Ефим Гаммер

«ТОГДА» И ДРУГИЕ НОСТАЛЬГУШКИ

из воспоминаний старого разбойника пера,
бывалого морского журналиста

ТОГДА У НИХ, ТОГДА У НАС

У них тогда был Хрущев. А у нас?

У них тогда была программа строителей коммунизма. А у нас?

У них тогда были временные трудности по производству молока и мяса, но в отношении догнать и перегнать Америку все обстояло хорошо.

А у нас?

А у нас здесь, в Израиле, нас самих еще не было. Мы были тогда у них, хотя думали, что мы у нас. И считали: у нас Хрущев, у нас программа строителей коммунизма, у нас временные трудности по производству молока и мяса, но в отношении догнать и перегнать Америку все хорошо.

И таки да. У нас — таки да! В Израиле мы догнали Америку по производству молока и мяса на душу нашего еврейского населения и перегнали ее часов на десять, ведь наше солнце восходит у них в Америке, когда мы уже ложимся спать. Гуд-бай, Америка! — и старый разбойник пера выпил первую с начала воспоминаний рюмку.

ГОСТЬ

Тогда я любил ходить в гости, особенно сюрпризом, когда не ждут.

Как-то заглянул к одним на свадьбу. Молодожены просят:

— Входи, гостем будешь. — И смотрят так ласково, будто думают — “подарок принес!” А я мимоходом. По принципу: хороший гость — сам подарок.

Вхожу, значит. Наливают мне штрафную. Я по рюмочке пальцем: тук-тук. И спрашиваю: “Кто там?”

— “Сто грамм!”

— “Войдите”, — говорю. И рюмочку... того... опрокинул. Куда? Само собой, в пасть! “Широка страна моя родная”. Опрокинул рюмочку и, это самое, поморщился.

— В жизни не пил такой отравы! А почему? Да потому, — говорю, — что я противник водки. Во как!

Молодые смутились. И что? А то, что посмущались немного и быстренько осознали свою ошибку. И подносят мне — что? То наше самое! Коньячок! А на закуску, по своему недомыслию — колбаску. Докторскую. Ну, понятно: молодо-зелено. Однако — душа горит — и я не выдерживаю, подсказываю:

— В культурных семьях, — говорю, — принято коньяк закусывать лимоном и шоколадными конфетами вроде “Мишки на севере”. Во как! А не дешевой колбаской докторской, предназначенной лишь для врачей ввиду их незначительной зарплаты и большого желания побаловать себя калориями.

Молодые — что? Правильно, помалкивают. Нечего возразить. Куда им плясать от правды-матки?

Зато их старикам есть куда плясать. На кладбище. Вот они и выпендриваются, выступают, эти будущие бабушка и дедушка. Вступаются за них! А, может, эти... они... будущие... вовсе уже и не будущие? Это я и стараюсь с присущей мне деликатностью выяснить у прародителей. Они краснеют. И это при всем честном народе! Выходит, что-то там, действительно, не чисто. Понимаю это, принимаю к сведению, и как истинно культурный человек, с образованием, меняю тему беседы.

— А икорка-то несвежая, — намекаю бабушке на свой ихтиологический интеллект. — Наверняка, хранили с вашей свадьбы.

— Что вы! Что вы! — возражает она с болью за выброшенные в луженые желудки деньги. — Специально покупали, на днях, перед самым Загсом. Свадьба-то раз в жизни бывает.

— Дочурку, что? — говорю, — в первый раз отдаете замуж? Ничего! Не в последний! Прима-балерина дочурка. В Лебединое ее бы да в озеро! Ножки — во! Грудки — во! Так что не печальтесь, а икорку поберегите. Пригодится.

Все сказал, что мог. Вроде бы польстил. А жених — рожа ломбардная — становится лиловым.

— Это от многокровия, — понимающе заверяю я. И предлагаю ему, для облегчения, пустить кровь.

