Лери Олфи

главы из романа
для неспешного чтения

И встретишь ты в Земле твоей сестру свою

записки начинающего альпиниста

Соприкосновение нового репатрианта (из России) с израильской реальностью, дольней и горней — Эросом парящим, соприкосновение любовью, ее драмой и трагедией, соприкосновение любящей душой, в чьем многоголосьи стали слышнее голоса испанский, болгарский, русский, а также глас ребенка, в чьей генетической памяти замысловатым образом ожили ужасы гетто. Речь также о способности к связи как уязвимости, об эмиграции как переживании сокровенного, как переживании-борьбе против невозможности жить — в навязанной жертвенности, лишенной магии смысла, о космологии и археологии любящей души, о добре, что под маской патологии. Чувствителен к происходящему и язык романа, его мелодия.

————————————————————

Когда несбывшееся зовет вас…
Ал.Грин

……1

Бульвар Роз. Словно в Париже. Длинный стебель с засушенными бутонами симпатичных приземистых вилл. У одной из них ухоженная кошка уже Ализу выглядывала. Окраской своей предупреждая, что семейства тигровых отпрыск она, пусть и дальний очень. «Восьмерку» меж ног хозяйки радостно описав и победно хвост вздернув, отпрыск умчался домой. Холл, от вспыхнувшего света пробудившись, продуманным уютом поразил. Заморские посланники калибров разных, молча висевшие, стоявшие, а там и прислонившиеся, снисходительно на меня посматривали…

Красное и розовое, гвоздик прекрасных цвет. Именно их я к первой встрече выбрал, восхитительным болгарским карамфилам верность храня. Они откровеннее других цветов говорили, а затем напоминали о любви. Мотив удлиненности, их стеблями напетый, ноги Ализы удивительно точно подхватили, короткой юбкой вызывающе незакрытые. Она почти вбежала на небольшой перрон автостанции — этакой бывалой охотничьей собакой, готовой без промедления схватить обреченную дичь. В кафе «Капульски» внимательных глаз я с нее заворожено не сводил. Та, которая… возвращалась. И все былое… Вальяжный дымок сигарет все так же надоедливо — невежлив. Но кожа лица и шеи, шалью как бы невзначай задрапированной, опалила экспонаты моего интимного музея кислотой неумолимого времени. И если дым сигарет, случалось, и рассеивался, то кожа приспущенной оставалась. Но не чулком, неряшливо натянутым, а парусом, свежего ветра ждущим. Без того, чтобы молить о нем или в самом ожидании сознаться. Даже себе самой. А тем более другому достоинству, расположившемуся напротив.

Продолжение знакомства у светофора замерло, в котором ни красного, ни зеленого цвета не было. Названивая, я определенности галантно ожидал. Но безуспешно. Потом она скажет, что работой была очень занята. И рефрен этот настолько постоянным станет, что мне уже не составит труда поверить ей. Ретроспективной верой. А когда я не вдохновенно все же активность изображал, на торможение неизменно натыкался. Неизвестно откуда исходившее — невидимой инъекцией, не оставлявшей следов…

Одна из картин в холле дольше других не отпускала меня. Коррида. Это потом ее первобытное дикарство разум оттолкнет. А сейчас… волненья смута… Испанья... Ализа, поодаль стоявшая, к вязаной болгарской сумке потянулась. У входа в кухню на гвозде распятая, кенгуру та напоминала. Конверты-детеныши из нее мило выглядывали. Таинственность фокусника-любителя одну такую милашку безошибочно и достала. Мое письмо! Я сразу узнал его: написанное «втемную» полтора года назад, когда я еще только готовился к алие¹. Адрес мне от болгарского знакомого достался — призрачной «зацепкой» за страну, в которой ни родственников, ни друзей у меня не было. Уважаемая госпожа Ализа тщедушно низкорослой представлялась. Да и послышалась не лучше: голос по телефону был уже далеко не молодого надлома.

Давнее письмо мгновенно завязкой обернулось еще не начавшейся истории. И я тут же захмелел от его вдохновенного стиля, доверчиво отозвавшегося на готовность Ализы встретить в аэропорту, помочь: «Если историческая родина так удивительно добра — это обнадеживающий знак …»

Ализа долго не выпускала листки моего вдохновения из своих не очень-то и женских рук, впечатление создавая, что в написанное внимательно вглядывается.

— Хочешь знать, что говорит о тебе графология? — поверх узких очков… бульдог ученый меня испытующе засверлил. Выбора не оставляя.

И хотя все во мне стриптизу противилось, я согласно киваю. Невидимая ниточка голову мою потянула. С подчеркнутой неспешностью за кучу достоинств Ализа принимается, пока искомое не раскапывает: сексуальные проблемы.

— Так ли это? — «против шерсти» моего интимного она грубовато проходится.

— В галута² неправедности все как-то не так было.

— Израиль создавали и для раскрепощения секса. Ты прав, галут подавлял и его.

«Двадцать восемь лет тому…

S.St.

Какие у вас губы!
Ну утонченный стан,
Ну тоненькие ножки –
Да вот в душе изъян…

Мне не с кем делиться своею печалью,
Сердца такого сыскать я не смог.
Девочку-демона с седою прядью
Я проклинаю… Мой Б-г!»

Девочка — демон… Так впервые, насколько мне помнится, вечная Лилит³ нашла меня…

Пыль забвения с чужого сексуального стирая, трудно удержаться, чтобы не «лапнуть» его. Невзначай как бы. Но оно еще глубже прячется. Тогда в холл Ализа перебирается, к низенькому столику с фруктами. Меж них и ее удлиненным достоинствам место находится. Прямо передо мной — отведать, мол, можешь. И вообще, кушать подано. Захватывающей игры тонкого соблазна в ее меню не значилось.

— Ты хочешь лечь со мной? — Библии речь клинком заточив, вдруг резко и безжалостно полоснула она какие-то там душевные лабиринты, неуверенно сидевшие перед ней. Накоротке так полоснула, походя. Стакан воды словно предлагая. Жаждущему. Свою инициативу она в мои уста вкладывала.

……2

ЛЕЧЬ — соблазна конус жгучий на основании таком? Да любой ум, школьной геометрией затронутый, в устойчивости его разве усомнится?! Успех гарантирован!

СО МНОЙ — конуса жар я острием вниз отрыгнул: душа моя с Евклидом разминулась.

Оттягивая неизбежный ответ, на диван я к Ализе подсаживаюсь. Гарпун вопроса (и до чего же меткий!) невидимыми узами нас враз соединил. Мою закрытость с ее скрытностью. Близость их лингвистическую чем-то родственным наделив. И теперь трепетное дыхание Эроса несмелым огоньком могло пробегать по этому колеблющемуся фитилю. О грубоватой сети, которой еще со времен Сафо ловят красоту, мне не вспомнилось. Я впервые дотронулся до шеи Ализы и ее волос. Раздумчивой нежности моего прикосновения нечто жесткое отозвалось, загрубевшее, неухоженное. Панцирь?! «Если кошку не гладить, у нее высыхает спинной мозг», — закоулками памяти пронеслось. Закрытость моя таять начинала.

— Мне мешает то, что ты замужем, — неуверенно произнес я.

Рассказы о муже смутное впечатление создавали, что брак с ним во многом формален, а она по сути свободна. Сомнения развеять я звал ее, догадку желанную подтвердить. Но было и еще нечто. Из одного лабиринта выбираясь, я на пороге другого оказывался — болезненного очень. И если уж входить в него, то вместе с ней. Мой внутренний человек руку робко протягивал своему сотоварищу в Ализе. Но… гром средь ясного неба грянул. Декорации куцого соблазна испепелив, откровенная враждебность в меня стрельнула:

— Это не моя проблема, а твоя!

На мгновение я просто обомлел. Но потом все же проглотил эту горькую картечь. Молча. В широкой супружеской постели, где оставалось еще достаточно места и для «моей проблемы», Ализа не умолкала ни на минуту, втаскивая и меня в паутину слов. С упорством, показавшимся мне преувеличенным. Неловкость скрывая, молчаньем моим разворошенную? Иль таинство безмолвия тривиальной пустотой ее раздражало? Не позволяя мне в сладкую негу погрузиться (когда и ее час пробил), она беззастенчиво вторгалась в трепетный полумрак моего интимного храма ярким светом расспросов. Ничего не изменилось и тогда, когда сладкая нега вернулась вновь.

На свету неловкость, в полутьме спальни отстегнутая, домой стучится, и я прилаживаю ее под свой душевный подъем. По-хозяйски. Но лицо Ализы?! Сдутым баллоном зависло. Лихой озорник воздух из него предательски выпустил. И из моей любви, которой Ализа только что была в полумраке.

……3

Эпизод первый

Какая-то церемония перед нами. Или представление. Грациозная красавица в легкой ауре Востока. Впечатляющий сосуд в руках. Руки крупным планом. Сосуду покойно в них. Они хранят его. Ангелы-хранители. Но и им волнение не чуждо, неприметное, на первый взгляд (камера его все же подметила). От важности момента оно, конечно. И ответственности. Вновь и вновь руки в кадре появляются, в разных ракурсах их камера исследует. Пока вдруг не замирает. Пораженная. Играют ли они с сосудом? Иль это привиделось? Камера теряет фокус и какое-то время не может его обрести.

