говоря, Макашов отозвался о тебе очень даже лестно. Он сказал браткам, накапливающим мочу: “Мой бог подошел ко мне!”

Произведенный нежданно-негаданно в боги, хорунжий Петрикеев с уважением к своей личности оправил гимнастерку, подкрутил усы и поспешно разлил водку по стаканам.

— Гарно поешь, есаул Рабинович. Произвел в чины — лепота, мать твою, лепота. Жизнь тебе гарантирую — Бог! Окошко жидам все равно... а тебя помилую. Помни: Бог не выдаст, свинья не съест.

Есаул Рабинович помнил другое: ни бог, ни царь и ни герой. И потому в уме держал истинную разгадку слов генерала Макашова. На самом деле, основатель Движения Против Жидов, глядя на запойного хорунжия Петрикеева и расползающиеся под воздействием синильной кислоты сапоги, произнес в сердцах следующее: “Боже мой! Подошел ко мне...” Все последующие слова, просьба, вставлять по своему разумению — там вдали за рекой, откуда сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала...

На этом можно было бы и завершить нашу ностальгушку. Однако занимательное языкознание в жанровом отношении сродни басне. Поупражнявшись в аллегориях, требует четкой концовки.

Что ж, мораль сей басни такова... Потому генерал Макашов не любит евреев, что читают они справа налево. Впрочем, по нашим предположениям, не любит он и тех, кто читает слева направо, своих же собственных соратников — таких, как хорунжий Петрикеев, освоивших азы еврейской письменности. Причина проста. Фамилия Макашов — древнееврейских корней. Первые ее два слога — “мака” — переводятся с иврита на русский словом “удар”. Последний слог — “шов” состоит из таких ивритских букв: “шин”, “вав”, “бет”. Израильский первоклашка сложит их не задумываясь в слово “шув”. В переводе это дает нам три понятия — “снова“, “заново“, “опять“. В итоге мы имеем пренеприятную историю. И при чтении фамилии антисемитски настроенного вояки с писулей вместо ружья любой русский человек с зачатками иврита прочтет ее так: “Удар снова”. Спортивный комментатор Озеров, захлебываясь от восторга, повторял ее у микрофона всякий раз, но на свой лад: “Снова удар!”

Согласитесь, хорошая еврейская фамилия досталась русскому генералу. Ее содержательности могут позавидовать и израильские солдаты. Представьте, насколько значительнее, чем Даян или Рафуль, звучит — Раматкаль, Алуф, Кацин, Самаль, Торай. Впрочем, и их фамилии можем перевести для хорунжия Петрикеева на русский язык: Начальник генерального штаба, Генерал, Офицер, Сержант, Рядовой. Правда, произносить их для Петрикеева по-русски следовало бы чуть попозже, при его переходе на курс повышенного иврита. Ибо хорунжему и сейчас есть о чем думать. Скажем, о том: как ни читай фамилию Макашова — справа-налево, слева-направо — все одно, еврейская. Не участник ли он всемирного сионистского заговора, а? А его папа? А дедушка? А прадедушка? Да, дела... Без поллитры не разберешься.

Хорунжий Петрикеев изучал иврит. По самоучителю есаула Рабиновича. Басурманские буковки он еще не знал. Но русские выучился складывать по-еврейски. Справо-налево. И получалось. Диво — какие богатства спрятаны в недрах родной мовы, выверни ее только наизнанку. Не иначе как она, родная, в допотопные времена слямзила все таинства еврейского языка, а потом, избегая разоблачения, покатила от него в другую сторону — слева-направо.

Пример? Да что там пример! Он сам-самолично, хорунжий Петрикеев — живой пример исторического факта. Наделен — каким? — исконно русским, родовым именем Иван. Ан, имячко-то с секретом, самых что ни на есть еврейских корней. Прочитай его, коли грамотный, справа налево — “Нави” — вырисовывается. В переводе с иврита — “пророк”. Кроме того, “Иван” и слева направо — еврейских кровей. Русский же Иван, не помнящий родства, даже не подозревает, что иврит величает Иваном — (“Яван” на еврейский лад) — Грецию, одарившую славян православием.

Что же вытанцовывается из этой хитромудрии? А вытанцовывается презабавная штуковина. Считаясь для простаков-собутыльников, слабых из-за любви к мату в языкознании, примитивным одночлеником, он, хорунжий Петрикеев, на поверку — архисложный многочлен. Слева направо представляет собой величайшую страну древности, а справа налево — обитающего среди ее олив пророка. Свихнуться можно, глядя на паспорт. Не поддельным ли его величать ныне? Нет, паспорт не поддельный. Выдан согласно метрике, обмыт в курене, согласно традициям. Пили, помнится, до отключки. За этим самым столом. С папаней. Зверь-человек, из нержавеющего рудного металла выкован. Одним словом, Рудак!

“Ой!” — задышал через раз, на еврейский лад хорунжий Петрикеев, прокрутив по приставучей привычке батькино имя взад наперед. — “Кадур”. На пархатенькой мове — шар, мяч, пуля, патрон, таблетка. Как же теперь себя называть по батюшке? Таблеткович? Фу, таблетки не принимаем, душу воротит! Лучше на воинский манер — Патроновичем. Пророк Патронович, а? Звучит! По-казацки звучит, хоть в первую сотню записывайся. Правда, казак ли он теперь, после перелицовки? Казак! Казак!!! Казак и после перелицовки, и слева направо, и справа налево — всегда к-а-з-а-к. Пусть и гутарит, представляясь станичному атаману, по-заморскому — Нави Кадурович!