А он... Он, который жених, который должен знать свое место, и не высовываться из-за стола наружу, пока, по традиции, не украдут его невесту, чтобы якобы в шутку наставить ему рога, он... он — и это вместо благодарности! — мне в морду. Правда, в морду он только расхотелся. Но я ж не дурак. Подставь такому морду, разменяешься на вытрезвитель. Не на такого напал! Мы культурные — образованные! Не выдержал я такого с собой обхождения и вызвал — что? Сами знаете, милицию, которая нас бережет, как сказал поэт.

Жениху десять суток дали, чтобы не высовывался из Загса. Расписался — и хватит с тебя! А жену — оставь гостю.

Эх, кого бы сейчас навестить, а? — и старый разбойник пера опорожнил третью с начала мемуаров рюмку.

ЭСТРАДА ПРИШЛА В ДЕРЕВНЮ

Тогда, наконец, и в нашей, богом забытой деревне устроили столь модный ныне фестиваль эстрадной музыки.

Меня, бывалого морского журналиста, побывавшего в столицах джаза Одессе и Риге, конечно, пригласили в жюри. Среди других членов жюри припоминаю предпенсионного барабанщика Куницына, пробарабанившего всю жизнь в военном оркестре, а также пусть и староватого, но все еще подающего надежды местного нашего, из глубинки, композитора Молния Громова, гениальное произведение которого “По утренней деревне” исполняли многие, подотчетные нашему жюри ансамбли. Эта солидарность в выборе произведения для выхода в большой свет в виде взыскательной деревенской публики прослезила нашего композитора, сделавшего под собой мокро. Простительная забывчивость для таланта. Как говорит народная мудрость: знал бы где подложить соломку, открыл бы именно тот краник.

Но коснемся слушателей. Они тоже открыли краник — когда надо, и где надо. И тоже прослезились. Вот какова сила искусства! Чисто ядерный потенциал наших защитных боеголовок! Голова ведь у слушателей — где? Там! В нее входит — что? То! Пусть слушают. Голова не отвалится. Оценивать-то мне!

Помнится, первое место на фестивале заняли члены клубного оркестра, руководимые нашим уважаемым экс-барабанщиком. Уважаемым не только мной, но и — бери выше! Его оркестранты, люди воспитанные, на сцене сидели правильно, в галстуках — узелочек на самом кадычке, чтоб не выступал — не высовывался. А исполняли-то как! Загляденье! Не шелохнутся, не вздрогнут, как некоторые, расхристанные. При исполнении все же, не при хухры каком мухры!

И что? А то, окромя того! Обладая своеобразной манерой игры, играли они, доложу с удовольствием, только по нотам. Оно и понятно: если играть, то играть без каких выкрутасов, как эти самые — те еще — сельские интеллигенты. Как сказал председатель жюри (цитирую по памяти):

«Обучили их на наши харчи! А они! Извините за выражение, всячески, позвольте сказать, импровизируют, лабают — как говорят на козлоногом своем языке — джаз. И что? А то, что пренебрегают нотами. К слову, не нами написанными. А кем? А теми, с позволения сказать, гигантами, которые знали толк в музыке. Моцартами, Покрассами, Соловьевыми и Седыми, в одном, кстати, лице, когда смотрятся в зеркало, и прочими Хренниковыми.

Разве так можно? Наимпровизируются — и что? Что-о-о? Представьте себе, что получится, если по заразительности своего примера выйдут они на первое место. И вот перед вами предстает такая, допустим, картина, где, допустим, каждый рабочий начинает, в третий раз допустим, импровизировать при сборке космического, в последний раз допустим, корабля. И что? А то, беру грех на душу, получится, что ничего не получится, а говоря по-русски форменная получится абракадабра, но отнюдь не космический корабль, щит наш и меч. На таком корабле в тартарары угодишь, но не в космос. И вот в умопомрачительное время, когда мы уже завоевываем околоземное пространство — не печки-лавочки! — интеллигенты импровизируют. И что? А то!