Одежда красавицы в кадре. Со вкусом подобранная. Под милое обаяние скромности. Но и противоположного не утаивает. Не выкинешь ведь его, как слов из песни. Но если скромностью приглушить, пикантно получится. И загадочно. Особенно для несведущих.

Открытый огонь в кадре. То он со светом пляшет, то с тенью. Образ красавицы размывается. Кто-то еще за ней чудится.

Эпизод второй

Пленительная сочность Болгарии. Очарование Софии. Пристрастный взор их подсмотрел, с низко летящего самолета. Проносящиеся ландшафты сияющая радость размывает. Вдохновенность праздника переполняет экран. Пьянит нас.

Хлопок за кадром. Неожиданный. И громкий. Так что не почудилось. Но хмель вдохновенья хранит нас, и трезвости чего уж торопиться. Да и шампанское это всего лишь. Пенясь и играя, откупоренная струя в кадр врывается. Краски праздника расцветили и ее. Переливается она ими.

Витошу⁴ камера находит. Вверх по лесистым склонам скользит. Монастырь в Драгалевцах виден. Издали. В сиянии оранжевого и темнофиолетового.

Камера в небо уходит. Там, в вышине, птица парит. Легко. Свободно. Изящно. Завораживающе хороша она. В грациозных взмахах крыльев мощь сокрыта. Темнофиолетовая окраска ласкает взор.

Голос за кадром, юный, проникновенный:

— Человек создан для счастья, как птица для полета. Максим Горький.

Эти же слова на левый верхний угол экрана наискосок набегают. Вдохновенным по радостному.

Эпизод третий

Сосуд и красавица грациозно наплывают на зрителя. Руки крупным планом, они напряжены. Сосуд. Его красотой камере удается заворожить нас. Но смутное предчувствие закрадывается — чего-то необратимого. И в музыке оно за кадром. В волнении экрана. И вдруг сосуд… выскальзывает… из искушенных рук. Без малейшего звука: камера просто онемела. Немое кино. Черепки в него на мгновенье «впрыгивают», разбитым напоминанием о былом уже. Экран отказывается поверить, и две его последние краски, белая и черная, вслед за другими гаснут.

Эпизод четвертый

Международный вагон скорого поезда. Безлюдный коридор. Безлюдное купе. На столике у окна — надорванная газета на английском. Большая фотография на первой полосе: черный тюльпан, российских мальчиков домой возвращающий. В цинковых гробах.

Камера к окну подымается. В виноградники на холмах тоскливо всматривается, в приземистые строения вокзала (бюфет написано на одном из них). Позади Горна Оряховица. Приближается Русе… Дунай… Мука изгнанья невыносимой становится. Из рая вначале. Из Святой Земли затем. Дальше Марокко. Испания. Германия. Польша. А теперь вот… Изгойство, на роду написанное, по экрану ядовито растекается.

Выстрел за кадром! В самое сердце. Оно трагически замирает. Пленительной красоты птица… на самом взлете… вялый и какой-то нелепый взмах крыльев… она беспомощно планирует на них, вдруг неуклюжими ставших… камнем падает вниз… Сверху вниз оставляет экран и цвет. Но там, в нижнем углу, заметить мы успеваем… Словно художника подпись… красным по угасающему… ЛИЛИТ.

Эпизод пятый

Черно-белый экран. Очертания крупного предприятия. Уныло чадящие трубы. Небольшой производственный корпус поодаль. Бесхитростная архитектура. Полутемный коридор, из соображений экономии. Ряд дверей. Одна из них открывается, и в проеме какие-то приборы видны. Металлические и громоздкие. Выходит молодой мужчина, лица мы не видим. Мешковатый пиджак. Видавшие виды брюки. Старые туфли. Маскарад да и только. Но не веселый, бурлескный. А жертвенный. Вынужденно-смиренный.

Коридор безлюден. Фигура мужчины отстраненно удаляется от нас. К туалету. Входит в него. Интерьер, в который мы подглядываем, густой прозой, конечно же, отдает. Туалет пуст. Рука мужчины к дверке кабинки тянется. Открывает ее. Запирает изнутри. Рыдания вдруг экран корежат. Из глубокого глубока. Да такой силы… Они долго сдерживались. И еще дольше копились. Лицо мужчины перекашивается. Фигура ломается. Он задыхается. Щемящая мелодия вонзается в душу. Пронзительными словами — Ако зажалиш някой ден… Стара градска песен.

……4

Недели через две я израильское гражданство получил. Чем не радость! Но когда с Ализой ею делюсь… на звенящую пустоту натыкаюсь. Она продолжает вести машину, во внутренние покои сосредоточенно удалившись. Закрыты они для меня. Наглухо. И в свои я ухожу. Обиженно. Побег обнаружив, вопросами в него Ализа тычется. Неуместными. И безответными потому. А это уже раздражает.

Постель скупой прозой предложив, она положение спасает. Мы впервые стояли на краю пропасти и не свалились в нее. Острый вкус радости был нам наградой. Тоскливому разочарованию, на следующий день подоспевшему, особого значения я не придал.

В последующие две недели мы были вместе пять ночей. Обязательная темнота спальни излишние подробности с лица Ализы убирала, и я мог дорисовывать его по-своему. Да краски вдохновенно налагать. Щедрые поцелуи и ласки, которыми я его покрывал, сомнений не оставляли — своим произведением я доволен! Обретенная родина облик Ализы принимала.

К Пуриму она мне кастаньеты подарила, и они восхитили меня. Напоминаньем робким — о нашем испанском прошлом. Лаконичное поздравление на крохотном листочке уместилось. Желтом?! Зато подпись просто невероятна — л ю б я щ а я  Ализа!!!!!!!

Да червь сомненья подоспел. И преуспел, в каждое слово въедаясь. Скелет аморфный раскопал. А плоть и дух не смог, ибо не там они были, а в чувствах восторженных моих. Именно им и подбросила Ализа хворост слов. Тщательно подобранных. И воспламенившихся легко.

При слабом свете ночника она стихи читает, про меня и свой небосклон. Как я взошел на нем. Подрагивающие лучи света в плотном полумраке спальни неслышно аккомпанируют ей. Бутон редкостной женщины, несколько отстраненно и очень самостоятельно рядом лежащей, продолжает распускаться! Да вскользь понять дает, что в королевстве Датском не так уж все и ладно. У королевы с королем. В очень уж продолжительном отъезде он.

У большого торгового центра в Тель-Авиве седая окладистая борода меня притормаживает. Основательно религиозная. И сказ зазывно-напористо заводит. О пишущейся Торе. Буквы ее — это люди народа нашего. Из всех поколений. И станешь ты звеном в их цепи из прошлого в будущее. И запечатлеешь себя и близких своих в Священной Книге. Буквы купив. Что я и делаю, об Ализе, разумеется, не забывая. О наивысшем единении ей вдохновенно сообщая, глухого молчания удостаиваюсь. Да скепсиса лица. Но она его быстро разгладила.

Наутро нам новые радости Эрос принес, а ночью еще более щедрым выдался. Глубинная утонченность и в Ализе пробудилась. К близости я находил ее готовой всегда. И переполненно. При виде меня радость ее мгновенно увлажнялась, а разгоравшийся огонь пожарного требовал. Со шлангом. Магическим настолько, что и самого пожарного упразднял. А вот мой цветок раскрываться не успевал.

А если чувствительные вершины ее интимного треугольника — конусом вниз (опять этот конус!) — сакурой зацветут? Вишневым вареньем то бишь покроются, которое вначале глазами, а затем языком и губами едят. С неожиданным интересом Ализа соглашается. Жар пушкинской «Вишни» из юности далекой… вишневой тоже… Долго же угли того костра тлели, чтобы разгореться сейчас…

Пятнадцатого марта нашей Любви — месяц. Чем не праздник! В бесконечной череде дел Ализа все же находит время старое Яффо мне открыть. Радость моя вдохновенна,но Яффо не разделяет ее. Зато утренняя любовь… В рыцари ее я пожалован, а Ализа — в королевы секса. «И любви!» — с нескрываемой надеждой добавляю я.

Медовый месяц. Но уже послезавтра он неумолимо обрывается — мужем. В моей печали мы к Нехаме едем, подруге. «Я ее люблю», — часто повторяет Ализа, словно оправдываясь. Где одной любовью перед другою было прихвастнуть? В кафе. Нехаму дожидаясь, бурлящая веселость Ализы с моими ногами своим заигрывала, столиком прикрывшись.

— Ужасно хочу тебя! — периодически восклицала она и тут же оправдывалась: — Не могу быть рядом и не прикасаться к тебе, — хватательным рефлексом под тем и подписываясь, на моем же колене. Вновь и вновь.

