Генрих Шмеркин

СПАСИБО, АИСТ!

(из записок лабуха)

1.

Дверь дощатого сортира во дворе по адресу «посёлок Хорошево, Индустриальная 38, Калюжным» скрипнула и приотворилась.

Тут надо заметить, что двор трудно было узнать. У калитки толпился народ. Добрые полторы сотки толкового хозяйского огорода были расчищены и утрамбованы. На месте, где раньше росли помидоры и лук, вкопаны скамейки и столы. Над столами меж деревьев натянут пятнистый брезент.

Танцевальная площадка располагалась на пятачке между крыльцом и калиткой. Она была очищена от утиного помёта и посыпана жёлтым песком. А утки и вовсе исчезли со двора. Догадаться, куда они подевались, было нетрудно.

Штабель кирпичей, простоявший всю зиму у веранды, перемещён в соседский двор, к деду Кукую.

На веранде задумчивая бабушка жениха угощала раскрасневшуюся почтальоншу Тасю. Та наливала себе стаканчик за стаканчиком, громко требуя отпустить её — отнести телеграмму на соседнюю улицу.

Бабушка Тасю не задерживала, и даже наоборот — втайне обмозговывала предлог, под которым можно было бы поскорей выпроводить нахальную почтальоншу.

Но главной бедой бабушки было то, что из её комнаты только что пропал инкрустированный серебром поднос, стоявший за швейной машинкой и приготовленный в качестве свадебного подарка.

Поднос притарабанил когда-то из Ливадийского Дворца один из её кавалеров, служивший в ЧК и сгинувший в середине тридцатых.

Ворота были украшены ковром-самовязом, под ним стояла деревянная раскладушка. На раскладушке, спиной к общественности, кемарил дед Кукуй. На Кукуе были диагоналевые галифе и сероватая майка — чистая, как руки чекиста. Над сортиром распростёрся транспарант «Совет да любовь».

Веранду украшал плакат «Спасибо, аист, спасибо, птица!». Рядом были намалёваны два обручальных кольца и одичавший страус, клюющий орущего младенца.

Одолевали комары.

От Индустриальной до речки было каких-нибудь метров двести.

На плетне у ворот висели ласты и маска деда Кукуя, промышлявшего ловлей раков.

Пахло майонезом. На костерке в здоровенной кастрюле кипели голубцы. В бутылях со свекольным первачом плавали букеты полыни.

Запах свадьбы расползался по посёлку. Сбежавшиеся дворняги сидели на дороге и, виляя хвостами, преданными глазами пожирали калитку. Они были похожи на школяров-отличников, выучивших урок назубок и надеющихся, что их обязательно вызовут.

На табуретке у крыльца возлежал свадебный каравай. Каравай был упруг и пышен, как живот беременной невесты. Из пупка пирсингом торчала металлическая солонка. Под старой грушей, увешанной тучными плодами, сооружён помост, на помосте стояли барабаны и музыкальная колонка.

Александра Гарифановна и Николай Опанасович женили своего старшенького, который вот уже три года, как работал в городе. Раньше в поселковой больнице слесарил, потом окончил курсы, и вот, теперь — в Харькове, карандашиком по бумаге водит. И ещё двое сынов подрастают — в техникум ходят.

Гости начинали рассаживаться.

С минуты на минуту должны были подъехать молодые.

В конце стола уже закусывал эстрадный ансамбль — Жирный Клоп, Долговязый, Курчавый и Змееголовый.

Это были ребята из ресторана «Люкс». Руководитель ансамбля — король джаза Рафаил — внезапно прекратил трапезу и, с трубой подмышкой, скрылся в глубине двора.

В тарелке короля сиротливо свернулся обветрившийся шматок зельца, смахивающий на дореформенную десятку.

Музыканты поспешали, ибо знали: ещё чуть-чуть — и последует команда: «Хлопци, встаньте — дайтэ люды сядуть!».

2.

Виталик Калюжный был ширококостным, рано полысевшим амбалом с морщинистыми впалыми щеками.

Руки — с совковую лопату. Такими руками сподручно сажать в землю колючие кусты крыжовника, пропалывать нескончаемое капустное поле, бережно выкладывать из пропылившегося мешка отборную, по сорок копеек кило, картоху на деревянный прилавок городского рынка.

Виталик был типичным представителем униженного, безжалостно согнанного с земли, зашуганного и нещадно искореняемого советской властью крестьянства.

Учился он на вечернем отделении Харьковского института коммунального строительства.

Вместо «р» Калюжный говорил «д-д»: «Д-даз, два, тд-ди, четыд-де…».

Паранормальное «р» и роговые очки с диоптрическими линзами придавали Калюжному научный шарм.

Благодаря именно этому шарму удалось Виталику, сразу же после окончания чертёжных курсов, устроиться в проектную контору на вакантную должность инженера по электроснабжению.

Математику на вечернем отделении преподавал профессор Кадец.

Знания студентов профессор оценивал по двухбалльной системе: четвёркой и тройкой.

Пятёрок Кадец не ставил, ибо на пятёрку, по его мнению, знал только он. Двоек — тоже (не любил, когда к нему приходили пересдавать).

Но Калюжному профессор пару всё же влепил.

После случившегося огорошенный Виталик рассказывал любопытствующим сокурсникам:

«Даже и не пд-дедполагаю, чего это он ко мне пд-дистебался. Я вытянул четыд-днадцатый билет и быстд-денько д-дешил оба пд-димед-да. Он посмотд-дел пед-двый и говод-дит, непд-давильно. Посмотд-дел втод-дой, тоже, говод-дит, невед-дно. И как начал меня кд-дитиковать!..».

Лекции профессора обычно увенчивалась вопросом Виталика: «А зачем все эти интегд-далы и диффед-денциалы нужны инженед-ду на пд-дактике?».

3.

На оркестрантах были белые рубашки с короткими рукавами, и лишь один из них — курчавый саксофонист с пушкинским профилем и печальными голубыми глазами поверх чёрной бабочки — парился в синем суконном пиджаке с жёлтым лэйблом на боковом кармане.

В отличие от остальных участников ансамбля, он не был музыкантом-профи. Главным занятием Курчавого являлось проектирование систем автоматизации. Занятию этому он самозабвенно предавался с восьми до половины пятого, в институте ТужпромНИИпроект.

Производственные задания, поручаемые Курчавому, были непросты, ответственны и не допускали приработка на стороне. Думающий о карьере специалист, по мнению начальства, должен был полностью отдаваться работе.

Никто в институте даже не подозревал о двуличности молодого инженера.

Проектная Муза-скупердяйка жаловала ему скромное содержание (чистыми — около ста рублей в месяц).

