Надежда Далецкая

СТЫНЕТ ОСЕННЯЯ МЕДЬ…

Жизнь — затянувшимся сном:
календари не выносит!
Мой оккупирован дом.
Кто заселился в нём? Осень.

Что-то мешает взлететь…
Путы, года иль разлуки?…
Тянет осенняя медь
к сердцу остывшему руки.

Что-то уснуть не даёт.
Кофе, обида, досада?
Осень задумчиво льёт
музыку листьев из сада…

Памятью полнится слух:
шёпоты, шорохи, вздохи —
тополем сброшенный пух
на тротуары эпохи.

Что ж не поверить никак
к новой весне — в пробужденье?
Вместо ладоней — кулак…
Вместо прозренья — презренье…

Нет! Не уснуть, не взлететь,
не рассмотреть, не расслышать!
Стынет осенняя медь…
Стонет капельная крыша…

Мыслей усталых вода
за воротник возжеланий:
«Мне не взлететь никогда
в небо пустых обещаний!..»

ЕЩЁ НЕ ВЕЧЕР

Устроившись за столиком кафе
на выставке каких-то достижений,
я наблюдала, как сползали тени,
слегка шатаясь, словно подшафе.
Как тяжелобольная, не ждала,
но жаждала, как избавленья, встречи,
гоняя замордованные речи,
затасканные фразы и слова.
Из воздуха знакомый силуэт,
ворочая свинцовыми ногами,
возник, присел, и комплексный обед,
как пограничный столб, встал между нами.
Салат из вялых и засохших фраз,
приправленный слегка щепоткой жеста,
не находил во мне пути и места,
не насыщал ни слов, ни рук, ни глаз.
И словно сквозь магический кристалл,
я наблюдала, как лениво тают —
след, что оставил на столе бокал,
и ты, и день, и осень золотая…
А сбоку, как взъерошенный птенец,
с отчаяньем щенка, в плену потери
хозяина, как кислый леденец,
сосала девочка свою беду. Не веря
ни в жизнь, ни в счастье! Как же хороша
была она в своём порыве чистом!
Как будто из-под пальцев пианиста,
в минор вплеталась музыкой душа!
Прозрачна, словно капелька дождя,
печаль её. А худенькие плечи
поникли хрупко… Мимо проходя,
меню просматривая следующей встречи,
я прошептала ей: «Ещё не вечер!»

ЛЮБОВЬ

Рассвет холодною щекою
прижмётся к моему плечу.
Как, неужели вновь со мною
всё это?! Нет, я не хочу!
Но тонкой нитью паутина
петлю по горлу в круг сомкнет…
Янтарь слезою без причины
прольётся. Память оживёт —
дрожаньем листьев, синей жилкой,
пульсирующей на руке,
разбитой вдребезги копилкой,
скользящей лодкой по реке.
И захлебнётся сердце ночью,
глядящей пристально в глаза.
И разлетится сердце в клочья!
О, Господи, за что же?! За…?

И ЛАНЬ, И ЖЕНЩИНА, И КОШКА…

Как уживаются во мне
и лань, и женщина, и кошка?
Вот так присутствуют в струне
у скрипки звуки понемножку.

И фа-минор, и ре-мажор:
всё дело в том, кто струн коснётся.
Какой порыв, какой напор
в душе у скрипача проснётся!

Что завладеет скрипачом,
его талантом, слухом тонким?
Звон колокольный за окном
или весёлый смех девчонки?

А может, лёгкий шелест волн,
а может, вещий скрип кукушки,
а может, тихий плач и стон
осенних сосен на опушке…

Всё в звуках есть. Вот так и я.
То сладко трусь о чьи-то ноги,
то в страхе, голову сломя,
несусь в тревоге без дороги…

Иль чищу на печи трубу —
любовный пепел выгребаю,
иль ночью штопаю судьбу,
иголкой пальцы протыкаю…

Мне б выбрать что-то для себя!
Но вновь у моего окошка,
не жалуясь и не скорбя,
сидят, соседствуют, любя,
И лань.
           И женщина.
                             И кошка…

УХОДИТ ДЕНЬ…

Уходит день. Как много сотен,
уже прошедших без следа!
Увы! И этот день бесплотен.
Неудержимо как вода

скользит поток нелепых будней.
Не сожалею. Не скорблю.
Ведь чем быстрей, тем неподсудней
моё прощальное люблю.

Тем неподвластней эта смелость.
Тем безоглядней мой испуг.
Уходит день… Белее мела
лица растерянного круг.

Жаль этот день! Ещё страница
привычно проросла в быльё.
Слеза из глаз. В полёт, как птица,
воспоминание моё.