По пути к Нехаме, не доезжая Бейт Дагана, одна из машин на встречной полосе (две узкие металлические полоски ее от нашей отделяют) управление вдруг теряет и резко взмывает вверх, что-то разламывая в смертельном полете. Ализа славировала мгновенно. А я так и остался в гипнозе, замедленной киносъемки происходящего не со мной. Еще с десяток метров проехав, Ализа затормозила и заспешила к месту катастрофы. Джентльмен за ней поплелся — с нарастающим беспокойством и неповиновением в ногах. Но произошло чудо: водитель остался жив, ему быстро помогли выбраться, и он досадливо ударял рука об руку. Взрыва не последовало. Грань между трагическим и неожиданно счастливым взялась нашим компасом быть?

У Нехамы мы чересчур долго не можем остаться наедине, и ощущение не своих саней стало настигать меня. Лишь на мгновенье вокруг не остается никого. Прильнув к Ализе, необычайно мягкой ее чувствую, податливой. Какой же близкой и родной она стала! Видеть мир ее глазами вдруг захотелось.

……5

И вот это тяжелое навалилось, рейсом через Париж. Мучительной болью мышцы свело. Ализа недоступна. Сомнения торжествуют. И неуверенность. Любви меня лишили. Чистого, глубокого, захватывающего океана. На грязный песок я выброшен и задыхаюсь в нем. Жестоко справедливость попирают.

Украсть любовь. Потерять. Предать. Словно вещицу мелкую, недотепе перепорученную. Но ведь возлюбленная, с которой только-только на самый пик взошел, уже сегодня… Додумать я не могу. Непереносимо жалко… Ализу? Но платьице страдалицы ведь явно не по ней. Себя жалко! Разжалованного — в какой-то там угол банально-отвратительного треугольника. А там ногой и до туфля подать, что отслужил уж свое — и на помойку! Пугливый гном в расщелине интимной укрытие нашел. Чудище на него надвигается. Ужасным оружием экипированное.

С головой меня шторм покрывает. Не выплыть из него. Тогда до дна всю гнусность испить, пока не изрыгнется.

Ализа позвонила на следующий день: телефонная связь односторонней стала.

— Любишь ли меня? — птица моя тут же рванулась.

— Очень! — глубокое чувство отозвалось.

Жизнь — это любовь, но на панели вдруг… Любимую услышать! Нескончаемо долго жду ее. И лишь через день… Поток нас подхватил — чувств, переживаний, уверений — и уже не отпускал. Мы безоглядно отдаемся ему, в глубины ныряя. Жизнь на Святой Земле я любви вручаю — без всяких там галутных компромиссов. Если и стесняться чего на родине, так неужто праведности?!

Окрыленный, я ее в Ришоне встречаю, покорном свидетеле нашей любви. Да холод вдруг в лицо красой окоченевшей, и зябко уж под солнцем южным. Но вот и комнатка моя. Стыдливо-скромная. Кровать узка. И разговор ей подстать. Вдохновенному вместе не бывать. Красивое чувство легко-де в привычку сползает. Ализа всегда опасалась этого. А посему мне Праздником при ней оставаться.

Трепетное волнение далекую юность охватывало, когда следующий листок календаря красной краской искрился. Музыка этого слова — ПРАЗДНИК — завораживала. Бытие, что за ним грезилось, неземной голубизной отливало. А здесь его так защемили.

Что-то неуловимо лживо в отточенной логике ее слов. Отраву их я инстинктивно отрыгиваю, но Ализа что есть силы мокает да мокает меня в нее:

— Ты должен создать семью! Иметь свой угол.

Я не в силах поверить: любовь она зверски насилует.

— Но ведь я люблю тебя?!

— Я тоже люблю тебя, — слышит жертва голос своего палача.

В конце концов он отпускает ее — с растерзанной розовой поволокой и пульсирующей чужой мыслью о том, что это начало конца. Но там, в глубине своей… магическую силу любовь чует. Нарастающая нежность Ализы, удивительная мягкость, открытость ее тела, губ. Они бесконечно родные. Это так неожиданно.

В словаре я на слово רע натыкаюсь. В произношении реа — это самый близкий друг. Но те же две буквы, как ра читаемые, уже человека прескверного означают.

……6

Жизнь Ализы легкой не назовешь. В Болгарии ее семья обеспеченной считалась. В Израиле — увы. Строительство молодой страны увлекает Ализу, и себя она конструирует. Преодоление трудностей развивает ее. Незамутненный взгляд находит интерес в любом деле. Удовлетворением такая конструкция плодоносит со сладким привкусом усталости.

Назвав ее атеисткой, можно и впросак попасть. На свое божество она Работу помазала, и устоять пред ним ей невмоготу. Собственную жизнь вожделенно совлекая, а там и женственность, она презрительно сбрасывает их под его невидимые ноги. После того наготу прикрывать принято, и к одежде жизни она сразу тянется. Исподнее женственности излишним стало.

Нехама с Ализой шутливо подтрунивают над нашей любовью: в ее соках здешней жизни проще переварить меня. Горек их цинизм, но ведь мы с Ализой по-разному друг к другу приближаемся. Спускаться я вынужден, от нехватки кислорода задыхаясь. А она к подъему приглядывается, и от его крутизны у нее нет-нет да и кружится голова.

На расстоянии ее переживанья чую. А при встрече любовь из нее просто фонтаном бьет — просветленным! Про Несбывшееся кто-то томно нашептывает, про его долгожданные роды. На Святой Земле.

Эрос наш вновь прекрасен.

— Не многие могут похвастаться такими радостями в постели. Я расспрашивала не одну израильтянку, читала специальные материалы: здешние мужчины сильны лишь на короткие дистанции. Ты совершенно не похож на них…

Любовью воспаряя, и Ализу за собой увлекаю. Но она отстреливается, холодной логикой. Взаправду и боевыми. И птицу мою поражает. Содеянное пылко отрицая, о риске снайпер вспоминает: свиданья тайные… ложь дома… без конца…

— Тебе нужна семья с другой женщиной, — вновь грубым ножом по живой ткани. — Я не эгоистка и приму это.

Огонь мой гаснет, и карту страданий Ализа сбрасывает: тяжело ей очень в двух мирах, ни один из которых не может разрушить.

— Я готов пожертвовать собой!

— Нет.

В глаза ее вглядываясь, подсказку ищу. Но невыразительными они остаются. А ее речь… Если о работе, весомы слова и незыблемы. Но стоит мне о любви заговорить и переживаниях, как удивительную подвижность слова ее обретают. И необязательность. Жонглируя ими с вуалируемым упоением, она подбрасывает один смысл, а ловит противоположный. Когда я корежусь в навязчивой, как бы неизвестно откуда идущей неуверенности, всемогуществом своего ума она упивается. «Обманом распоясавшегося ума, то есть ума, не связанного душой»⁵.

Открытого поединка со мной цинизм ее избегает. А постоянно ускользая, на раздражение провоцирует. Без видимых причин. И виноватым заведомо оставляет. Две женщины в ней определенно уживаются. Ту, что внутри глубоко упрятана, я люблю, и взаимностью она ответить хочет. Другая — затаптывает любовь и нас с возлюбленной ненавидит.

Когда ж любовь чуть порезвиться выпускают, она мощно взмывает вверх, открывшейся свободой упиваясь. И прекрасными словами, в ней рожденными. В устах Ализы они особенно восхитительны. Ослица невинности меж них. Неправильно-де я понял ее. Она лишь пытается с другой стороны взглянуть. Мне нетрудно пойти ей навстречу. И так хочется обелить ее.

……7

Эрос наш вновь прекрасен!

— Твой посланец обрел во мне свой дом… твой дом.

— Поразительно! — боль моей бездомности встрепенулась.

Дом внутри Ализы! Как он рад мне, как отзывается тончайшим нюансам интимного танца! Мне хорошо в нашем доме. В доме неизменного чуда любви.

— Как же я люблю тебя! — частенько я в постели слышу, но отнюдь не за ее пределами.

Любить! Увлекать ее за собою, несмотря ни на что! Пусть она неподатлива, пусть все каноны интеллигентности топчет. На сей раз под ее копытами — устремленность в будущее. Уверенно поставленным голосом Ализа возвещает, что днем сегодняшним исключительно живет. Смерть-де так распорядилась, ежеминутно в жизнь израильтян вторгаясь. Я мог бы сказать, что будущее — синоним надежды, расширение границ настоящего, связь с вечностью. Но я молчу. Солидарностью скорби.

Непостижимо трудна эта любовь. Мучительна. Заклинило меня ею на пропускном пункте в здешнюю жизнь. И щемит душа. Любовь Ализы какая-то эфемерная — она мгновенно улетучивается, не оставляя следов. Но сейчас я оттаиваю от ее мягкого, теплого голоса, что пирожки слов неспешно лепит и внутрь каждого из них кусочек любви вкладывает. На расстояньи боль мою чует?

Так много ей нужно сказать, спросить, пояснить. Любить! Эротически обладать ею! А то и досыта поесть. Обострились потребности, их трудно насытить. Трудно и любимую понять. Стремление говорить с нею (такое естественное!) она изощренно кастрирует. Невнятная надежда в саботаж перетекает, когда содействовия от нее (такого естественного!) жду. Чудовищный эксперимент! И все равно любить! Светить всегда, светить везде! — когда-то мне в школе пожелали.