Прижимистой избраннице Курчавый изменял сразу с тремя пассиями.

Первой из них была Муза Кабацкая.

Подработка лабухом скрашивала серые будни Курчавого.

Муза регулярно подбрасывала два-три червонца в конце каждой встречи. Пассия была дамой обстоятельной и, в отличие от обычных (как правило, ветреных) Муз, не сама прибегала к нему, а принимала у себя в кабаке по вечерам.

Вторая пассия — Муза Графоманская. Молодой инженер писал стихи. Выходило, как ему казалось, просто великолепно. Эта пассия дарила ему благостные минуты творческого озноба, шептала на ушко: «Ты чудный поэт, ты грустный и тонкий лирик!» и выклянчивала мелочь на чужие сборники.

И, наконец, третьей пассией подающего надежды инженера являлась Муза Тамадинская.

Получилось так, что именно эта — тайная и тщательно засекречиваемая им — пассия давала почувствовать себя кумиром свадебных пиров, а кормила ещё лучше, чем первая.

В ресторане, где он играл, часто проходили свадьбы.

Приходящие тамады напивались до фиолетовых глаз и орали в микрофон так, что лопались динамики.

Всё это очень не нравилось Рафаилу.

Однажды Раф, пронюхав о пристрастии саксофониста к стихоплётству, предложил ему попробовать себя тамадой.

Курчавый сочинил несколько поздравлений и провёл застолье. И заработал в два раза больше, чем зарабатывал музыкантом.

С тех пор — пошло-поехало. Он поставил Графоманскую Музу на индустриальные рельсы (выражение «поставил Музу» предполагает наличие определённой позиции и едва ли уместно, но в данном случае всё было именно так) и нарифмовал целый скоросшиватель слезоточивых текстов. Мало того — властная Тамадинская Муза стала для него желанней, нежели Муза Кабацкая.

Рафик уже не знал, как называть Курчавого. «Наш саксофонист-тамада» или «наш тамада-саксофонист»?

Шанс быть засвеченным в глазах институтских коллег, конечно, существовал. И тогда — прощай, инженерная карьера! Но шанс этот был невелик. На инженерскую зарплату — по кабакам особенно не разгуляешься.

Бросить Проектную Музу ради тайных своих пассий Курчавый не решался. По утрам не выспавшийся после ночных кабацких бдений проектировщик мчался к ней на такси, в длинное серокирпичное здание на проспекте Ленина.

Жил молодой инженер в доме на площади Руднева, у второй своей жены Ринаты, в квартирке с яркими дворцовыми обоями и причудливой лепниной на потолках.

4.

Змееголовый барабанщик жевал, не торопясь и как-то неестественно выпрямив спину. Казалось, кто-то держал его за горло под рубашкой.

«Коллега — обратился Курчавый к скрипачу по прозвищу Жирный Клоп — передайте мне, если не трудно, вон то блюдо с колбасой». Как только блюдо перекочевало в руки Курчавого, оркестранты стали покатываться со смеху. А изо рта у Долговязого даже вывалилась закуска.

На прошлой свадьбе Курчавый явил ансамблю очередное своё изобретение: в клубный пиджак жена его, Рината, вшила целлофановые карманы.

Это решение позволяло, за одну свадьбу, обеспечить семью продовольствием на несколько дней.

Раньше саксофонист, будучи приглашённым к столу, лямзил закуску, заворачивая её в бумажные салфетки. Но после дурацких салфеток на сыре и колбасе оставались бумажные лохмотья, из-за чего продукты утрачивали товарный вид.

Взгляд Змееголового упал на плетень с Кукуёвскими ластами. Змееголовый решил подковырнуть Курчавого:

— Нет, чувень, всё-таки слабую униформу ты себе сварганил! Целлофан твоих проблем не решает!

— А что решает мои проблемы? — надменно поинтересовался Курчавый.

— Надо тебе, чувень, в магазин «Спортодежда» пойти. Купить костюм аквалангиста.

— Что значит? — недоумевал тамада.

— А то — продолжал Змееголовый. — Представь себе. Приходишь на свадьбу в плавках. В маске, с трубкой, с загубником, в ластах, а сзади — два пятилитровых баллона. Один баллон затариваешь винегретом, второй — холодцом. Целый месяц жрать можно! Хозяева спрашивают: что за вид? А ты отвечаешь: ничего особенного, это у меня костюм аквалангиста!

Своей неестественной осанкой змееголовый был обязан дворцовому подносу, спрятанному под рубашкой.

5.

Дед Кукуй, успевший уже пару раз остограмиться, к свадьбе прямого отношения не имел. Он жил в хате напротив, под одной крышей со своей экс-супругой. Развелись они по причине её вечной молодости. В последнее время Кукуй крепко поддавал и был с некогда своей Марией Кузьминичной исключительно на «вы». Их редкие беседы не были отягощены излишней информацией и сводились обычно к констатации фактов:

— Виктор Петрович, вы пьяны...

— ...(Тишина)

— Виктор Петрович, вы пьяны...

— ...(Снова молчание)

— Виктор Петрович, вы пьяны...

— Мария Кузьминична, вы блядь!

Пока Кукуй кемарил на раскладушке, Марья Кузьминична тихо бранила бывшего супруга и помогала Александре Гарифановне подавать на стол. Женщины уже сбились с ног.

Новоиспеченная тёща сидела на завалинке — серьёзная, как сто председательш. Рядом с ней — утыканный орденами гармонист — слепой старец Бурдоль и его жена — веселющая Бурдолица в монистах и с видавшим виды бубном.

6.

Итак, мы начали с того, что дверь сортира скрипнула и приоткрылась.

Очередь в заведение, состоящая из нескольких молчаливых баб в цветастых платьях, облегчённо вздохнула.

Однако, вместо явления человека — подобья божьего, из-за двери показалось тёмное облупленное отверстие с мутными разводами. Из отверстия начали вырываться трескучие, громкие звуки.

От такого форс-мажора воробьи, рассевшиеся на старой груше, рванули аж до водокачки.

Отверстие, высунувшееся из сортира, принадлежало королю джаза Рафаилу и являло собой давно не чищеный раструб его трубы. Громко издаваемые звуки были маршем Мендельсона.

Просматривался и сам король. Сидя на корточках, он левой рукой придерживал спущенные джинсы. Левый глаз был прищурен, дряблые щёчки чуть поддуты, влажные эластичные губы, упирающиеся в мундштук, чувственно вибрировали. Три пальца правой руки уверенно перебирали пружинящие клапаны трубы «Сенатор», длинный мизинец входил в зацепление с проволочным крючком двери, норовящей то и дело распахнуться настежь.

7.

Соло трубы из сортира произвело эффект «свистать всех наверх».