Джаз! Загнивающий на корню, — продолжал свое выступление председатель нашего жюри, — в своем мертворожденном Нью-Орлеане, как у нас кукуруза вокруг травопольной системы вредителей корнеплодов. Спрашивается, имеют они моральное право импровизировать? Попутно с вопросом закавычим цитату с верхов: “Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст”. Так что ответ прост, как дважды два: не имеют никакого морального права они импровизировать при изготовлении музыки, как и не имеют этого права рабочие при строительстве звездолета, путь которому в коммунизм, где жить, и это непременно, нынешнему поколению советских людей. Вам, олухи!

Ко всему вышесказанному должен еще добавить о солистах. У нас солисты — еще те! Первое место, как и предполагал наш почитаемый Молний Громов, завоевал в бою за лавры его воспитанник — клубный сторож Некрутиморда. Даже ночью, охраняя штаб музыкальной культуры, — прекрасное строительное сооружение без архитектурных излишеств, он, Некрутиморда, ре-пе-ти-ро-вал! Репетировал, а не глушил голосом рыбу, как думают некоторые, видя, что поутру вся мелкота в пруду всплывает животиком вверх.

Последнее место на нашем конкурсе занял никому из жюри неизвестный — а это, простите, не подозрительно? — бухгалтер Кредитный, который, доложу, прибыл к нам по распределению без году неделя. А уже — что — петь! Пой, пташка, пой, но знай свою жердочку на нашем насесте! Знаем таких, — председатель жюри приложил ладонь козырьком ко лбу. — И припомним со всей любовью и уважением к нашим старшим товарищам, которые, не щадя живота, всю свою сознательную и остальную жизнь жили только одним: вашим благом. Музыку в массы, а массы — носом в культуру и в музыку, чтобы по нотам, как Ойстрах! А вы? Вы — свистеть? Свистите, свистите... Все равно среди вас не изыщится ни один Соловьев, пока Седым не станете».

— Конец цитаты, — заключил старый разбойник пера и осушил шестую с начала мемуаров рюмку.

ОТ УМА УМА НЕ ИЩУТ

Тогда повстречался мне один человек по фамилии, вроде бы, Недогребанный... — и старый разбойник пера хлопнул седьмую с начала воспоминаний рюмку. —

Он хотел выглядеть умным. Но как это делается, не знал. И обратился ко мне: “научи!” Я его научил. И теперь он выглядит умным. А что там по сусекам, этого я выгребать не буду.

И вот человек по фамилии Недогребанный сообщил израильской русскоязычной газете в письме, что собирается учредить на Земле Обетованной “Союз равноправных деятелей” под названием “Совковый базар”. При этом будущий учредитель уточнил свою мысль — цитирую по памяти: “В задачу общества ни в коем случае не будет входить свержение существующего строя в стране”.

Как ни вспомнить фильм “Подвиг разведчика” с незабвенным Кадочниковым.

— У вас продается славянский шкаф?

— Шкаф продан. Остались только тумбочки.

Ливанский шейх Насралла, как сказывают добрые люди, связался по телефону с основателем нового израильского Союза г. Недогребанным. Похвалил его и личные его качества — все то, что привело к созданию “Совкового базара”. Правда, по-русски он не умел говорить, хотя, наверное, окончил Московский институт дружеских отношений имени Лумумбы. Недогребанный не понимал по-арабски. На английском, французском, иврите, ладино тоже не кумекал. Вот поэтому, как сказывают те же добрые люди, он слышал в телефонной трубке только такие слова:

“Насралла! Насралла! Насралла!”

Кстати, он был удовлетворен вниманием из-за границы. И пошел в туалет. Чтобы уединиться. Там с удовольствием прослушал записанную на пленку речь потустороннего друга. И убедился: пусть тот и говорит на чужом языке, но как все понятно:

“Насралла! Насралла! Насралла!”

А потом, для лучшего усвоения услышанного сообщения, на него посыпались ракеты...