А Эрос вновь восхитителен. Железная леди вместе с одеждами и корсет бесчувственности сбрасывает. Она распахнута, податлива, пластична. «Разломай мои окостенелости, лепи меня и пей!» — тело ее взывает. Нежные прикосновения к груди магически на нее действуют, и я частенько призываюсь чувствительных близнецов отведать. К корсету леди мгновенно возвращается, безжалостной метлой в неправде отчуждения еще горящие угли любви из души моей выметая.

Иные проблемы любовью решить, воспользоваться ею… — рассуждать она как-то принялась. Занозу я не сразу почувствовал. И вот спохватился: нет, не претендую ни на что, даже на кошку⁶. Мне отвечает голос, в котором нет тех мелодий, когда от всего сердца говорят:

— Я и не думала так, но ждала, что ты заговоришь об этом.

— Любви лишь твоей хочу. Да стиль твоей жизни симпатичен…

Вдохновенным умением любить я восхищаю ее. Долг, что платежом красен, тут же и возвращаю. Не скупясь. Да и как еще желаемое выразить? И удержать, когда убегает оно, точно шагреневая кожа, на жизненную пустоту натянутая…

Восхитителен разговор. И долог — Эросу подстать. Прилив радости моей необычаен!..

Манящая стихия моря. В беседку прямо передо мной молодая пара усаживается. Девушка просто очаровательна: воздушная, свободная, радостная. Длинные светлые волосы полуколечками игриво струятся. Прекрасные чувственные губы к собеседнику призывно обращены. За фотоаппарат я хватаюсь. Солнце садится, и его подернутый легкой дымкой раскаленный диск я подвешиваю точно между полуобернутыми друг к другу радостными профилями влюбленных. На спуск нажав, морем любви нас соединяю. Подлинно? Конечно, вот и солнца печать.

Прямо сейчас любовь до Ализы донести! Она все глубже! Как и ее! Только моя изголодалась. И аппетиты ее я обмануть пытаюсь. Скудные экскременты, Ализой оставляемые, ассенизирую, облагораживаю, прекрасно обрамляю. И отсылаю владелице — с любовью и восхищением, через Нехаму. И ее нашей любовью возвышать нужно.

— Ведь мы — звенья одной цепи, — золотым ее, не задумываясь, одариваю, и она заворожено принимает его.

Когда же реакция Ализы до меня доходит… Горечь других женщин, которых она, вестимо, примет, поздней работой подслащивает. Притязаний Сомса так избегая. Их огнем меня пробуя, обжигает.

Поразительные вещи, между тем, происходят с нами. Тело Ализы все тоньше становится. Она подолгу остается в ванной, своим открытиям дивясь. Убывает его материальность, оно необычайно пластично. И душа ее оттаивает. В материал творения мы превращаемся. На лицах наших сие написано, разве что на лице Ализы тайнописью.

Огромность любви взывает к ней: ты нужна мне, Ализа! Очень! Любви тесно в настоящем и обыденном, и Проект Жизни она сочиняет. Велик он и оборотной стороной — пропастью страданий. Зияющей.

После кафе мы в машине сидим. Разговор неинтересен, и я прорываюсь сквозь него, Ализу за собой увлекая. В большой любви она тут же сознается.

— Мы рождены для любви, — вторю ей.

— Но где гарантия, что она не пройдет, не закончится?

— Любовь — не часть жизни, не компенсация ее сложностей, не сексуальная разрядка, а сама жизнь. Пока я живу — я люблю. И пока люблю — живу.

Она неожиданно звонит вечером:

— Ты много значишь в моей жизни!

И другие прекрасные слова мне выпадают, дотоле от нее не слышанные. А меж них — новый довод в пользу терпения, неприметный такой. На ноги прежде стать. Слишком уж необычно то, о чем и как она говорит. Даже для нее самой. И она оправдывается: Голде о нас рассказала. Эту немолодую особу я несколько раз встречал у нее. Подруг назойливая взрослость напоминанием была: в тот клуб ты по ошибке попал. Но волна и этого разочарования, до Ализы докатываясь, волшебно усмирялась у ее ног.

— Я могу стать для тебя мостом в израильскую среду… Хочу обсудить с тобой мою работу.

! ! ! Унизительно мерзкий карантин снят! Мне действительно нужно время — яхту свою построить, нашу яхту, и Ализу на нее пригласить. А время вовсе не ужасный монстр, красоту пожирающий. Наше оно и на любовь работает…

Возлюбленной глас. Как на дрожжах, моя радость всходит: увидимся! Кафе первой встречи. Вон там мы тогда сидели, у окна, справа от входа. Соло Ализы довольно приятно. Я подключаюсь изредка. Уместно и тонко, судя по ее реакции. О Сомсе она повествует, и мне становится жаль его. Грубоват. Не на своем месте. Выросла из него? А вот со мной ей нравится говорить. Обнажение душ очень сближает, и из кафе мы обнявшись идем. Мы так подходим друг другу.

— Легко на душе стало! — прощается она.

Реабилитации ком дальше радостно катится: ее сестра. Настороженно боязлива — может, из-за меня. Созерцательна. Моложава, хотя и старше Ализы. Полная ее противоположность.

В непритязательном кафе душа защемила вновь, фантомом женственности. Нет ее в Ализе. Маму мою, что в России осталась, видела во сне. У дома Ализы та одиноко стоит. Голодна. В дом ее Ализа приглашает, но там нечего есть. В лавку Ализа спешит, но купить там еду почему-то не может. Вновь и вновь между домом и лавкой курсирует, но всякий раз без еды возвращается. А мама все уменьшается да уменьшается, пока не исчезает вовсе.

Мне лишь расстроиться остается, и признаки пламенеющей любви Ализа выказывает. Углублением чувств отвечаю. И решением, что из сущего водоворота всех нас вызволит. На буксире любви тащу ее. Но не хочет она прописных истин понимать — и все тут.

Назавтра ее проект обсуждаем. Вдохновенно у меня выходит, а когда идеи мои записывают — особенно. Прилетевший Эрос дарит нам так много, как никогда до этого. Выстраданную страсть глубочайшими уверениями Ализа венчает. А я ее Несбывшееся чую — большую любовь! К вуали опасений она тянется: штурвал бы удержать. И все же оживает в ней женщина. С человеческим лицом. Давать хочет, дарить. Но душу уже не отпирает. И дисгармонией, что всегда при ней, легко и мою выманивает.

……8

Время и этой встречи необычайно скупо Ализа отмерила, словно призывная красота Эроса уже порядком опостылела ей. Смотреть на меня избегая, холодно назидает работу искать. Аргументы ее не вполне убедительны, и непреклонность голоса подкрепляет их. Болезненная обида душит меня, но оправдать я Ализу пытаюсь. А когда звоню, вперед упоенно рвусь.

— Ты хочешь обуздать любовь, кастрировать ее, под себя подстроить. Сопротивляешься тому, чтобы сообразоваться с ней.

Наутро оказывается, что мы оба спали плохо. Я не скрываю горечи, но обходной путь Ализа мостит. Прощаясь, я позволяю волнам болезненно-праведной обиды легонько укачать себя. Но словно пробуждаюсь. Нарастающее желание к телефону влечет. Чрезвычайно важное сообщить: обиду преодолел. Голос мой далек от безоблачно-упоительного восторга. От голоса же на противоположном конце провода… холодом пустоты веет.

Неправдоподобно! Невозможно! Но пропасть уже зияет, и любовь над ней так нелогично зависла. А пропасть ухмыляется, зловеще подмигивает. Катастрофу любви страх мгновенно учуял. Чья-то грубая рука вспарывает мою жизнь, к наркозу не прибегая… рыдает кровью живая ткань… но все интересы уже вырваны… стремления… красота… смысл… Чьи-то сапоги взаимность безжалостно топчут. А там и любовь, всю мою жизнь вобравшую, без остатка.

Мысль все же пытается страх потеснить. Но новый апперкот я пропускаю. Вместе с Израилем, в который восходил. Случайная знакомая по бирже труда убеждает покинуть его, в глупой ошибке сознавшись. А это уже нокдаун. Экзистенциальный. Мятущийся дух не в силах свое заточенье сносить. Нехама! Нет ее… Сестра Ализы! Не отвечает… К черту запреты! Ализа!

— Не надо сюда звонить! — холодная брезгливость цедит. И встречу грубо отталкивает.

— Я в тупике… Не могу так… Не вижу никакого смысла… Не знаю, что делать…

— Я тоже! — боль мою Лилит безжалостно расстреливает. Себя прежде всего защищая?

А если говорить не может? Да она всегда провоцирующе закрыта! И чужака так сладко пнуть безбожным произволом.

Прощается она наигранным голосом, подчеркнуто ровным и спокойным. Я молчу — неслышным криком боли, рвущейся к ней, но лишь саму себя бередящей.

……9

В клочья лживое терпение! Нарыв вскрыт! Сколько силы во мне дремлет! Сказать Ализе, что очень люблю ее! Но голос в трубке не ее… Кошечку в ней увидел? Тигрицу получай! Хотя в детстве и та хищницей не выглядит. Вот и приглашает любовь тигрюшечку в чистоту и красоту детства. Но здесь уж тигрица начеку:

— Не хочу разбираться в твоих эмоциях! Может, та, кого ты любишь, вовсе не я?!