Первым на эстраду выскочил Жирный Клоп, с куском печёнки во рту. Как кинжал из ножен, выхватил он скрипку из футляра, и решительно воткнул её под подбородок. Мотнув головой, взмахнул смычком и...

Чарующие звуки скрипки не присоединились к треску трубы короля. Зато — беспорядочными, гулкими синкопами — застучали вдруг барабаны с медными тарелками.

Грушевая ветка, за которую зацепился смычок скрипача, обрушила свои спелые кулаки на ударную установку. Обрушила с извечной ненавистью пахаря-муравья к попрыгунье-стрекозе, трудяги-землепашца к шельме-лабуху,

Жирный Клоп попробовал отцепить смычок и резко дёрнул вниз. Ветка спружинила, сбросила ещё несколько груш на барабаны и, вырвав у Клопа орудие производства, взметнула смычок ввысь. Смычок описал плавную дугу над эстрадой, танцплощадкой, голубцами и, сделав кульбит, исчез в чёрной дыре Кукуёвского дымохода.

На эстраду выскочил Долговязый с аккордеоном, за ним — Змееголовый с барабанными палочками. Они слёту подхватили мелодию Рафаила и — «Торжественный марш» Мендельсона взвился над посёлком.

Трубе вторил аккордеон, звон медных тарелок отражался дребезжащим эхом от поблескивающих стёкол хозяйской веранды.

8.

Всё началось с того, что Рафаил засадил сначала одну рюмаху под оливье, вторую — под утиный холодец, а потом ещё добрый стопарь под копчушку с картошечкой. Рафику стало хорошо, он жахнул ещё полтишок и налёг на домашний зельц… После чего с трубой подмышкой срочно поскакал в дворовый туалет.

«Интересно, что делали бы эти раздолбаи, если бы не я?» — не зло думал Рафик, сидя на корточках и посылая миру трубные трели с шатких подмостков дощатого сортира. Именно он, руководитель ансамбля, увидел через щелочку, как в калитке появился лысоватый парубок в тёмном костюме — под руку с загорелой дивчиной в подвенечном наряде.

Услышав музыку и узрев молодую пару, мама жениха схватила каравай и побежала к калитке. Тамада — наоборот.

Бросив испуганный взгляд на жениха, он вскочил из-за стола и метнулся вглубь двора, к своему чемодану с реквизитом. Тамада перерыл содержимое чемодана, но ничего подходящего не нашёл. После чего, едва не опрокинув кастрюлю с голубцами, рванулся к плетню, на котором сушились купальные принадлежности. Уже через несколько секунд тамада — в пиджаке, бабочке, в ластах и в зелёной акваланговой маске деда Кукуя — отважно приближался к эпицентру событий...

У калитки его ожидали молодые и комплект родителей.

«Это что ещё за фортели? — запаниковала мама жениха, завидев Курчавого в ластах и маске. — Успели уже, молодой человек, нализаться? Немедленно прекратите безобразие!»

«Костюбб акваладгиста», — как ни в чём не бывало, прогундосил из-под маски Курчавый.

После чего рявкнул в микрофон: «Уважаебые болодожёды! Вас приветствует рок-грубба «Боющие дельфиды» и табада-Желездая Баска!». Подумав, добавил: «В костюббе акваладгиста!».

9.

Однажды Курчавого вызвал к себе его начальник, Лазарь Лошак, и, прочитав небольшую лекцию о новых методах борьбы голландских фермеров с колорадским жуком, окончил её неожиданным пассажем.

«Вы должны оказать мне содействие, — сказал Лазарь. — Мне очень тяжело бороться за вас с нашим директором — без каких-либо встречных движений с вашей стороны. Мне никак не удаётся убедить нашего высокопоставленного оболтуса в том, что ваша деловая квалификация заслуживает значительно большего оклада, чем тот, который вы получаете».

— Что я должен делать? — спросил Курчавый.

— Вы должны показать, что умеете работать с людьми — последовал совет.

— Но я и так с ними работаю. Вы же знаете. Лида Слесарева чертит мне принципиалки, Леночка Бурт делает монтажки...

— Вам следует заняться общественной работой, — улыбнулся в ответ Лошак.

Через неделю Курчавый был избран групкомсоргом отдела.

Он проводил собрания и вёл протоколы. Темы собраний спускались свыше — секретарём комсомольской организации ТужпромНИИпроекта — Лерой Медведкиной.

…Не прошло и двух месяцев после избрания Курчавого, как отдел пополнился ещё одним комсомольцем — инженером по электроснабжению Виталиком Калюжным. Новичок был очень стеснительным, звал всех по имени-отчеству и даже семнадцатилетнюю копировщицу Ирочку называл не иначе, как «Ид-дина Бод-дисовна».

10.

Вскоре Курчавого вызвала на ковёр Медведкина.

— Ты знаешь, что член твоей комсомольской ячейки Калюжный до сих пор не встал на учёт в райкоме?

— Нет.

— Так знай.

— Знаю.

— Что — знаю? Ты ему-то хоть в комсомольский билет заглядывал?

— Нет.

— А почему?

— Он не может его найти.

— ?

— Пошёл с билетом в райком, встал на учёт, с тех пор не может найти.

— Как это — не может?

— Он переехал из общежития на квартиру, мебель ещё не купил, и всё у него — в чемоданах и в ящиках. Вот завезёт мебель, растыкает всё по полочкам, тогда и найдёт.

— Это он тебе сказал?

— Да.

— Брешет. Пусть пойдёт и встанет на учёт. Ты его тереби.

— Так он же...

— Я сказала — тереби его!

Курчавый позвонил в райком. Приятный женский голос сообщил, что Калюжный Виталий Николаевич состоит на учёте вот уже две недели.

Через несколько дней Медведкина снова вызвала Курчавого на ковёр:

— Ты подходил к Калюжному?

— Нет.

— Я же сказала: тереби его!

— Я звонил в райком.

— И что?

— Всё в порядке. Стоит.

— А я звонила, мне сказали, нет.

— Пошли вместе в райком!

— Пошли!

Энергия била в ней через край. Лера была очень симпатичная и очень незамужняя женщина.

Далеко за подтверждением ходить не пришлось — райком помещался напротив — в четвёртом подъезде Госпрома.

Курчавый и Лера поднялись на шестой этаж. Там шёл ремонт. В коридоре стояла бадья с раствором, рядом валялись изъеденные шашелем плинтусы.

Они зашли в огромную комнату, уставленную шкафами, перекрытыми светокопировальной бумагой.

Моложавая блондинка взяла у Леры листок с данными Виталика и, порывшись в картотеке, объявила: «Калюжный Виталий Николаевич, 1952 года рождения, работает в ТужпромНИИпроекте инженером, на учёте состоит с 18-ого мая».