СКУЛЬПТОР

Расположившись в старом кресле,
потягивая крепкий чай,
спросила друга я: «А есть ли
такое средство, чтоб печаль
меня покинула, когда
я средство внутрь употреблю?»
Он засмеялся: «Ерунда!
За что я все-таки люблю
тебя? Так это — за печали
и детские твои мечты!».
И замолчал. А пальцы мяли —
из пластилина возникали
фигурки дивной красоты
То птица в лёгком опереньи,
то тощий и угрюмый кот,
то чей-то лик, открытый рот
и глаз косой на этом лике —
как будто весь зашёлся в крике
тот человек! Ещё мгновенье,
и чаша полная плодов,
возникла. Без больших трудов
легко он лепит, словно дышит.
В моём молчании он слышит
все вздохи, ахи-бедолаги,
те самые, что на бумаге
располагаю стройно в ряд.
А на краю стола стоят,
на нас поглядывая сонно,
фигурки мышки и слона,
и пучеглазого питона,
кота, орла и скакуна.
На кухне мы сидим вдвоём.
Какой родной и тёплый дом
у друга моего! Светает.
Лишь сигаретный дым витает
под потолком. Тихонько тает
ночной мираж. Приходит утро.
«Тебе пора» — мне шепчет утварь
кухонная, зевая сладко.
За ночь исписана тетрадка.
С двенадцатого этажа
смотрю в окно, маршрут рисуя.
С собой отсюда унесу я
улыбку. Шинами шурша,
внизу Алтуфьевка гудит,
переливается огнями!
А со стены в картонной раме
портрет мой на меня глядит.

НЕБЕСА ЗА НАС РЕШИЛИ

Небеса за нас решили, небеса!
Между нами — океаны, карты, страны.
И рассветы, и закаты, и туманы.
Пересуды, часовые пояса.

Беспокойные и суетные дни…
Между нами — телефонные помехи.
Не дойти, не долететь и не доехать!
И бессонницы, и тягостные сны…

Между нами — окаянная любовь,
неприкаянная страшная разлука.
Век прошедший, век пришедший — шёпот муки.
Холод пальцев. На виске — густая кровь.

Между нами пол-Европы, пол-Судьбы.
Двадцать зим, и двадцать лет, и две недели,
что опять, как миг единый, пролетели
вдоль метелей, натыкаясь на столбы.

Между нами — твой обшарпанный рояль.
Взгляд прощальный — без обратного билета…
Между нами — скоростная магистраль
под Парижем. И молчание кювета.

БЕССОННИЦА

Вновь от заката до зари
несёт меня на край земли
бессонница, злодейка.
Там, под обрывом у воды,
в густом дурмане лебеды
мой сон свернулся змейкой.
Не дотянутся — крут обрыв!
А сон коварен и игрив —
сверкает яркой шкуркой:
то горстью мне в глаза песок,
то в ухо — детский голосок,
а то мелькнёт фигуркой
тщедушной. Как на рану соль!
И на луну завоет боль
мотив невыносимый!
Там, под обрывом, у ракит
с любимой женщиною спит
мой, но не мой, любимый…
Чем этот сон лихой ловить,
так лучше эту ночь убить!
Но ночь поспешно тает —
из цвета черных глаз твоих
в оттенки светло — голубых,
в рассвет перетекает.

ВО ВСТРЕЧУ С ТОБОЮ УПАСТЬ — КАК В НАПАСТЬ

Во встречу с тобою упасть — как в напасть,
коллоидом снежно-солёного сора!
Нас сводит на время нелепая страсть
к игре театральной амбиций-актёров.
Ты нехотя мне говоришь о кино,
о солнечной Кубе, о старой Гаване,
о женщине первой, забытой давно —
безвкусной, как кофе остывший в стакане…
Рассеянно слушаю речи твои,
не слыша ни слов, ни оттенков, ни звуков.
Холодные, тусклые, зимние дни…
Недвижно лежащие жаркие руки!
В томительной полуулыбке моей,
как в тубусе детского калейдоскопа,
смеются, сменяются лица друзей:
забытых, забывших — отдельно и скопом!
И в этом ряду постоянных разлук,
пунктира пульсаций и чёрточек лёгких
боюсь рассмотреть даже тень твоих рук!
Пока ещё близких… И очень далёких!

НА СЕРЕДИНЕ РЕКИ

Хочешь, мы встретимся снова
там, где холмы над рекой,
выгнувши спину подковой,
наш охраняли покой?
Там, где река под балконом.
Там, где в полуденный зной
к берегу сонно и томно
лодка прижалась щекой.
Где с олеандров душистых
плыл над водой аромат
сладким дурманом. Где пристань
килем царапал фрегат.
Там, где рассудку не внемля,
на середине реки
ты останавливал время
прикосновеньем руки!
Там, где о гору споткнулась,
в воду сорвалась звезда —
в омуте глаз утонула
я навсегда. Навсегда!
Хочешь, мы снова? А, впрочем,
разве когда-то с тобой
влажною греческой ночью
нас уносило рекой?
Там, где вздыхали оливы,
разве нам пели сверчки?!
Хочешь, мы встретимся, милый?…
На середине реки!

ПЕЧАЛЬ МОЯ СЛУЧАЙНАЯ

Печаль моя случайная!
Нелепый карнавал.
В глаза глядел отчаянно,
неловко и нечаянно
за плечи обнимал.
Холмы качались синие.
И тени наших ног
узор лепили глиняный,
в одну сливаясь линию,
цепляясь за песок.
Дни краткие, осенние
уплыли по реке.
Разбросаны мгновения —
сердец прикосновения,
как галька на песке!
Унылой эпитафией
закончилась любовь.
На глянце фотографии
безжизненная графика
вирированных снов,
невысказанных слов.

ГОРОД НА НЕВЕ — МОЙ ЛИ?

Станется и мне
боли…
Город на Неве —
мой ли?
Тёмною водой
дышишь.
Тихий голос мой
слышишь?
Как незваный гость —
память!
Всё на тот погост
манит…
Где желтушный свет
окон.
Где меня уж нет —
сколько?!
Ну, не будь ко мне
строгим!
Я в твой синий снег —
в ноги!