Внутри у меня холодеет: приговор! Предательским кинжалом воткнутый.

— Кинжал, подстреленная птица, — глумится она, безжалостно цветы вырывая, что сорняками кажутся.

А, может, лишь угрожает? Страх выманивая, в надсмотрщики его возводя. Но я готов к разрыву… он мне уже не страшен… я его почти пережил… Вернуться в Россию, пусть и в никуда? Вернуться… умирать?

Когда Нехаме звоню, тональность ее голоса меняется: плохого ученика вычитывает. И тоже прямой наводкой бьет. Глубоко обиженный, ученик лишь изредка возраженьем смел. Фантазер, крохами с барского стола не наевшийся. Незаслуженная кость в горле застревает. А я-то думал… Ведь Ализа так понимающе молчала.

Вновь к Нехаме. Мятущейся тщательностью пепел стираю с каждого кирпичика в замке любви. Не соглашаясь, что замок тот уж в Лету канул.

— Очень люблю Ализу… Ничего страшного не произошло… Ализе не меньше меня нужна любовь…

— Верно!

— Не хочет же она сгубить меня, в Россию сослав?!

— Конечно, нет! — скупая надежда в иссохшую почву каплет.

С открытой душой вошел я в землю братьев и сестер своих…

Я в каждой девушке предчувствую сестру
И между юношей ищу напрасно брата.
…И знаю, что приду к отцовскому шатру,
Где ждут меня мои и где я жил когда-то.⁷

… но почему-то на ринге оказался.

Вечером голос Нехамы смягчился. А Ализе воображения исповедально поясняю, как словечка от нее ожидал или интонации, а то и просто вздоха понимания. На безудержную находчивость, вдохновенную мудрость, естественное сочувствие любви рассчитывал. Ее ведь не украдешь у Сомса, чтобы мне ссудить. Ворованную. И мерами количества не измерить. И не разделить. И если Сомсу тепло, то это от нашей любви, от моей. Именно я истопник его тепла.

И снова к Нехаме. Другой голос подключается. Я не узнаю его, и недовольство брыкается: Ализа. Слышно плохо — проезжающие машины стараются изо всех сил. Да и «русский» дуэт рядом заиграл, голосами инструментов скудную милостыню прося. А то и требуя. Тревожное предчувствие охватывает меня. Ализа тщательно избегает всего, чего так жаждет моя изголодавшаяся душа. Ее логичные фразы вопиюще неуместны, и холод их тщательности больно ранит меня. Есть более тонкое понимание моего рокового звонка, сказать успеваю. Да еще о тепле, от нашей любви исходящем. Оно и Сомса достигает.

— Ты должен строить жизнь для себя! — Ализа взрывается. — Тебе нужно много, и я не могу этого дать. Дело вовсе не в том, что ты принимаешь мою семейную ситуацию!

Почему она без устали бьет именно туда, где и без того уж невыносимо больно?! Буквально вырываю из уст ее крепости словечко любви.

— И это важно для меня! — крепостные ворота приоткрылись, но в их проеме вооруженная стража видна. — Однако я умею жить и без этого! (Признаться в любви и тут же ее затоптать?!)

— Я в тупике! — запальчиво призыв в обход сознания бросаю: любящей быть, понимающей и чуть ли не ангелом небесным. И, не переводя дыхания, единственный способ распрямиться нахожу: — И есть только один выход… в Россию вернуться (трагизм меня без труда из шагреневого внешнего похищает)… умирать…

— Скажи, что не я тому виной! — о кровь мою как бы не запачкаться.

Я молчу, но она все дырявит да дырявит меня напряженной настойчивостью. Лексика ее и без просьб вполне обходится.

— Джентльмену подобает сказать, что…

— Не нужно им быть! — в пропасть она рискует заглянуть.

— Ты! Ты причина! — в сердцах взрываюсь. — Адрес моего кладбища тебе сообщат!

— Но ведь это детство! — тоже в сердцах восклицает она.

Чуть смягчившись, карту встречи сбрасывает: через несколько дней.

— Не нужно! — оскорбленным достоинством в нее запускаю.

— Как хочешь, — вновь на все пуговицы мундир застегнут.

Ледяное спокойствие тоже свою причину имеет. И цену. Но мне не до того, чтобы разбираться в них. А классная дама издевательскую дрессировку продолжает. Почва уходит у меня из-под ног, и за ускользающее я цепляюсь — да, нужно встретиться… С той, кто мне не пара. Но язык отрицания неприемлем для любви, и оправдания она хитроумно творит. Да хотение заодно обуздывает — защитную паутину взорвать, что вокруг дома она тщательно плетет.

— Это будет наша последняя встреча? — напряженно допытываюсь.

— Я этого не сказала…— но тут же спохватывается: — я ничего не знаю.

Сиротство, ею выпестованное, все равно к ней тянется, не соглашаясь, что мачеха пред ним. Жестокая. И вдруг мне… смешно становится. Злодейство опадает. Ментальность обнажая? Женскую логику? Их сногсшибательный коктейль? Она отчаянно бунтует против всего, что может ее по-человечески сблизить со мной.

Наутро ее звонок полной неожиданностью оказывается:

— Ты в порядке?

— Нет!

— Хотела лишь убедиться, что с тобой все в порядке, — напряжение в голосе облегчением сменяется. — Береги себя.

Следующим днем каплю оптимизма она добавляет. Скрупулезно отмеренную.

— Так не поступают… И даже не извинилась.

— Я?! Да после твоего кладбища не могла заснуть всю ночь!

— Любишь ли меня? — трепет души не сдержать.

— Это сложнее, чем да или нет.

Cветлая, бесхитростная любовь с ней невозможна. Слова любви, свободно истекая, ализий закон нарушают. Время домашних заготовок, и за покаянное прозрение я сажусь, тезисами Ализы густо усеянное. За свои их теперь выдаю.

— Конфликт порой новые горизонты открывает, — уже от себя добавляю.

— Надеюсь! — меняющийся голос выдыхает, и его волшебная мелодика мгновенно возвращает меня в жаркий поток любви.

— Могу ли сказать… наша любовь согревает меня… очень люблю тебя…— ожегшаяся надежда рискует осторожно напомнить о себе.

— Я тоже, — одежды лаконичности Ализа примеряет, но смех облегчения их радостно отбрасывает.

Она — меня — любит!!! И ей было очень тяжело. Чудеса сопровождают нас! Как много любви и надежды в ее искреннем смехе, в этом я тоже… Так ли уж неизменна ее жизнь?

……10

Из-под самоконтроля сдержанности радость ее несмело поглядывает. Вновь я безудержно погружаюсь в Ализу, и пучина смыкается над моей головой. Урок о социальной жизни она декламирует и женской эмансипации. Унизительно от похотливых самодуров зависеть! Ну, а если не так категорично, то «женщины приспособились к желаниям мужчин и стали считать такое приспособление своей истинной природой. То есть они видят себя такими, какими их хотят видеть мужчины: бессознательно они поддались внушению мужского ума»⁸. А я — женского обаяния. И просто балдею, что вновь вижу ее. Даже иврит мой разваливается. Большая любовь меня глазами ест. Разбуженное желание на ощупь пробует. Слова перестают быть вуалью:

— Сомс не может мне дать того, что даешь ты, — пред внутренним судьей оправдываясь, сердце мое она заодно согревает.

В одном из закоулков каньона мы вдохновенно касаемся друг друга руками, губами. И вновь я пронзительно ощущаю, что половинку свою — нашел!…

Вдохновенно-пронзителен и Эрос. К нашему восторгу, конфликт даже обострил его. Дифирамбы сексу Ализа запевает: утром нагрянув, он прекрасный настрой всему дню задает. Источник здоровья! А паутина неопределенности, что паук ее без устали плетет, так пусть себе плетет, если на то его природа...

Эрос вновь прекрасен!!!!! Прекрасна любовь!!!!! Сколько в нас чувства, надежды, уверенности! Восхитительный подарок к нашим ста дням! Неурядицы легкими кажутся, и со вкусом их можно переносить.

Сомса она негативно малюет, но лежачего не бьют. И понять его я пытаюсь. А с Ализой мы теперь удивительно проницаемы друг для друга. Милое кудахтанье родителей вспомнилось. Раздражало оно тогда мои умственные искания.

О существовании воображения море вдохновенно напоминает. Скалистым берегом — издали. Пьянящим запахом — вблизи. На зеленых лужайках то скачут, то замирают небольшие диковинные птички с длинным тонким клювом и высоким хохолком-короной.

Глубокий голос Ализы бархатистостью переливается. Но подстреленное одиночество расколдовать не в силах. Эдельвейс из проникновенно-грустной болгарской песни — красивый, нежный, редкий горный цветок. И зачем ты так прекрасно цветешь, если никому не нужен?.. Все то огромное, что в любви не сбывается, в недовольство постепенно выпадает, Ализе адресованное.

— Ты могла бы сделать меня счастливым.

— У меня связаны руки.

— Если о любви у тебя допытываюсь, то не от глуповатого сомнения…

Как прекрасен Эрос!!!!! Признания, что слышу, воистину предельны!!!!!