Вели разговор мы по-свойски,
Хоть я перед ней сам не свой:
Она — секретарь комсомольский,
А я групкомсорг рядовой.

Она мне с усмешкой: «Ну, чо ты?
Тебя я должна огорчить —
Твой член не стоит на учёте.
Придётся его теребить».

А я ей: «Да что ты бормочешь?!
Стоит, и отнюдь не тайком.
Коль в том убедиться ты хочешь —
Идём-ка со мною в райком!».

Мы в зданье райкома ввалились,
А сердце, а сердце стучит.
И тут-то она убедилась,
Что член этот всё же стоит.

За стенкой ходили рабочие,
И вдруг, в это время, она
Сняла с себя все полномочия
И тихо шепнула: «Грена...».

…Через несколько лет повидаться с Лерой приехал её отец. Как оказалось — подданный Швейцарии, бывший солдат вермахта. Один из тех, кто мостил после войны площадь Дзержинского.

Мать Леры служила интендантом в лагере военнопленных. Ей приглянулся невысокий измождённый тевтон с изрытым оспой лицом.

Отца Медведкиной звали Карл-Ганс Прибке. В Швейцарии у него была семья и небольшая мастерская по ремонту швейных машинок.

Лера была мгновенно уволена с формулировкой «по собственному желанию», после чего ей удалось устроиться страховым агентом в какую-то контору. Иногда она забегала в отдел и агитировала бывших коллег страховаться от несчастных случаев.

11.

Послышались аплодисменты. Железная Маска поклонился. «Поющие дельфины» грянули туш.

Дальше покатило, как по маслу.

Родительская четвёрка, с караваем и шампанским, выстроилась перед молодожёнами.

Перепуганный тамада поправил маску. Он чуть сдвинул её кверху — так, чтобы и лица не открывать, и дышать иметь возможность. Тамада начал:

Хлебом-солью испокон веков
Молодых родители встречают,
В путь семейный их благословляют,
А наказ родительский таков!

Мама жениха поздравила новобрачных, сказала что-то про хлеб, про будущих внуков, про чистое небо над головой. «И родителей не забывайте!» — добавила мама невесты. Молодым был вручён каравай. Слово отцов опытный тамада приберегал для стола.

Расселись.

«Вот, что делает водка с людьми... Я ж насчёт костюма аквалангиста пошутил», — улыбнулся Курчавому Змееголовый.

Жирный Клоп втянул голову в плечи и пробасил: «А невеста сегодня, между прочим, опять с икрой!». Означало это запущенную стадию беременности.

Музыканты вернулись на насиженные места, которые, по счастью, никто не занял.

Железная Маска торжественно объявил: «А сейчас слово для провозглашения первого свадебного тоста предоставляется папе невесты — Ивану Андреевичу Малахову».

Папа встал, откашлялся и начал шарить по карманам. После чего достал из брюк несколько листов с заготовленной речугой, сделал глубокий вдох и ...опять начал хлопать себя по карманам. Наверно, очки ищет, подумал Железная Маска.

Но нет, — не очки искал папа невесты! Мгновенье спустя он извлёк из кармана пиджака небольшой свёрток.

Ценный подарок — предположил тамада.

Папа бережно развернул узелок, извлёк из тряпицы розовую искусственную челюсть и торжественно оснастил ею рот. Щёлкнув фарфоровыми зубами, чтобы челюсть встала на место, он зачитал текст:

«Уважаемый Игнатий Терентьевич! В этот радостный день — разрешите мне поздравить вас с вручением вам высокой правительственной награды — почётной грамоты Харьковского обкома КПСС (папа обращался к одному из гостей) — за неустанную общественную деятельность в деле борьбы с империализмом и международным сионизмом всех мастей!..».

Игнатий Терентьевич Порожняк, первый секретарь Жовтневого райкома партии, был гостем со стороны невесты (папа служил инструктором по картофелеводству). Игнатий сидел в головах свадебного стола и с каменной рожей отдавал распоряжения своему шофёру.

«Мы знаем вас как отзывчивого товарища — продолжал папа, — отличного семьянина, выдающегося общественного деятеля, способного решать самые ответственные задачи, которые выдвигает коммунистическая партия. Знаем как верного ленинца, сквозь всю свою жизнь пронесшего знамя беззаветного служения партии и её центральному комитету во главе с товарищем Леонидом Ильичём Брежневым. Далеко за пределами района известна ваша преданность общему делу, верность ленинским идеалам. Пусть крепнет и процветает наше Советское государство, пусть живёт в веках нерушимое братство народов СССР, да здравствует коммунистическая партия Советского Союза, вдохновитель всех наших побед!».

«Горько!» — весомо добавил первый секретарь.

«Горько…» — негромким эхом отозвался папа невесты. Молодые робко приподнялись из-за стола и тут же опустились обратно.

Тамада дал слово папе номер два. Папа жениха встал, поднял стакан, налитый до краёв, и, в тяжком раздумье, опустил голову. Чувствовалось, что ему легче лишнюю рюмку выпить, чем лишнее слово сказать. Затем перевёл дух, влил в себя полный стакан, икнул и, занюхав рукавом, провозгласил: «Жывить не хуже, ниж мы з мамкою, хай зэмля вам будэ пухом...».

Дружное «горько» заглушило последние слова пожелания. Жених налил себе полный стакан и осушил, не обращая внимания на протесты избранницы.

Кучерявый тоже не терял времени даром. Не снимая маски, он принял на грудь ещё сто пятьдесят, загрызнул малосольным огурцом и потянул свадебное одеяло на себя.

Заглянув в список гостей, саксофонист-тамада безапелляционным тоном заявил: «А сейчас послушаем, что хочет пожелать родителям молодожёнов Василий Петрович Покрывайло, их общий знакомый».

Василий Петрович встал и, высморкавшись на землю, произнёс: «Ну, шо я вам можу сказаты? Шоб вам йылось и пылось, шоб хотилось и моглось!». И тут, как бы на одном с Василием Петровичем дыхании, тамада поставил жирную точку в выступлении гостя:

Дорогие родители молодожёнов!

Итак, наш тост провозглашён:
За ваше счастье и здоровье!
И, помня свадебный закон,
Мы пьём за вас — до дна и стоя!

Гости поднялись и выпили. Не успели они присесть, а тамада уже снова декламировал, с улыбкой глядя сквозь Кукуёвскую маску:

Уважаемые родители молодожёнов!

Казалось бы, не так давно
Вы на своей гуляли свадьбе.
Всё это так, конечно, но…
Года бегут.
Их бег унять бы...

Помолодеть хотя б чуть-чуть!
А впрочем — примиритесь с этим.
Прошли вы вместе славный путь
И вот пришли на свадьбу, к детям.

