Анатолий Бузулукский

Ради таинства, ради творчества…

* * *

Подниму у пальто воротник —
За спиной рассмеется двойник.

Как и я, этот черт под хмельком.
Как и я, всё стучит каблуком.

Отправляюсь на Невский бродить.
Он — за мной всякий вздор городить.

А у Невского нет двойника —
Вот и не разминуться никак.

Мы кривим одинаково рот.
Мы смешим человеческий род.

Я под утро под арку сверну,
Сквозь икоту услышу: "Ну-ну".

Не пойдет он дворами вослед —
Напролом, на восток, на просвет.

Я вернусь — и не я, и не он.
В доме свечи горят у икон.

Скажут мне, что он умер на днях,
Что уже схоронили меня.

* * *

Залива Финского набросок карандашный.
Как ретушь, воздух сер. Черства в ногах вода.
Нас выдает загар двусмысленный, вчерашний,
Раздувший угольки вселенского стыда.

Садится красный круг, искрясь тестостероном.
Ему в любом тазу хватает глубины.
Мы больше никогда не будем так синхронно
В природу и друг в друга разом влюблены.

И самый яркий свет, и мрак необычайный
Не смогут ни открыть, ни спрятать ничего.
Всё сущее в миру своей лишилось тайны.
Она особняком стоит, как существо.

* * *

На пороге восьмидесятых
Было душно, было душевно.
Даже несколько строк изъятых
Не могли погубить шедевра.

Голос наш сгорел, вознамерясь
Переплюнуть свободы поступь.
На груди пригрели мы ересь,
Что готовила пошлый постриг.

И волна превратилась в камень.
Тот валун не высокопарный
Не в России лежит покамест,
А лежит без обиды в Пярну.

Глубина с поверхностью мира
Разошлись на пушечный выстрел.
То, что было для сердца мило,
Умирает, как сердце, быстро.

Будь, что будет, главное — точен
Будет хруст в безлюдной аллеи.
Чем труднее душные ночи,
Тем роса на заре крупнее.

Птицелов

В однокомнатной его хрущевке
Сорок птиц в открытую живут:
Всякие скворцы и камышевки,
Снегири, щеглы, сорокопут.

Им дана хозяином свобода,
Как в лесу, как в поле, обитать —
Только с невысоким небосводом,
Только осмотрительно летать.

И они не столько там порхают,
Сколько, будто люди, нарасхват
Булки трескать, запивая чаем,
И повсюду гадить норовят.

Не поют они, ленивы или
Им уставом петь запрещено.
Есть у них и предводитель — филин.
Ночью любит он смотреть в окно.

Спят они на книгах и в кастрюлях.
Рядом спит профессор-птицелов.
Среди нас он значится грязнулей,
С божьей тварью разделивший кров.

Среди нас слывет он мизантропом.
Мир людей не нравится ему.
Создал он, как Ной перед потопом,
Что-то вроде рая на дому.

В каждом есть безумство демиурга,
Высшего могущества щепоть.
Вот и на отшибе Петербурга
Птичий обнаружился господь.

Только почему он неприкаян?
Часто покидает свой приют?
Кажется, им птицы помыкают,
Филин рвет, клюет сорокопут.

Лошадь

По Петроградской днем осенним
За девочкой ходила лошадь.
И вдруг с животным потрясеньем
Упала замертво на площадь.

Электропровода, как ивы,
Губами мокрыми коснулась
И перед смертью из-под гривы
Чистосердечно улыбнулась.

Она впервые вышла в город,
Полна дурачеств, не иначе.
И вот теперь над нею в голос
Подруга маленькая плачет.

Как сладко быть несовременным,
Как эта лошадь молодая,
Ступать за ангелом степенным,
По-идиотски пропадая!

* * *

Тянет нас в сырое это место,
В рыжий, рыхлый сад перед дворцом.
Мгла над ним сияет, как невеста,
Скоморошьим, жертвенным венцом.

Инженерный замок стал телесным,
Стал телесным, словно просвира.
Вместо Савла Павел днем чудесным
Народился в городе Петра.

* * *

Горбоносая и косматая,
В профиль вылитая Ахматова.

На своём привыкла настаивать —
Молодая судьба Цветаевой.

Никакого не было выбора.
Из десятка доброго выбила.

На излете тысячелетия
Красота по-другому встретила.

Светло-русою русской музою
Ты была бы, боюсь, обузою.

Ты нужна мне, конечно, смуглою,
Не кудрявою и не круглою.

Перестала любить, наверное,
Ибо слишком была ты верная.

Но становишься вновь сговорчивой
Ради таинства, ради творчества.

Болезнь

Надо верить седому хирургу:
«Ваш мосол изнурён, изморён.
Все шатания по Петербургу
Отложите до лучших времен».

Я возьму Заболоцкого томик —
В нем последняя боль не страшна.
Прозу жизни к поэзии клонит,
Клонит к матриархату жена.

Поцелует макушку родная:
«Тянет, милый? Терпи, не скучай.
Я, твою привередливость зная,
Заварила по правилам чай».

Поэт

Ты встал туча тучей и каменно вышел,
Как будто воздвигнул последнее слово.
И нам показался прямее и выше,
Похожим на памятник гладкоголовый.

И сразу на черных стеклянных полотнах
Оскалилась молния, полная грома,
На миг восхитила своей позолотой —
И гром раскололся над кровлею дома.

Ты взял поцелуй у горячей красотки
И ходу — в открытое море ненастья.
К твоей неприступно забавной походке
Ничто так не шло, как «подвыпивший мастер».

В зонтах и деревьях, в собаке безухой,
В машинах родился заплаканный клоун:
Грозой ошарашены, как оплеухой,
Омыты рыданьем и подняты словом.

Завет

Полжизни проведи в подполье.
Не бойся долгой немоты.
У глубины свое раздолье,
У тишины свои альты.

Зато когда на люди выйдешь
(Почувствуешь, когда пора),
Свой путь, быть может, ты увидишь
Продленным раза в полтора.

У творчества — законы строги:
Чуть что — лишишься языка.
И всё пожизненные сроки.
И всё посмертные срока.

* * *

Выберу обрыв. И когда вспорхнет
Бабочка, похожая на танец,
Я за ней шагну, головой вперед,
И почую подлинное: тянет.

И пока лечу, будет прибывать
Жар песка, залив, знобящий спины,
Мерный плеск волны, жажда целовать
Губы с диким запахом малины.