— Не спрашивай больше, люблю ли тебя.

Поток заботливой любви буквально хлынул из нее. И уже иное признание вынес — в удержании чувств. Дабы не затопили нас.

— Жаль, что ты уже не можешь познакомиться с моими родителями.

— Я счастлив !!!!!

— Я тоже, — глубины ее мгновенно отзываются.

Возвращение к неинтересным земным делам трудно нам обоим…

Во множество нюансов любви ее посвятить! Но в цейтноте она. И вот то, что самой Ализе слушать некогда, я Нехаме поверяю, благоговейно положившей на алтарь преданности подруге слух и речь.

……11

Жизнь прекрасна. Это лишь нынешняя полоса тяжелой выпала.

В королевы я Ализу приглашаю, леплю ее такой. Но из простолюдинок она. Вот и укрепляет королевскую власть дамскими методами. Примитивными, как известно.

Эрос вновь прекрасен. И наши уверения: спелые, сочные.

— Ты не вполне понимаешь высокую интенсивность моей жизни, — Ализа назидает.

— Жаль, что у тебя не остается времени на слова любви. И ее безмолвие. Столь яркая близость к ним просто взывает.

Оковы напряженного драматизма ослабевают …

Встречу сегодня сорвав, коготками она мою непокорность пробует. Но убрать их соглашается. А там и в семейную тайну посвящает, через силу. Сомс… ответственная работа… глыба напряжения… сексу из-под нее не вынырнуть. Сострадание сдержав, за горизонт заглядываю: неужто Небо так благоволит к нашей любви? Дух захватывает. Может, и у Ализы:

— А если ты встретишь женщину, которая сможет дать тебе то, чего не могу я? — И сухо добавляет: — Не только для секса ты мне нужен.

Но горечь одиночества лишь усиливается. И тяжесть — может, оттого, что трудно и ей…

Кредиты, что ей отпускаю, она съедает, не задумываясь. Заглатывает и меня. И творения мои, еще не остывшие. Да никак не насытится. Нестандартность мою походя попирая. Как здесь не обидеться. Но ей ведь невероятно трудно из одного мира в совершенно иной переходить, из накатанного образа в уж очень непривычный. Даже если разум, ох, как тренируется на этом…

Сдержанна Ализа — и вот уже радостна. Перья страсти любовь моя распускает, и зревший скандал гостья так и не вынимает из рюкзака. Эрос восхитителен!!!!!!!!!!! Его долгая блокада, нас корежившая (а Ализу особенно), фейерверком творчества настоялась. Мы вместе до самых глубоких глубин. История наша такого еще не знала. Радостью переполненная, неуемной страсти Ализа отдается. Да нескончаемым салютам. Пока передышку не запрашивает: устала.

— Могу ли я попасть в рекорды Гиннесса? — игриво вопрошает, уже зная ответ…

Такого еще не бывало: работу на время оставив, с общественного телефона Ализа интересуется, а почему это я не звоню!!! Какая беспредельность чувств!!!!!! Любовь расцвела и в ней!!!!!!

— Люблю тебя безгранично!

— Я тоже, — голос ее мелодирует. — Все пришло своим чередом, и не нужно было торопить события.

!!!!!! Моя большая любовь. Моя судьба. Ее гербарий я к жизни вернул. Но какой ценой! Из зеркального интерьера кафе изможденный лик на меня взирает. Незнакомый. Но свой.

— Я с самого начала почувствовала твою глубину.

Но вот и ее два мира, затем Сомс. А если любовь закончится?

— Давай такую жизнь представим, где травмы каждого из нас минимальны будут. А затем ее в «реальность» опустим… Не хочу терять тебя. Хотя не очень-то и нашел. Прошлый опыт тебя ко мне не отпускает.

— Сестра обеспокоена, что я могу сломаться, если ты оставишь меня.

— Если чужак, так презумпция виновности? Рискну сказать, что и тебе очень нужна любовь. Ты уже не сможешь без нее. Но не как ее раба!

— То, что приходит легко, также легко и уходит.

— Нескончаемые лабиринты. Надуманные барьеры. Бесконечные спотыкания о них. Холостые обороты. Бессмыслие. Из древнего Египта цепочка тянется. Из плененности работой. Работой рабства. Рабством работы. В Песах⁹ мы туда неизменно возвращаемся. К корням своим. Но лишь провозглашаем, что выходим оттуда. Еврейская душа, видимо, обречена границы времен передвигать, мрачное прошлое в настоящем повторяя.

— Я понимаю тебя, — сухо отзывается Ализа.

— Прошлый опыт — всего лишь ракета-носитель. На новую орбиту выводит, чтобы самой сгореть.

……12

В одну из ночей вновь не могу уснуть. Из самых глубин… желание… в полный рост… И никаких препятствий… Оно огромно… Игры жаждет — творческой, изысканной, любовной…

Телефонное тепло, что Ализа недодает, Нехама восполняет. А остальное уж удел возлюбленной. В сладком аперитиве одну из давних фантазий осуществить удается. А когда основное блюдо подано… Захватывающий бурлеск!!!!!!!! И нежность!!!!!!!! И снова страсть!!!!!!!!

— Если ты моя королева, то и я твой король.

А понимания короли не ждут. Они его навязывают — вредно-женское, что и у королев случается, сильным мужским подминая. Перед уходом (из квартиры Нехамы) Ализа, как обычно, кормит меня. Кофе отпив, в лице меняюсь: вместо сахара замысловатую ошибку она всыпала — соль. Любит, значит! В объятья бросившись, мы долго и радостно смеемся…

Раскованной свободой нас телефон соединяет, и подымающийся из глубин смех радостно-обилен. Любовь дефлорировала Ализу. В ней бремя растет? «Нет», — трезвый ответ следует.

Назавтра переливы ее голоса столь прекрасны, что кто-то из меня в чем мать родила выскакивает:

— Ты — моя судьба!

— Это фатализмом отдает.

— Хорошо, ты моя глубокая, бесконечная любовь.

Посеешь раздражение — пожнешь страсть. И Ализа взращивает его во мне. Скрытно. А жнет явно. Ложку дегтя подмешивая, как раз, когда Сомс вот-вот уедет. Нестерпимо выворачивает такая любовь!..

А Эрос вновь восхитителен, любовью обильно пропитанный. Встречи наши, мелкими ломтиками нарезанные, философским гарниром Ализа украшает: если со мной она — то только со мной, когда на работе, то вся в ней и т.д. С жизнью совладать — это расчленять ее. Головой.

— Холод пустоты наши свиданья разделяет. Но так легко его устранить: несколько добрых слов и немного тепла вернут любви непрерывность.

— Я побаиваюсь ее чрезмерного развития, — сухо роняет она и враждебностью неожиданно щерится: — Но если тебе так уж плохо, то нужно расстаться!

Право она себе присвоила «до востребования» любовь замораживать, своего востребования моей любви. Медленной отравой ее гуманно усыпляя. Пустота в душу закрадывается. А вокруг жара… жара… И вот уж о рабстве своем я с умиленьем думаю. Усыпление — это вам не паралич… и вовсе не смирительная рубашка. Ализа все глубоко продумала для нашего же блага. А размороженной как любовь вкусна: для истинных гурме! Лишь за одно это Ализа восхищения достойна. И любви, разумеется… А пустота осмысленностью обернулась. Нет, что ни говори, а я — сущая находка для Ализы. Но сладость успеха тает на лету. Упоение победой — в бокале без дна. Было?! Не было?! Я все на том же месте у подножия горы и к первому восхождению неуверенно примеряюсь. Трепет первого шага неутомимо поддерживая, в простаки меня Ализа списывает. Шутливо как бы.

Пять месяцев любви. И чего в них только не впрессовано, плотно да замысловато. А как развернешь, намного больше получится. Одиноким мой дух остается — и в парении высоком, куда Ализе вслед за ним не вознестись, и в падении оттуда, куда ее сочувствие и поддержка отказываются меня сопровождать. А тут еще вопрос, один-единственный, все остальное затмивший. Встретимся ли завтра, когда Сомс уж далеко будет? Гадкая, не мне принадлежащая, но во мне цветущая неуверенность. Именно ее Ализа облюбовала, хотя взывали к ней совсем иные струны.

Вдохновенный проект жизни, ей преподнесенный, она с ожесточением растаптывала. Но крепким он орешком выдался. Ожесточению подстать. И тут душа поддалась. В нее-то мой проект ожесточенье и вогнало. Его созидательную энергию в разъедающую обратив. Крепость проекта мне дорого обошлась: насадила меня на него Ализа. Как дикие бусурмане пленных своих.

……13

Пресный аромат Болгарии, сестрой Ализы привезенный. Стари градски песни… и те тусклым светом сочатся. Но лишь в фигуру танца Ализу я интимно заключаю, как мир волшебно меняется. И Болгария моя оживает.

Зачатие ее туманом покрыто. Но место рождения известно: Москва. Академическое общежитие. Упоительная осмысленность. Высоты мысли. Вольница чувств. Любовь. Роковой моя тогдашняя возлюбленная ее окрестила (по словесной как бы неточности, ведь не родным языком все же пользовалась). Но свет той любви магическим оказался. Любви с болгарской Лилит.