Друзья, так вспомните сейчас,
Как, обнявшись, встречали зорьки.
Мой тост банален в этот раз:
Родителям молодожёнов — ...горько!

Восьмидесятиголосое «Горько!» сотрясло посёлок Хорошево.

Николай Опанасович обнял супругу за податливую талию и чмокнул в шею.

Папа невесты, в отличие от папы жениха, обнимать спутницу жизни не торопился. Иван Андреевич ждал команды свыше.

Первый секретарь одобрительно кивнул и отвернулся. Папа невесты впился губами в супругу, после чего Порожняк подошёл к целующимся, хлопнул папу по плечу, пожал ему руку, вручил конверт с двадцатью пятью рублями, сделал знак шофёру и, распорядившись не провожать, скрылся за калиткой.

Свадьба набирала обороты. Железная Маска поднял бабушку и дедушку жениха. Пожилая пара, взявшись за руки, ожидала — что же скажет тамада. Железная Маска проникновенно заговорил:

Время незаметно
Вслед за нами мчится, —
Изменяя судьбы,
Изменяя лица.

Походить стараемся
На юношей и девушек.
Вот только превращаемся
В бабушек и в дедушек.

Кажется — взрослеем,
Кажется — мужаем.
А может быть — стареем?
Может быть — ветшаем?

Дети подрастают —
Учатся, влюбляются...
Звёздочки считают —
Внуки появляются.

Маки расцветают...
Жизнь бурлит и пенится.
Внуки подрастают —
И туда же — женятся!

Старость к нам врывается
Напролом — без стука...
Но всё же это здорово —
Быть на свадьбе внуков.

Годы не воротятся.
Это так. Но, право,
Всё же очень хочется
Сплясать на свадьбе правнуков.

Так выпьем же за наших
Любящих и сведущих —
За здоровье бабушек,
За здоровье дедушек!

Акваланговая маска мешала, но Курчавый уже привык.

«Горько бабе с дедом!» — выкрикнул кто-то из-за стола, и гости с радостью подхватили этот озорной свадебный клич. Дед разгладил прокуренные усы, облапил бабку и, к удовольствию своему и присутствующих, выполнил почётную дедовскую миссию.

Не успели дед с бабкой опуститься на свои места, а Железная Маска уже нажал на кнопку магнитофона. Из динамиков полился малиновый звон свадебных колоколов. К тонкоголосым колокольчикам присоединялись васильковые, к васильковым — сиплые, и наконец, ко всему этому перезвону добавился ликующий бой бас-колокола. Кукуиха сбегала к себе в хату и выскочила оттуда с иконой Пресвятой Богородицы. Подняв её над собою, Кукуиха зашагала к молодым. Колокола не смолкали. Бабки и тётки, Бурдолица с мужем, били вовсю поклоны. Казалось: неказистое хозяйское подворье Калюжных с тщательно ухоженным огородом и глинобитным поросячьим хлевом превратилось в Храм.

Расторопный тамада по-жабьи прыгал меж гостями, шлёпая ластами по земле и раздавая жёлтые церковные свечи. Остывала картошка, таял холодец. Колокола смолкли. Откуда-то с высоты, в раскатах тысячеголосого горнего эха, раздался — преобразованный дигитальным ревербератором — неземной голос тамады:

Мы продолжаем семейное вече.
Гаснут слова. Зажигаются свечи.
Снова под сводами храма любви
«Аве Мария» поют соловьи.

Ваша любовь так светла, горяча,
Трепетна и высока — как свеча.
Тихо, таинственно, словно в ночи,
Голос во храме молитвой звучит:

«Дай им, о Боже, добра и согласья,
Здравия дай, защити от напастей,
В счастье и радости жить повели,
Деток здоровеньких им ниспошли,

Неба им чистого, хлеба душистого,
Страсти земной — богатырской, неистовой,
Дай им, о Боже, земную усладу,
Дай на всю жизнь им семейного ладу...».

Проповедь жгуча, как лезвие бритвы.
Тает слеза. Затихает молитва.
Свечи оплыли. Кончается сон,
И оживает старик-Мендельсон!

И вновь грянул марш Мендельсона, на этот раз в записи.

Виталик Калюжный взял невесту на руки и, слегка пошатываясь, понёс на танцевальную площадку. У эстрады Виталик бережно поставил избранницу «на попа». Железная Маска передал невесте закопчённый факел с красной пятиконечной звездой, приобретенный, по случаю в волгоградской командировке. Факел у Курчавого символизировал семейный очаг. Кучерявый торжественно обратился к молодожёнам:

Пусть будет путь ваш — светлый, цельный —
Теплом взаимным окружён.
Вы обрели очаг семейный.
Итак — да будет он зажжён!

Невеста чиркнула спичкой. Факел вспыхнул. Тамада продолжил:

Итак, зажжён очаг семейный.
В нём полыхает чародейный
Огонь двух любящих сердец,
Что слились вместе, наконец.

Он вас согреет в непогоду,
Он чист, как детская ладонь.
Превозмогая все невзгоды,
Храните в очаге огонь!

А если вам придётся туго —
Обида промелькнёт в очах —
Поможет вам сберечь друг друга
Любви пылающий очаг.

Мы поздравляем молодых.
Мы — «за!» — причём двумя руками —
За то, чтоб до волос седых
Горел в них молодости пламень!

Громовое «Горько» перекрыло шквал аплодисментов. Железная Маска внезапно поднял руку, аудитория затихла. Тамада объявил:

«Вот и свадебный бал нам пора открывать,
Сообщить мы об этом хотим.
Право танцы начать, право тон задавать
Представляем сейчас молодым!»

Оркестр под грушей заиграл «Караван». Железная Маска вновь заговорил в микрофон, перекрывая оркестр:

А сейчас я попрошу всех гостей встать из-за стола, взять эту симпатичную пару в круг и помочь им станцевать их первый супружеский и последний холостяцкий танец!

Тамада сбросил ласты и вскочил на эстраду.

…Смолкла труба короля Рафика. И застонал сакс тамады. В этом стоне была боль от потери, тоска по будущему, надежда на прошлое, воспоминания об ушедших днях. Казалось, пылкий влюблённый, а не расторопный лабух-тамада в маске аквалангиста наполняет своим дыханием отзывчивую медь саксофона.

После первого танца молодых тамада спрыгнул со сцены, едва не споткнувшись о чехол от барабана, и принялся обрабатывать, в микрофон, свидетелей:

Уважаемые свидетели!

Вы самыми близкими признаны
И дали подписку свою,
Что быть вам в ответе пожизненно
За новую эту семью.