Архив памяти. Листки его… Нет, от времени они отнюдь не пожелтели. Порой у меня перехватывает дыхание и подступают слезы…

Земля моя с ладонь, невелика…
Но все ж в ладони этой в дни лихие
сломалась чаша с ядом Византии,
согнулась сталь турецкого клинка.
… Земля моя с ладонь… Но мне она
могла бы заменить все мирозданье –
я меряю ее не расстоянием,
а той любовью, что пьяней вина!¹⁰

Болгарская держава Духа¹¹. Духовное как миссия болгарского «Народа-Прометея»¹². Оазис всечеловеческого духа гармонии¹³. «Как же благороден и душевно богат болгарский народ, если непрерывно может создавать личности, которые жизнью готовы жертвовать ради счастья других народов, не золота блеском влекомые, а высшими человеческими принципами! Лишь тот народ может быть таким, который неведомым образом сберег в своей памяти давние воспоминания об одном действительном величии»¹⁴.

И спас народ этот евреев своих во время Второй мировой, когда с Гитлером страна была…

«София — экспресс» замедляет свой бег, и эти последние метры по румынской земле заставляют сердце биться сильнее. В географии его компетентность ограничена, но в ограниченности этой оно уж не знает ошибок. Приближается Дунай, и навстречу ему из глубин памяти полузабытое рвануло:

…че на света е само една-една
нашата мила, родна страна,
че на света е България само една-една…

У меня и сейчас перед глазами подкупающе бесхитростные болгарские гости великой советской столицы в тесноватой келье нашего общежития. Как же задушевно и трогательно они пели! Может, это гимн был…

Горная речка Янтра. В этих местах, в городке Бяла, находилась ставка главного командования братушек-освободителей (от османского ига, 1877 — 1878). И прах Юлии Вревской здесь покоится, русской сестры милосердия.

Одна из первых петербургских красавиц, она на собственные средства формирует санитарный отряд и становится в нем простой сестрой милосердия. Одно время находится непосредственно на передовой. Заболев тифом и оставшись без всякой помощи в безлюдной степи, мученически увядает роза России, сорванная на болгарской земле¹⁵.

Прекрасное, неописанно доброе существо… Нежное, кроткое сердце… и такая сила, такая жажда жертвы¹⁶. Вдохновившей еще один добровольческий отряд. Сестер милосердия, готовых вслед за баронессой Вревской душу положить за други своя.

На ее скромной могиле у храма всегда живые цветы. А болгарки с именем Юлия эстафету милосердия дальше несут. Подхватит ее и Ида Рубинштейн, экстравагантная еврейская актриса и танцовщица, которая в разгар войны с Гитлером создаст в Англии на собственные средства госпиталь, в котором станет ухаживать за британскими и французскими ранеными.

Плевен. Город боевой славы. В грандиозных памятниках увековеченной, этих иерусалимах болгарской признательности¹⁷. И в целом море цветов (их почти сто тысяч), красных роз и пионов.

В одном из боев под шквальным огнем турок первыми в русском корпусе евреи поднялись. Кличем Шма, Йисраэль! русских солдат за собой увлекая. И те поддержали их. С тем же «Шма, Йисраэль!» на устах. Кличем непонятным, но победным.

София

Балканская красавица у подножия Витоши. Более семи тысяч лет ей. А аура имени чего стоит! Мудрая. Той высшей мудростью, что в само мироздание заложена — глубинным сценарием всей космической драматургии¹⁸. Милосердную, по-матерински и по-женски заботливую ипостась Б-га Софией именовали¹⁹. Его творческую любовь. И душу мира как Вечную женственность²⁰.

А уже на моей памяти, Знамя мира от Н.Рериха переняв, столицей Единства, Творчества, Красоты она стала. Невиданная перестройка за тем девизом стояла — государственной политики, социальной практики, общественного и индивидуального сознания. Культура, гуманизм, духовность на передний план выдвигались. Восхитительно-дерзким венцом к юбилею — 1300 България (681— 1981). И исключительно трагическим.

Детская Ассамблея «Знамя мира», свидетельствует В.М.Сидоров, в грядущее своих посланцев снаряжала: юных художников, поэтов, композиторов, певцов, артистов со всех концов света. Во всемирную детскую республику они Болгарию превратили. Здесь повстречавшись, они узнают друг друга в веке ХХ1-ом и без труда общий язык найдут. Дух соперничества и вообще всего, что душу ребенка ранить могло — исключался. Только радость взаимного узнавания, только игры и карнавалы.

Детский парламент ко взрослым землянам обращался: «Мы верим, что голубь, из листа школьной тетради сделанный, может улететь дальше космического корабля. Мы убеждены, что нарисованное нами солнце может озарить всю планету… Может быть, то, чего не могут и не знают взрослые, достижимо для нашего юного мира»²¹.

Монумент «Знамя мира» звучащим был. К колоколам из разных стран можно было подойти и опробовать их голос. Стелла монумента устремлялась в Космос. Духовные семена будущего были посеяны. Маленькая страна на большое замахивалась. «На огненном мы рубеже, / Коль дальние зовы Вселенной / Для нас различимы уже./ И даже обычная лира / Дарит необычный настрой./ И колокол Матери Мира / Гудит над Софией святой»²².

Если солнцем она вас встретит, это ее обворожительная улыбка, дождем — слезы радости, снегом — обещание волшебства, сумерками — тепло родного дома.

Да се завърнеш в бащината къща,
когато вечерта смирено гасне…²³

Ну, а если любовь вам здесь суждена, не сомневайтесь: это судьба.

Праздником света она меня встретила. Ослепительным солнцем. Искрящимся снегом. Множеством карамфилов на каждом шагу, пылающих иль предвкушеньем томящихся. Радость лилась отовсюду. Весна явно опередила календарь.

В булевард Руски я влюбился с первого взгляда, в янтарный ковер брусчатого покрытия, в удивительную ауру, неземной уют. И книжарници — с неслыханным тогда обилием «дефицитных» русских книг. Болгарская книга позднее пришла.

Улицей книг была и милая неширокая граф Игнатиев²⁴. С симпатичным трамваем, что к узкому тротуару доверчиво жался. Зданиями серых тонов, трогательно и с каким-то достоинством несовременных. С безмолвно-пронзительным реквиемом некрологов на стенах. Светлую грусть здесь кто-то разлил. И причастность. Кровную? Душевную? Духовную?

Что-то смутное у порога сознания, неуловимое. И знакомое? Но ведь я с ним знакомым, ну, никак быть не мог. Не иначе, как археология души существует. С ее космологией наряду. Острое чувство помню, меня здесь пронзившее, что ничто нас с Софией уже разлучить не сможет. Милосердной, заботливой, творческой в любви, вечно женственной Матерью Мира.

Щемящая одушевленность скрипки… пальцы виртуоза-цыгана и струны вашей души искусно перебирают… глуховатый голос аккордеониста… Татко ракия ще ти налее, старите песни ще ти попее…

Матерью болгарской перестройки была Людмила Живкова. Председатель Комитета культуры Болгарии. Член болгарского Политбюро.

Последовательница духовного Учения Агни Йога, вернемся к В.М.Сидорову, главной своей задачей она считала его воплощение в жизнь. К той породе людей Людмила принадлежала, которые за убеждения готовы на костер взойти. Волну небывалого духовного движения она сумела поднять. Сколько раз подводили ее те, на кого она полагалась, кому доверяла! Но ее благожелательное отношение к людям не менялось, каким-то материнским оставаясь.

Ее внезапная смерть²⁵ массу легенд породила. А похороны в грандиозную манифестацию вылились. Больше всего траурных телеграмм пришло из Индии. Людмила нередко бывала там, с близкими по духу людьми общаясь. Факультет славистики университета в Дели носит ее имя. Носит и сейчас, когда на родине Людмилы переименовано буквально все, что хоть в какой-то мере о Тодоре Живкове напоминает, ее отце. Чуть ли не на другой день после похорон духовно — культурные преобразования Людмилы Живковой были прерваны.

«Дерзкие герои, — обращалась она к участникам детской Ассамблеи, — помните законы истины… не красота, а чувство красоты откроет вам дверь в будущее… каждое мгновение ваши братство, единство, солидарность преграждают дорогу войне. Непримиримые, дерзкие, в подвиг героизма облаченные, скажите НЕТ антигуманности, разрушениям, несправедливости… Создатели Нового Мира, без боязни пишите слово ТВОРЕЦ большими буквами… Сегодня вас тысячи, а завтра за Знаменем Мира миллионы пойдут»²⁶.