Мы вас по заслугам отметили.
Ведь дело, товарищи, в том,
Что, прежде всего, вы — свидетели,
А всё остальное — потом!

«Горько свидетелям, а всё остальное — потом!» — гаркнул с эстрады Долговязый.

Гости подхватили призыв.

Бледная, не наштукатуренная барышня (скорей всего, городская) и коренастый, серьёзный хлопец с заячьей губой исполнили требование общественности.

Тамада не иссякал. Теперь он вывел на эстраду полный комплект родителей и подвёл к ним молодожёнов. Стол замер. Глаза старухи Бурдолицы, неизменной закопёрщицы всех хорошевских свадеб, горели: «От же ж дайе цэй жидок! Я такого ще нэ бачыла!».

Железная Маска лукаво взглянул на маму невесты и, тоном, не допускающим возражений, заговорил:

«Глазами нужно нам другими
Взглянуть на тёщу наших дней.
Не шутки плоские, а гимны
Мы создавать должны о ней.

Не зря, трудясь почти полвека,
Один научный институт
Предположил, что человеком
Мужчину сделал тёщин труд.

На ней одной, как мост на сваях,
Любая держится семья.
Она — и кухня домовая,
И курсы кройки и шитья,

Для зятя — счётная машина,
Для дочки — повар и завхоз,
Для внуков — бабушка Арина,
А если надо — Дед Мороз!

На всё она находит силы —
Связать для зятя шарф красивый,
На праздник кур добыть парных,
И всё это без прогрессивки,
Без выходных и отпускных.

И пусть щедра она не слишком,
Но, окажись в прорыве мы —
Безмолвно вытащит сберкнижку
И безвозвратно даст ...взаймы.

Насчёт других планет неясно,
Но твёрдо знаю я одно:
Что, если тёща есть на Марсе,
То жизнь на Марсе есть давно».

Концовки не бывает проще:
Что ж, горько! Жениху и тёще!

«Горько!» — вскричала заинтригованная общественность.

Тамада продолжил братание. И вновь обратился к тёще:

Дорогая Анна Ивановна!

Хороший вам достался зять.
Отличный парень, скажем прямо.
Теперь он станет называть
Вас самым нежным словом: …(?)

Курчавый не договорил куплет до конца, выразительно посмотрел на тёщу и поднёс микрофон к губам жениха. Стол затаил дыхание.

Ну, же, ну! — с надеждой прошептал он Виталику.

— Мама! — неуверенно пробормотала вместо Виталика его избранница.

— Правильно, Виталик! Мама! — гаркнул тамада в микрофон.

Гром аплодисментов был наградой новобрачным за стихи тамады.

А Железная Маска снова не давал покоя уже мало что соображавшему жениху:

Дорогой Виталий!

Даря любовь своей невесте,
Ты, ставший мужем, наконец,
С минуты этой станешь тестя
С любовью величать: …(?)

— Генд-дих Леонович? — неуверенно предположил Виталик.

— Отец! — громко возразил в микрофон тамада и снова поднял руку, давая гостям понять, что аплодировать ещё рано. После чего продолжил своё победное шествие по умам и сердцам хорошевцев:

Всегда живите дружно, вместе.
Да, горько! Жениху и тестю!

Бурдолица только покачивала головой и цокала языком.

А тем временем тамада уже обращался к свекрови:

Дорогая Александра Гарифановна!

Мать жениха, не хмурьте брови.
Что делать? Так уж повелось.
Свекровь! Как много в этом слове
Для сердца женского слилось!

От солнцепёка ль нет спасенья,
Иль от мороза стынет кровь,
Иль в Бангладеш землетрясенье —
Кто виноват во всём? Свекровь!

Так посмеялись мы над теми,
Кто предрассудками живёт.
На самом деле, в этой теме,
По счастью, всё наоборот.

Свекровь! В ней сила и защита!
Она открыта и добра,
Советник по вопросам быта,
Кондитер, повар, медсестра.

Свекровь — швея, посудомойка,
Тепла семейного оплот,
А если надо — ...мухобойка,
Коль сын под мухою придёт.

Недаром, сидя на скамейке,
Поэт шепнул своей жене:
Свекровью дорожить умейте,
С годами — дорожить вдвойне.

С поэтом этим мы согласны
И повторяем вновь и вновь:
Свекрови звание прекрасно,
Итак, да здравствует свекровь!

На этом месте слова тамады, несмотря на поднятую руку, были прерваны овациями восхищённого стола.

Жених принял на грудь ещё сто пятьдесят.

Заглушая гром аплодисментов, Железная Маска выкрикнул в микрофон:

Пусть будут чувства горячи.
Мы ничего не скажем. Только
Сейчас все вместе прокричим:
Свекрови и невестке — горько!

Трудно передать реакцию стола. Дядя жениха из Купянска, шофёр автоколонны, от таких красивых слов упустил из виду выпить, а жена его, кладовщица с сахзавода, с раскаянием вспомнила, как отвергла в юности одноклассника — Толика Лосиевского, писавшего стихи в «Пионерскую Правду».

Дорогая свекровь!

Что я могу ещё сказать —
Не ошибёмся мы ни грамма,
Коль скажем: станет называть
Вас Лена нежным словом: …(?)

— Мама! — спокойно заметила невеста. Опять захлопали, затопали.

Железная Маска не унимался. На сей раз, он обращался к невесте:

Дорогая Лена!

Пусть по щекам от счастья — мокро,
Теперь степенно, без нахрапа,
С минуты этой станешь свёкра
Ты называть с любовью: …(?)

— Папа! — воскликнула Лена и захлопала в ладоши.

Всегда живите дружно, вместе.
Да, горько! Свёкру и невесте!

Николай Опанасович обнял невестку.

Пока гости аплодировали, тамада уже перестраивал ряды участников. В результате родительский коллектив был представлен двумя совершенно новыми парами:

1. Александрой Гарифановной и Анной Ивановной;

2. Николаем Опанасовичем и Иваном Андреевичем.

— Тамада, тамада, а когда же перекрёстное? — суматошилась мама невесты.

Тамада ликующе продолжил братание:

Наши мамы дорогие,
Крепок ваш союз железный.
Быть вам сёстрами отныне.
Горько! — сватьюшкам любезным!

Аплодисменты не стихали, свахи целовались, а отцы понимающе переглядывались. Железная Маска повернул голову к отцам и развёл руками — ничего, мол, не попишешь:

Дорогие наши бати!
Быть вам вместе до конца.
Вы отныне стали братья.
Горько! — молодцам-отцам!

Николай Опанасович и Иван Андреевич пожали друг другу руки и обнялись.

— Когда ж перекрёстное, тамада?!

А тамада снова затеял перестройку в рядах очумевших от счастья родителей.

На этот раз первую пару составили мама жениха и папа невесты. Вторую пару — мама невесты и папа жениха.

Бабушка жениха, напрочь забывшая про инкрустированный поднос, как зачарованная, сидела рядом с притихшей Бурдолицей.

Тамада выходил на вершину свадебного действа:

«С минуты этой вы, сваты,
Друг с другом перешли на «ты».

И в том, что стали вы дружней
И всё идёт удачно,
Залог теченья мирных дней
У наших новобрачных.

На вашем жизненном пути
Не встретится вам скука —
Вас ожидает впереди
Хождение по ...

«Мукам!» — радостно подсказала невеста.

«Не по мукам, а по внукам!» — уточнил тамада, и по столам прокатился смешок. Курчавый продолжил:

...Всё повторится вновь и вновь —
Вас отдых ждёт едва ли.
И вспомнит тёща и свекровь,
Как деточек качали...

Придётся детям помогать —
Стирать пелёнок горку.
А нам осталось прокричать
Сватам, ну, дружно: …

«Горько...» — словно крысы, заворожённые дудочкой крысолова, простонали восторженные гости.

«Хай тоби, жидок, щастыть!» — тихо запричитала бабушка жениха.

Тамада воздел глаза к вечернему небу и торжественно провозгласил:

Теперь в семье объединённой
Пришёл черёд четы влюблённой.
Ну, а что будет, поглядим:
А ну-ка, горько молодым!

На этих словах уквашенный в дупель жених свалился с эстрады в огород, подняв чуть заметное облако пыли.

Молодого отнесли в брачные покои. По дороге жених сладко похрапывал. Тамада сорвал со вспотевшего лица акваланговую маску и с облегчением вздохнул.

Виталик его, кажется, узнал, но, по идее, должен был воспринимать всё как пьяный бред.

12.

Это был успех. Такого ещё не видел посёлок Хорошево. Да что там Хорошево! В самом Киеве, или даже в Москве, не видели люди подобного свадебного действа. Дальше продолжалось без жениха. Тамада попытался поиграть с гостями в «ручеёк». Но какой там ручеёк?! Женщин обуял восторг. Не смолкали выкрики «Браво!». В воздух летели мужнины кепки и пиджаки. И только один гость, в добротном тёмно-синем костюме и чёрном берете, с явным неудовольствием поглядывал на происходящее из-за веранды.

«За тамаду, я хочу выпить за тамаду!» — билась в истерике тётка жениха из Купянска. Курчавый прижал руку к груди и поклонился. Публика радостно взвыла. Курчавый поклонился ещё разок. Мавр сделал своё дело. Мавр должен уходить.

Он уже собирался подняться на эстраду, чтобы долабать свадьбу на саксе, но неожиданно споткнулся о чехол для барабанов. В чехле находился инкрустированный поднос.

Курчавый полетел на землю и больно ударился об угол эстрады. Тамада был уже порядочно вмазанный. Оказавшаяся рядом черноволосая, пышная краля в полупрозрачной блузке помогла тамаде подняться.

13.

Описываемые события — чистейшая правда. Автор лично присутствовал на свадьбе — с перепившимся женихом, пропавшим подносом и первым секретарём обкома — и, вместе со всеми, отравился зельцем, в изобилии имевшимся на праздничном столе. От этого дела автору здорово помогла кружка отвара дубовой коры, поднесенная Александрой Гарифановной лично, под занавес мероприятия.

Справедливости ради необходимо отметить, что ода тёще («Глазами нужно нам другими/взглянуть на тёщу наших дней…»), в отличие от остальных стихотворных текстов, встречающихся в настоящем повествовании, перу тамады не принадлежит и является неизменным сценарным атрибутом любой харьковской свадьбы.

14.

Курчавый поднялся с земли, потёр ушибленную руку и объявил: «Внимание! Давайте поаплодируем нашей невесте! Ей достаётся главный приз сегодняшней свадьбы. Это — поцелуй тамады!». Вмазанный тамада отправился искать невесту, но та была уже в супружеской опочивальне.

«У оркестра перерыв, проветривание зала — перепутав огород с прокуренным «Люксом», выдал в микрофон заливший глаза Рафик и ввернул дежурную шутку: «Дамы могут покурить, кавалеры — посплетничать».

Кто-то включил проигрыватель. Грянули «Брызги шампанского». Тамада с Рафиком не пошли на сей раз в конец стола, а присели на освободившиеся места, где сидели раньше жених и невеста. Там стояли две непочатые бутылки «Белого аиста» и миска бутербродов с красной икрой.

Рафик откупорил бутылку и наполнил фужеры: «Молодец! За тебя!». Курчавый выпил коньяк залпом, запихнул в рот бутерброд и, прикрыв глаза от несказанного кайфа, начал давить во рту икринки — языком о зубы, языком о зубы...

Икринки лопались и превращались во рту в сочное солёное желе.

«Можно вас пригласить? Сейчас — белый танец» — услышал внезапно тамада жаркий женский шёпот над ухом. Это была та самая, черноволосая.

«Вы что — не видите, что я закусываю?!», — отвечал на это тамада. Рафик налил ещё по сотне капель.

«Налейте мне тоже. Я хочу выпить за здоровье тамады», — попросила черноволосая. Рафик свинтил пробку со второго «Аиста» и плеснул даме в стакан. Тамада подцепил вилкой кусочек лимона и уложил на очередной бутерброд. «Будем живы — не помрём» — изрёк он, глупо улыбаясь.

«Здравствуйте, Гена, здравствуйте! Вот уж не думал, что вы можете так квалифицированно исполнять функции массовика-затейника! — услышал вдруг тамада трескучий голос совершенно трезвого гостя с лошадиным лицом. — А также, помимо того, вы, оказывается, профессионально играете на саксофоне...».

«Ты смотри, не дают пожрать по-человечески! Какой ещё Гена? На каком ещё саксофоне?» — возмутился Курчавый.

«Никогда не знал, и даже не подозревал, о вашей способности напиваться до такого состояния, при котором утрачивается способность узнавать своих непосредственных коллег. В таком случае разрешите представиться. Лазарь Львович Лошак. Начальник прокатного отдела института ТужпромНИИпроект, в котором вы имеете честь, на трезвую голову, трудиться».

«А, ТужпромНИИпроект, — заплетающимся языком пролепетал Курчавый, — тогда всё путём. У матросов нет вопросов. Там… это точно… мой брат-близнец… работает. Понятно тебе или не понятно?».

«Послушайте, послушайте — оживился оппонент. — Почему же, в таком случае я узнаю об этом только сейчас? Почему Гена никогда не говорил мне о вашем существовании?».