По дороге к ее могиле на центральном софийском кладбище идущий навстречу незнакомый священник приветливо здоровается со мной. Простой добродушный парень в милицейской форме стоит у могилы на посту. На мраморном надгробии с ее анфасом скромный букетик цветов. И невидимый иероглиф — солнечный луч его рисует. Как о субстанции огня завещала Людмила думать о себе…

Изящный памятник братушкам, конной статуей Александра 11 увенчанный²⁷… Когато след пир полунощен самотен… Храм-памятник «Александр Невски». Храмовая девственность у порога осталась. Незримая стена в России от храмов отделяла, а здесь ее не было. Родственницы пресловутого железного занавеса не было и вокруг еврейских объектов — культурный центр «Емил Шекерджийски», газета «Еврейски вести», центральная синагога. Евреи не пришли в Болгарию, а были в ней — коренным населением. Каменные свидетельства тому есть… О, спомняте ли си, госпожо… Университет. В креслах у входа по-домашнему устроились фигуры Эвлоги и Христо Георгиевых, дарителей-основателей… Ако зажалиш някой ден… — со сценой никак не разминуться, и полупридушенное соло бьется в подпевках аккордеонисту. Ветеран Георги суфлирует, а там и спасает. Обнявшись, продолжаем вместе… Театр «Иван Вазов» — сквозь многочисленные струи причудливых водных бриллиантов в теплых ладонях солнечных лучей. Здесь всегда много юных софийских мадонн с младенцами… Красив роман е любовта… Парк свободы… Кажи ми, ти знаеш ли да любиш… Дворец культуры «Людмила Живкова» — с ковром водных каскадов… Сънувах те до мене… Студенческий городок… Помниш ли, помниш ли тихия двор, / тихия дом в белоцветните вишни?²⁸… Витоша — морены²⁹, лес… Еделвайс, защо цъфтиш, кажи… Милая улочка с пронзительным названием « Н е з а б р а в к а » (Незабудка)…

Созополь

Виды его прелестны. Аура романтична. Одушевленность разлита повсюду.

Заботливо развешенные неводы… такая вкусная жареная цаца (тюлька)… обыкновенное здание почты (столетие она уж городу служит)… слабые, неровные, но все равно магические блики двух тоненьких свечечек… приторно-сладкий праздничный пирог бабы Севастии… Завораживающе реальны эти воспоминания, по-земному плотным бытием обладают. Самых дальних закоулков души щемяще достигая, они мгновенно возвращают в ту — словно забальзамированную — жизнь, что трепетно заждалась, когда же, наконец, ее отогреют, расколдуют и продолжат.

Одинокая скамейка на краю скалы. В бухте внизу барахтаются дети. Море взволнованно. Декорации готовы. Выход вдохновенной любви…

……14

Моя Болгария… В танце с Ализой ожившая. Невянущим, трогательным цветком верности — цветком карамфила… или розы…

Заполночь до бульвара Роз добираемся. Тот самый холл. Та самая спальня. И кошка та же, но износившаяся какая-то, хоть и с бусами на похудевшей шее.

Эрос, как всегда, прекрасен. Но стоит лишь до политики Ализы дотянуться (печенки уж полны ею!), как на подиум меня вытаскивают. Фехтованья ради. Холодом отточенной логики против пылающей любви. Но спохватывается фехтовальщица. Отбой трубит. И признаниями рассыпается, глубокими, прочувствованными.

— Нам очень хорошо, когда мы вместе, — капелька яда на кончике пипетки набухает. — Не знаю, как повернется жизнь… А если ты встретишь женщину? Или я мужчину? (Новое лезвие в знакомом кинжале. Старое, должно быть, притупилось).

Конечность любви болезненно отрыгивается мною. Я всецело в ней и собственной гибели не хочу. Не хочет и Ализа. Но боль для нее совсем не гибель. И вовсе не запрет глубину мою вспарывать, когда знать хочется, чем дышу. Лист железа она словно кроит: кровельщик, видно, в ее роду затесался. А мне в Небесной предопределенности некий люфт видится — для моего желания и действия. А вдруг они-то и склонят чашу Небесных Весов к тому, чтобы любви нашей — быть.

Хозяин лавки комплименты по-ташкентски отвешивает, родной жене. Ализе то бишь. Этого стрелочника явно Небо послало: в восхитительном Эросе она и была такой, в доселе незнанной глубокой нежности. И уход свой неожиданно отложила.

Чуть сонные и сладко-утомленные, в ее проект ныряем, интересные мысли и на сей раз отыскивая. Остаться еще: нежность, что так диковинна, приручить! И Ализа… соглашается! Рухнула Берлинская стена! Сущим потоком нежность хлынула, бесконечные страдания смывая. Да Ализа ли это?! Щемяще-выстраданная радость стонала и слезилась мною. Столько страданий…

— Я вся твоя.

— ! ! !

Дом лицу моему открывая, неописуемые удовольствия впускает.

— Я не позволяла этого ни одному мужчине. Ты — первый.

Временами она спохватывается, словно ужасаясь:

— Скажи, мы нормальные люди?!

Десять часов праздника! И счастья!

Но уже вечером вдохновение щемяще замирает: Ализа… погасла.

— На работе сломался компьютер… и вообще день не складывается.

Но в Эросе она ненасытна: непрерывные салюты, впечатляющие крики, восторженная ласка слов. Усталость ее как рукой сняло, чего не скажешь о моей. Ночь здесь ( в квартире Нехамы ) намерена провести! — неожиданно объявляет.

И темой секса ее открывает. В традиционных расспросах. В отдаленные закоулки памяти заманивая, щекотливое желание вызывает обнажиться приключениями и вновь их пережить — вместе с ней.

Последним романтическим увлечением София меня одарила. Вместе с титулом писателя в собрании болгаристов. Роксоляна была статной молодицей с длинными русыми волосами и впечатляющим бюстом. Графиней ее называли: цепкий болгарский взгляд мгновенно породу распознает. В одну из интимных встреч моя усталость, известного бренди хлебнувши, сладкую негу предпочла. Но на наперсницу совсем иначе бренди подействовало, и неутоленность строптиво взбрыкнулась ею. Взрывной волной ее выбросило из комнаты кратчайшим путем — через балкон. Благо, на первом этаже я квартировал. Решительность обошлась графине не так уж и дорого: раскровавленной коленкой да общей оцарапанностью.

А шесть Эрос — кругов в московском общежитии, на долгом воздержании настоенных!

Уступать Ализа не привыкла. Один партнер. Затем бурная ночь в Испании. Я задет. С болью для себя добываю из нее, что испанские страсти на наши походили. Счет воспоминаниям она без труда сравнивает, а ворошить их дальше я не хочу. И Ализе вырываться вперед незачем.

— За одним столом твоих партнеров собрать! В местах твоих приключений побывать и нашей интимностью окропить! В братство твое вступить! А то и на себя все переписать!

Очередным стоматологическим приемом еще одну ноющую интимность вырываю, супружескую: блеску ей можно было бы-де и занять. Но Сомсу очень нравилась, считает Ализа нужным добавить.

Наступившее утро в вялой усталости меня застает. А вот Ализа неожиданно настойчива. Но не любовно, а как-то иначе. Я нахожу в себе силы, но не интерес. А Ализа вдруг бунтом взрывается. Без видимых причин, но взаправду. Бунтом… Роксоляны. Гневом надувается. Враждебностью ощетинивается.

— Возможно, мы не подходим друг другу, — мерзким гребешком тревожность расчесывает. — Возможно, меня чересчур много для тебя. — Хлестко. Любовь?! Нежная интимность?! Благородство?! Да поддых им!

— Просто мы еще не узнали как следует друг друга, — не хочу я злонамеренности подыгрывать.

Но она… в саботаже меня обвиняет. И других нелепостях. В потугах жалких. Затем как бы спохватывается:

— Если бы ты сказал, что устал, что не можешь, я бы поняла тебя.

— ?! ?! ?!

Встаю вслед за ней. Завтрак не лезет в горло: неожиданно гадко Б‑жественный источник осквернен. Заговариваю с ней, но мерзкая враждебность наизнанку все с легкостью выворачивает. Нечто немыслимое, запретное, неправдоподобное с ее любовью произошло. Я недоумеваю, но кривизной осквернительницу просто заклинило:

— Нет никакой любви, просто тебе нужна женщина!

Праведность, вздымаясь, и руку мою возносит — и не сдержать ее. Сережку пощечина сваливает.

— Еще ни один мужчина не позволял себе такого со мной! — несколько секунд ей понадобилось, чтобы с шоком совладать: шоком унижения, но не отрезвления.

— Прости! — ту же щеку легонько целую, неженственную вовсе.

За плечи хватаю — невообразимую чушь стряхнуть. Но крепко она уже в роль вросла, жестокую, омерзительную.

— Ты все же не должна забывать, что я очень люблю тебя, — с шизофреническим расщеплением происходящего пытаюсь я совладать.

Провокаторская голова неопределенно кивает. Сама по себе она существует, отдельно от Ализы. Взгляд немолодых глаз на себе ловлю. В нем нет безумия, но нет и любви. Всю нелепость отметая, о новой встрече говорю.

— А кто тебе сказал, что я хочу этого? — отчужденность стреляет.

— Ты жестока.

Еще сильней она распаляется.

— Это моя безграничная, всепонимающая любовь позволяет тебе именно так себя вести?!

Посреди шоссе вдруг из машины меня хочет высадить:

— Я еще должна тебя отвозить, привозить… — мерзко брюзжит.

— Не к лицу тебе гнев, — безнадежный лозунг я впопыхах отыскиваю.

А как обнадеживающе она молодела в любви…