«А он... А он... Он меня стесняется!», — выдал пьяный в стельку тамада и расплакался.

«Если данная информация соответствует действительности, — продолжил свою мысль гость — и под моим началом трудитесь не вы, а ваш брат, то хотелось бы узнать, молодой человек, как зовут, в таком случае, вас.

«Меня зовут Сеня» — не задумываясь, ответил Курчавый.

15.

В этот вечер тамада набрался так, что, когда автобус, развозивший гостей по домам, остановился, у лесопосадки — по просьбе одной из дам, наш замечательный тамада вызвался проводить даму туда и обратно. По пути в Харьков автобус останавливался ещё несколько раз (давал себя знать испорченный зельц), но тамады в нём уже не было.

Курчавый стоял, покачиваясь, в темноте у лесопосадки, вытягивая правую руку, — будто пытался ухватить тяжёлый справочник по проектированию с книжной полки Лазаря Лошака. У его ног стоял саксофонный футляр и кожаный чемодан со свадебным реквизитом. Трасса была пуста, тамада «голосовал».

Наконец, вдалеке затряслись два огонька. Это мчался в Харьков на свидание с любимой Иван Свыдло — шофёр совхоза «Пролетарий Харьковщины».

16.

Курчавый помнит, как залез в кабину грузовика, как уселся на высокое кожаное сидение. Парнишка-водитель спросил «Куда?», но дальше память отказывается воспроизводить происходившее. Скорее всего, Курчавый не успел назвать место назначения.

Проснулся тамада от холода. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что сидит на гранитных ступеньках Южного вокзала. Рядом — саксофон и свадебный чемодан. «Да... Давненько ты так не нажирался» — сказал себе Курчавый. Страшно болела голова.

Курчавый проверил портмоне. На месте. Пересчитал бабки. Не хватало ровно пяти рублей. Бывают же честные люди — подумал Курчавый о шофёре. Спасибо, аист, спасибо, птица. Он открыл чемодан, достал уведенную со свадьбы бутылку с самогоном и отхлебнул. Потом ещё и ещё. Боль улетучивалась, голова опять пошла кругом. Новоиспеченный Семён, шатаясь, побрёл к стоянке такси.

Ему повезло — очереди на такси не было. Часы на Главпочтамте показывали половину третьего утра. Он завалился в распахнутую дверцу «Волги» с коричневыми шашечками и сказал: «Шеф… это… два счётчи…». Хмурый водитель поинтересовался, куда, и тут до Курчавого доехало, что он не знает.

Нет, он не забыл адрес, по которому, с не столь давних пор, проживал со своей новой супругой.

17.

В этот момент — в час дикого подпития — Курчавый осознал, что не понимает, зачем вот уже полтора года каждый день возвращается с работы в этот дом на Руднева, спит в одной постели с нелюбимой женщиной, играет по воскресеньям в футбол с её сыном и слышит от него: «Ой, до чего же с вами интересно!».

Курчавый пьяно скрипнул зубами и (почему-то!) с радостной уверенностью отчеканил: «Лермонтовская 3, возле бани!».

На Лермонтовской Курчавый рассчитался с водилой, взял чемодан и саксофон. Таксист захлопнул багажник и укатил. Тамада подошёл к знакомому подъезду. В небе мерцали звёзды, из-за общаги политеха выглядывало замусоленное лекало луны. Лицо омывала ночная свежесть.

Он не решился подняться по ступенькам на третий этаж, постучать в дверь и услышать родное, вечно недовольное: «Кто?».

Во-первых, было уже почти три ночи. Во-вторых, он боялся, что дверь ему откроет не она, а какой-нибудь атлет с борцовскими ломаными ушками, в махровой спальной пижаме... Курчавый очень не хотел видеть такое...

Железная Маска надыбал в брюках монетку и пошёл к телефону, на другую сторону улицы.

Сначала к телефону никто не подходил. Потом раздалось тревожное: «Да?».

— Это я, — сказал он.

— Я счастлива, — ответила она.

— Я здесь. Я сейчас зайду.

— Ты пил?

— Это не имеет значения.

— Ты пил.

— Я зайду.

— Иди туда, откуда пришёл.

— Я пришёл отсюда.

— Иди туда, где живёшь.

— Я там не живу.

— А что ты там делаешь?

— Я живу только тобой. Тобой одной.

— Ты не даёшь мне спать.

— Я зайду.

— Трезвого, тебя сюда не тянет.

— Я зайду.

— Уходи.

— Я зайду.

— Хорошо.

18.

Она была в своём синем байковом халате поверх ночнушки, которую он привёз ей из Карагандинской командировки, и в стареньких шлёпанцах из кожзаменителя.

— Зачем ты пришёл?

— Я хочу быть с тобой.

— Иди к ней.

— Я не затем сюда пришёл.

— Уходи.

— Я решил. Я вернулся.

— По пьянке?

— Я решил уже давно.

— Вот пойдёшь к ней, отоспишься...

— И что тогда?

— Тогда и решишь.

— Хорошо.

— А сейчас уходи.

— Никуда я не уйду.

— Я сказала, уходи.

— Хорошо. Я уйду, но сегодня же приду.

— Забирай саксофон.

— Я вернусь.

— И чемодан тоже...

— Не надо...

— Я закажу такси.

— Хорошо...

Через пятнадцать минут Курчавый мчался в таксомоторе в дом на площади Руднева.

Никогда ещё он не испытывал такой радости, направляясь в этот дом, в эту квартиру с розовыми дворцовыми обоями и лепниной на потолках.

Рината не спала.

«Где ты был?» — спросила она.

«Будем живы — не помрём» — рассмеялся в ответ Курчавый.

«Гена, да ты же пьян, как сапожник!» — расплакалась Рината.

«Я не Гена!» — возразил ей Курчавый.

«А кто ты, кто? Алкоголик несчастный!»

«Я Сеня!» — ответил Курчавый и начал устраиваться в кухне на ночлег.

Он проснулся в девять утра. Рината уже ушла. На кухонном столе он нашёл записку: «В синем термосе — горячий кофе, в розовом — чай. Сметана в холодильнике на верхней полке. Кастрюля с курицей на кресле. Я завернула её в одеяло, чтоб не остыла. До встречи. Крепко тебя целую. Твоя Р.».

Он выпил чашечку кофе и позвонил на работу. Попросил оформить ему отгул.

К телефону подошёл Лошак.

Лазарь Львович поинтересовался самочувствием Курчавого.

«Будем живы — не помрём» — ответил подающий надежды инженер.

В тот день Курчавый отлично выспался, дождался Ринату, всё ей объяснил, забрал свой саксофон и поехал жить на Лермонтовскую.

И по сей день благодарен судьбе за то, что всё вышло именно так.